Покончить с тобой/с собой

      Всё. В-с-ë. Совсем. Никакой больше сессии. Куромаку сдал последний экзамен ещё вчера, но до сих пор не мог отойти и ходил по квартире, как привидение, с застывшим лицом. Он никак не мог понять, счастлив он или же в ужасе. Данте, видимо, заметил это, поэтому в последний вечер он отпаивал его чаем с удвоенным усердием. Это в какой-то степени помогало: Куромаку, наконец, начал выходить из прострации. Сознание, бывшее мутным весь день, прояснилось, и отвратительное тягучее чувство тоски постепенно отступило. — Так... мы идём на выставку? – спросил он, сняв очки и начав протирать их уголком рубашки, чтобы не пришлось смотреть в глаза. — На выставку? – моргнул Данте. — Прямо завтра? – с ноткой недоумения в голосе протянул он. — А чего ждать? – вопросом на вопрос ответил Куромаку. — Закроется ещё. Ты ведь сам хотел. — Ну да, но прямо сразу... – он почесал затылок. — Ладно, ты прав. Мы идём на свидание, – почти что промурлыкал Данте. Он сидел вразвалочку боком к столу и подпирал спиной стенку, иногда делая ленивое усилие, чтобы поднять огромную кружку и сделать из неё глоток. — Не называй это так, – отрезал Куромаку, покачав головой. Внутри всё как-то трепетно сжалось; будто бы кто-то добавил в ванильно-розовый суп каплю желчи. — Хорошо, мы просто идём на выставку, – тут же беспрепятственно согласился Данте, покивав головой. — Я возьму билет заранее, – монотонно пробубнил он, водя пальцем по экрану телефона, — и тебе бы тоже посоветовал. — А там будет касса? – поморщился Данте. — Не хочу искать это всё. — Я перешлю тебе ссылку. — Да не надо, – отмахнулся тот, — не хочу с этим возиться. — Понял, – вздохнул Куромаку, — возьму два. — Не-ет, – простонал Данте, разогнувшись из предыдущей позы, — не надо. — Поздно, – он зловеще ухмыльнулся, выключая телефон. — Блин. Я тебе деньги переведу потом. — Хорошо. Хотя знаешь... – Куромаку помялся пару секунд, — можешь не возвращать. Считай, что я вернул тебе долг за перчатки. — Но это подарок. — ... Хотя перчатки, разумеется, стоят существенно дороже-... — Маку, я их подарил. — Эх.

***

— Смотри-ка сюда!       Куромаку пришлось отвлечься от карандашных набросков обнажëнной натуры. Ему, как бывшему студенту-медику, казалось занятным разглядывать их, подмечая про себя ошибки в анатомии или же, напротив, такие мелкие подробности, как, например, сокращающаяся мышца на руке от приподнятого мизинца. Данте потянул его за рукав клетчатой рубашки, увлекая за собой. — Это копии цикла картин «Времена года» Джузеппе Арчимбольдо. Между прочим, довольно талантливо выполненные. Очень интересный художник — он рисовал портреты людей из овощей, – Куромаку перевёл взгляд с картины на своего собеседника — глаза Данте горели. — На самом деле, не только овощей. У него есть картина, изображающая библиотекаря — по-моему, она так и называется, — и человек, изображëнный на ней, как бы состоит из книг. Вот, смотри, это весна, лето, осень, а это зима. — Джузеппе Арчимбольдо... – задумчиво протянул Куромаку, пробуя на вкус новое имя. — Итальянец? — Верно, – кивнул Данте. — Каждая картина цикла символизирует тот или иной человеческий возраст. Весна соотнесена с юностью, лето — с молодостью, осень — со зрелостью и зима — со старостью. При этом фрукты и овощи и прочая растительность на каждой картине характерны для изображëнного времени года. Вообще-то, отличия от оригинала есть: по технике видно. Мазки этого художника более размашистые. Вообще, картины расположены таким образом, что, с какой бы ты не начал, образуется беспрерывный цикл. Как и в жизни — идёт год за годом, и сезоны сменяются один за другим по кругу. — Интересно. — Это вообще довольно обсуждаемая в искусстве тема. Или, вот, например, ещё одна любопытная картина Арчимбольдо — «Рудольф II в образе Вертумна», но я не вижу здесь её копии, – огляделся Данте. — Вертумна?.. — Ах, да, Вертумн — древнеиталийский бог времён года и их даров. Тема картины, можно сказать, созвучна с темой цикла, который мы видим. Портрет настолько понравился императору, что он присвоил художнику дворянский титул. — Ну, это неудивительно, – Куромаку переступил с ноги на ногу. — Я слышал от Пика, что этот император не особо увлекался политикой, зато интересовался искусством и всяческой антинаучной чушью. — Тем не менее, картина пророчила Габсбургам процветание и вечное царствование, поэтому она и вызвала такой восторг, – заключил Данте с торжественным видом. Говорил он вполголоса, чуть наклонившись к его уху, — и по отношению к творчеству этого художника — я вполне его разделяю. — Кстати, о Габсбургах, – оживился Куромаку. — Ты знаком с феноменом «габсбургской челюсти»? — Что-то такое слышал. Расскажешь? – Данте ободряюще дотронулся до его локтя, и Куромаку даже не стал убирать руку. — В результате близкородственных связей в роду Габсбургов появилась такая жутковатая деформация во внешности — чрезмерно развитая, ярко выраженная нижняя челюсть. Если взглянуть на портреты правителей, можно это заметить — она как будто выдвинута вперёд. Но ведь их рисовали преукрашенно, а представь, как это выглядело на самом деле!.. А ведь всё из-за того, что Габсбурги не хотели мешать свою кровь с чужой, – слушая его, Данте делал умилительно умные большие глаза. Как будто бы они хотели сказать: «я буду хоть весь день стоять и слушать, буду смотреть, я всё тебе прощу — только говори, говори! » Закончив рассказ, Куромаку несколько смущëнно всё же отодвинулся от него. Он подозрительно осмотрелся вокруг — людей в зале, как и по всей выставке, было немного. — Я хотел бы посмотреть ещё вон те рисунки гипсовых голов. Материал такой интересный... кажется, сепия? И наброски скульптур. — Давай, – согласно кивнул головой Данте. — Думаю, ты меня не потеряешь. — Я постараюсь, – бросил через плечо Куромаку.       Оставшиеся на выставке люди постепенно растекались кто куда; размеренные перестукивания шагов эхом отдавались в полупустых коридорах здания. Куромаку думал о том, что создание подобных работ требует большого мастерства; под каждой был указан возраст рисовавшего, поражавший воображение каждый раз, когда на табличке возникало число «шестнадцать» или даже «четырнадцать». Куромаку, конечно, зарисовывал мышцы и кости на занятиях в университете, но это всегда давалось ему с трудом — в плане рисования он был криворуким неумельцем. Он бы с удовольствием зарисовал что-нибудь с выставки, умей он это делать должным образом; может, однажды он даже попытается, но пока Куромаку может только достать телефон и включить на нём камеру.       Выставка, в отличие от исторического музея, не была такой же масштабной, поэтому, обойдя всё, они двинулись в сторону гардероба. Одевшись, вышли на улицу; Куромаку — закутанный с ног до головы, Данте — щеголявший без шапки. Его устойчивости низким температурам можно было позавидовать; в какой-то момент Куромаку думал, что он ходит так, чтобы выглядеть круче, но потом понял, что Данте действительно не мёрзнет. От ношения шорт зимой его удерживал скорее не холод, а рамки приличия. С того момента, как они стали соседями, он ни разу не подхватывал даже простуду. Это был какой-то феномен, требующий тщательного изучения. — Немного сумбурная выставка, – промолвил Куромаку, выдыхая облачко пара. — Столько всего в одном месте. — Мне понравилась серия с греческими мифами. И копии, – вставил Данте. — Люблю греческую мифологию.       Куромаку в мифологии, что в греческой, что в итальянской, особо не разбирался. Он бы не признался в этом вслух, но таскать Данте с собой по выставке, хотя он ещё вчера не хотел никуда идти, было ужасно здорово. Он узнавал столько интересных и новых вещей, пока слушал его — слушал вдумчиво и терпеливо, пока Данте не решал, что стоит перейти к следующей картине. За свою насыщенную юность тот приобрёл большой кругозор и мог начать рассуждать практически обо всëм, что видел. Куромаку даже не мог ничего добавить, кроме как выразить заинтересованность техникой художника и материалами, которые он использовал — и это невольно приводило его в восхищение. Точно также как Данте слушал Куромаку, когда ему представлялась возможность — это было вдвойне приятно. В какие-то моменты он даже увлекался настолько, что забывал о неловкости, периодически витающей между ними.       Если и было что-то, что точно нравилось ему в Данте — он умел слушать.       Ледяной воздух обжигал лёгкие. У Арчимбольдо зима выглядит тёплой. В условиях местного климата такое невозможно представить. — Ты знаком с мифом об Аполлоне и Гиацинте? – вдруг спросил Данте, повернув голову к нему. Куромаку покачал головой. — Нет. — Когда мне было шестнадцать лет, я узнал об этой истории и очень долго не мог выкинуть её из головы, – Данте провёл рукой во волосам, слегка взъерошив их. Улыбка, которой он одарил Куромаку, содержала в себе ностальгические нотки чего-то старого, но родного, что приятно хранить в сердце и о чём приятно иногда вспомнить. — Гиацинт был спартанским царевичем. Он был настолько красив, что мог по своей красоте сравниться с богами. Некоторые из них даже водили с ним дружбу. С Аполлоном его связывали особенные отношения. Гиацинт был его любимцем. В общем-то, Аполлон влюблялся не только в женщин. — Чего?! – Куромаку вытаращил глаза и тут же осмотрелся — к его облегчению, в скверике, через который они шли, было пусто. — Не может быть. — Как видишь, греки не осуждали, – добродушно хмыкнул Данте. — Может, как раз поэтому меня так это зацепило — мне казалось, что у нас есть что-то общее... – он ненадолго замолчал, посмотрев куда-то вдаль. — Вот только конец у этой истории совсем не радостный. Аполлон случайно убил Гиацинта во время того, как они соревновались в метании дисков. Он держал его на руках, пока Гиацинт умирал, и жалел о том, что не может умереть вместе с ним. Аполлон так оплакивал его, что из крови его появились цветы. Пурпурные гиацинты, – свет от фонаря отражался в его глазах, и они в вечернем сумраке становились похожими на круглые тёмные озёра. — Ты знаешь, я не мог перестать об этом думать. Потом как-то забыл. А сейчас вот увидел такую композицию на выставке — и вспомнил.       Данте сделал паузу, собираясь с мыслями. Куромаку молча наблюдал, как тени прошлого скользят по его задумчивому лицу — тени чего-то, о чём было известно лишь ему одному. — Аполлон вообще был несчастен в любви, несмотря на то, что был самым красивым богом, – сказал Данте. — И он сам становился причиной несчастья других. Почти все, кого он любил, погибали.       Он замолчал, глядя на серо-рыжее от городского света небо самым кротким и печальным взглядом, который Куромаку когда-либо у него видел. И ему самому вдруг стало отчего-то грустно — так тихо, светло и грустно. — Знаешь, ты совсем не похож на Аполлона, – Данте с любопытством воззрился на него. — Я имею в виду... точно не характером... и ты не делаешь никого несчастным... я не хотел сказать, что ты некрасивый, о боже, – он стукнул себя по лбу, покачав головой, – я просто промолчу, ладно? Извини. Молчу.       С каждым его словом улыбка Данте становилась всё шире и шире. — Я тебя понял, – загадочно ответил он. Печальная задумчивость исчезла с его лица. Куромаку вздохнул с облегчением. — Ага. Я тут, кстати, вспомнил — я рассказывал о Габсбургах — вообще-то, в правящих семьях инцест считался нормой во многих странах. Например, в Египте... – перевёл он тему. Наверное, он был в какой-то степени эгоистом, раз ему было приятно, когда Данте смотрит на него этим внимательным взглядом. Слушая его рассказ, он незаметно для себя приблизился, так, что их плечи соприкасались, пока они выходили на узкую улочку, окружаемую людьми. — ...Не жмись ко мне, – тихо прошипел Куромаку, подталкивая его локтем в бок. — По-моему, никому нет дела, но как скажешь, – произнёс Данте, чуть-чуть отставая. — Не хочешь кофе? Я заплачу.       От такого предложения Куромаку отказаться не смог.

***

      Было слишком много всего. Много — и ничего. Сплошной сумбур, белый шум, гудящий в голове и во всех конечностях. Это был не такой уж насыщенный день. После выставки они действительно пошли пить кофе, хотя был уже вечер — вернее, Куромаку пил, а Данте просто смотрел, как он пьёт. Он уже не пытался вернуть деньги — пришлось мириться с чужой щедростью.       Куромаку опять был весь холодный. Дома он пытался отогреть руки кружкой с чаем, но это оказалось абсолютно бесполезным занятием. Ему надо завязывать с кофе. Совсем. Но ему так нравилось растягивать его, глоток за глотком, обжигая язык. Так вдруг явственно прояснялись мысли. Не нравилось, как тряслись руки. Кофе не грел — это была лишь временная иллюзия. Дурацкая привычка, пережиток прошлого.       И он устал. Как же он устал. — Вот что, – сказал Данте, сидящий, по обыкновению, напротив него. За какой-то короткий срок эти долгие чаепития на кухне стали для них нормой, если не традицией, — тебе нужно отдохнуть. Капитально. — Не знаю, – с сомнением произнёс Куромаку, пощëлкивая пальцем по ручке кружки. — Я думаю, что почитать будет хорошо. Сменю вид деятельности. Я достаточно расслабляюсь в последнее время. Даже слишком. — Снова пособия? – приподнял бровь Данте. — Отложи их. Хотя бы на пару дней. У тебя ведь для занятий всё заготовлено заранее. — Ты негативно влияешь на мою работоспособность, – вздохнул он, потирая лоб. — И я не могу бесконечно отдыхать. Мне просто не хватит средств, чтобы, извини, дожить до конца этого года. — Пару дней, Маку. Кроме того, в случае чего, я могу помочь. — О нет, – решительно замотал головой Куромаку, – не стоит. Мне будет очень неудобно. Я действительно выделяю на развлечения больше времени в этом году, чем нужно. Я целый день сегодня отдыхаю. И так на выставку уже сходил... — Ты жалеешь об этом? – спросил Данте. — Нет, что ты! – испуганно промямлил Куромаку, подумав, что он обидел его. — Просто я... ну... мне нужно работать.       Просто он боялся, что что-нибудь не учёл, поэтому отступаться от плана — это очень рискованный шаг. А план состоит в том, чтобы постоянно совершенствовать свои знания, ведь только так он сможет оставаться лучшим на курсе и не беспокоиться за прохождение дальнейшего материала. Когда он знает всё наперед, он может больше времени уделять работе. А работа должна быть сделана качественно и в любое удобное для клиента время — иначе за что ещё его, простого студента, будут нанимать в репетиторы? — У тебя ведь был ученик утром. — Ну да, но... — Ты всё успеваешь, – заверил его Данте, вставая с насиженного места и отодвигая кружку подальше от края стола. — У меня есть идея.       Он протянул Куромаку руку, сделав завлекающий жест. Куромаку машинально встал со стула, но ничего не предпринял, недоверчиво смотря на него. — Допустим?.. — Пойдём поваляемся, – он легонько обхватил его запястье и потянул за собой, намереваясь вывести Куромаку из кухни. — Чего?.. – он зашагал за ним, увлечённый, пытаясь поправить съехавшие набекрень очки.       Он хотел было воспротивиться, но, ведомый за руку, вдруг понял, что не хочет. Это открытие удивило его, и он на ходу притормозил, когда они уже оказались в комнате Данте. В голову ударило резкое смущение. Испугавшись себя же самого, он выкрутил свою руку из чужой и остановился у края дивана. — Что ты... собираешься делать? – настороженно спросил он, с пылающим от жара лицом неловко потирая кончик носа. Данте умилëнно посмотрел на него. — Лежать, – сказав это, он с наидовольнейшим видом бухнулся на диван и, закинув руки за голову, прикрыл глаза. Куромаку, ещё не успев отойти от предыдущей волны чувств, недоуменно воззрился на него. — ...Лежать? – он осторожно присел на краешек дивана, не сводя с Данте взгляда. — Ну да.       Несколько секунд они провели в молчании, а затем Данте открыл один глаз и, увидев Куромаку, застывшего в неуверенности, похлопал рядом с собой по покрывалу. Не проронив ни слова, он забрался на диван с ногами и в гробовой тишине аккуратно прилёг рядом, скрестив руки на груди. Куромаку скосил взгляд в сторону Данте. Тот лежал в прежнем положении, и грудь его размеренно вздымалась и опускалась в такт дыханию. Примерно с минуту Куромаку не предпринимал никаких действий, уместившись на диване так, чтобы в любой момент напряжëнные конечности могли помочь ему подняться и найти путь к отступлению. Лечь на чужую кровать, чтобы тебе сделали массаж, потому что этого требует твоя спина — это одно. Лечь на чужую кровать, потому что этого требует душа — совсем другое. Куромаку поджал губы. Справиться с собой бывает не так уж и просто. — Так... – неуверенно проговорил он. — Мы просто... лежим? — Сними очки, неудобно же, – вместо ответа молвил Данте, жестом указав на табуретку рядом с диваном, по-прежнему не размыкая век. Куромаку немного нехотя снял их и отложил в сторону. — И... всë?       Тот, не открывая глаз, приподнял одну руку, сделав подзывающий жест. Куромаку, повернувший голову в его сторону, с опаской замер. — Иди сюда, – проговорил Данте, слегка пошевелившись и поворачиваясь на бок, лицом к нему. Куромаку близоруко сощурился, не до конца веря в то, что то, что происходит, происходит с ним на самом деле. Наверное, как-то так он и чувствовал себя весь последний месяц.       Ладно. В том, чтобы полежать рядом, нет ничего криминального, верно? Ничего плохого. — Только не делай... ничего странного, – пробурчал он, переползая чуть-чуть поближе. Он остановился дальше, чем показал Данте, и подумал, что этого вполне достаточно, однако теперь уже сам Данте придвинулся к нему вплотную, перекинув через него руку. Куромаку был так изумлëн, что, распахнув широко глаза, даже не шевелился, однако ему казалось, что его лицо и шея превратились в озеро раскалëнной лавы. Он смущëнно кашлянул. Данте в ответ только удовлетворëнно ткнулся носом в его плечо и прижался к нему ещё теснее.       Куромаку не краснеет. Никогда не краснеет. Никогда. Никогда. Никогда. — Ты в порядке? – проговорил Данте, зыркнув на него снизу вверх. Куромаку окинул того растерянным взглядом. — Хэй, – сказал он вдруг, посмотрев на него с хитринкой в глазах, — ты покраснел.       Чëрт. Всё-таки это совсем не медицинская процедура. — Да не может такого быть, – отмахнулся Куромаку, старательно отворачиваясь от чужого внимательного взгляда. — Тебе некомфортно? – Данте чуть-чуть отстранился, убрав с него руку, — Только скажи. — Господи, опять ты со своим комфортом, – он закатил глаза. — Какая вообще... разница?       Выражение лица Данте подсказало ему, что он сморозил неслыханную дурость. Впрочем, до него и самого уже начало доходить, что его вопрос был очень, очень странным — учитывая то, в каком положении они находятся, или, если быть точнее, лежат. — Потому что я не хочу тебя заставлять, это же... неправильно, – нашёлся Данте. — И если тебе неприятно то, что я делаю, тебе лучше говорить об этом. Или... ты всё это делаешь против воли? — Ну-... — Я поторопился? Это очень важно, и я не хочу, чтобы тебе было плохо от того, что я делаю... — Данте, Данте, – Куромаку прервал поток красноречия, прикрыв ладонью чужой рот. Он сделал это неосознанно, и, осознав, тут же отложил руку. Он повернулся: Данте выглядел удивлённым. — Со мной всё нормально. Если бы мне было противно, я бы не стал терпеть. У меня же должно быть хоть какое-то чувство собственного достоинства, в конце-то концов!       Они лежали рядом, Данте — положив руки на живот, Куромаку — вытянув их по швам. Оба смотрели в потолок, не решаясь взглянуть друг на друга. Было в этом моменте что-то такое, что могло разрушить равновесие в любой момент, и никто не решался дотронуться до него первым. — Так тебе... нравится? – уточнил Данте уже теперь как всегда спокойным голосом, каким Куромаку привык его слышать. — В том-то и дело, что нравится, – вздохнул Куромаку, закрывая глаза. — А я не могу понять, какого чëрта.       С минуту они лежали в тишине. Он на ощупь нашёл руку Данте, слегка сжал её — не то чтобы он сам в этом нуждался, но, несмотря на это, он чувствовал, что это будет правильнее всего, — и получил ответ: мягкое поглаживание. Нарушенный контакт был снова восстановлен: они вновь говорили на одном языке.       А может, для Данте всё это было не так. Может, всё было так сложно только для него — а для Данте всё было проще пареной репы? И он зря старается? — Могу я тебя попросить? – спрашивает невидимый для него Данте со стороны. — Рассказать, как ты себя вообще чувствуешь.       Куромаку сосредотачивается. В этот раз он не должен облажаться. Он должен попытаться объяснить. — Для меня всё это, – он делает паузу, чтобы правильнее закончить предложение, потому что «всё это» – понятие, имеющее весьма размытые границы, – не совсем понятно. Я не привык, чтобы со мной так... чтобы я... я просто не знаю, что мне делать. Я как будто какой-то не такой. Сам не свой.       Данте молча слушал, не перебивая, и продолжал поглаживать его руку. — Это сложно объяснить, – сбивчиво говорил Куромаку. — Некоторые вещи кажутся мне странными, и я даже не понимаю, зачем они. В том числе и те, которые ты делаешь. Но ты же просто пробуешь?.. Я дал на это согласие, так что всё нормально. Должно быть. Я не знаю, почему я себя так веду, – заключил он, чувствуя, как, наконец, выравнивается его дыхание. Когда он не видел Данте, это было проще — он и сам не знал, отчего. И это уже не казалось таким глупым и постыдным — говорить всё, что копилось у тебя на сердце и на языке.       С Данте он делал то, чего ни с кем больше не делал. Он становился тем, кем никогда не был, или, по крайней мере, не должен был быть. Никогда. — Ничего, я понимаю, – медленно произнёс Данте немного погодя. — Тебе непросто сейчас. Но мы со всем разберёмся.       Их разговор, незаметно пересекший в мирное русло, постепенно развеял всё то неприятное, что тёмным недобрым облаком распространялось вокруг. Куромаку, высвободив чужую ладонь, переместил занятую руку чуть выше, просунув её под шеей Данте и неловко положив её тому на плечо. Будто бы он ему приятель какой или товарищ. Он не смотрел, будто боялся чего-то, как маленький ребёнок старательно жмурит ночью глаза, боясь в собственной комнате увидеть в темноте монстра. Можно представить, что это то же самое, что и массаж — физическое взаимодействие, направленное на исцеление болезней тела. Он же бывший студент-медик — он видел всякое. В каком-то смысле так оно и было, но... в чём тогда соль? Это нечто другое. Нечто иное, нечто более сокровенное. Что-то на уровне поцелуев, наверное? Что-то выше этого? Он не разбирается. Они и целовались-то от силы пару раз. Они... целовались. Уже само по себе звучит как абсурд.       Данте ворочается, переворачиваясь на бок, заставив Куромаку согнуть руку под его шеей в локте, чтобы всё ещё мочь касаться его (отмечено: снова это желание), и обнимает его. Куромаку не знает, что говорить — да и уместны ли слова? — так что просто прячет взгляд в чужом плече. Это странно. Он столько убеждал себя, что это странно, чтобы намеренно не успеть дойти до мысли о том, что ему хорошо.       От Данте веяло уютом и зелёным чаем. Куромаку думал, что, наверное, не так уж это и нелепо — вот так просто лежать и обниматься. По правде говоря, ему вообще расхотелось думать. Иногда он думал слишком много. И он уже начал от этого уставать. — Всё-таки называть меня «danna» было весьма опрометчиво с твоей стороны, – пробормотал он, рассеянно ощупывая пальцами пространство между лопаток Данте. — «Муженёк»? Серьёзно? — Не удержался, – с ноткой сожаления, но скорее играючи, произнёс Данте. — Ты издеваешься. — Извини. — Я сам виноват, – вздохнул Куромаку. — Боже, это просто нечто, я бы никогда не подумал, что что ты и я... вот так...ну ты понял. Это звучало ужасно. Прости. — Всё хорошо, – Данте гладит его спину широкой ладонью, и пригревшийся Куромаку дёргается от неожиданности. — Извини, мне перестать? — Нормально, – чуть натянуто ответил он. — Только щекотать меня не надо. Я этого терпеть не могу. — Точно нормально? — Да бога ради... — Всë, всё, понял, – поспешно отозвался Данте. Под его поглаживаниями Куромаку чувствовал себя уличным котёнком, которого только что подобрали, накормили, обогрели, а теперь пытаются приручить. И он был таким же: въерошенным, неловким, слеповатым и беспомощным. Вроде бы взрослый человек, а говорит какую-то сплошную ерунду. И всё же он здесь, лежит рядом с Данте, пока тот обнимает его — жизнь такая странная штука. Когда это вообще началось? — Если бы не танго, ничего бы не было, – пробурчал Куромаку, отвечая на свой же про себя заданный вопрос. — О да, – многозначительно покачал головой Данте, и улыбка его стала шире. — Это было знаменательно. — Это было позорно, – простонал он, закрывая скривившееся лицо свободной от обьятий рукой. — Я удивлён, как я вообще не упал... как мы не упали! Я ведь никогда до этого не пил! — Я догадался, – к удивлению и смущению Куромаку, ответил Данте, ухмыльнувшись. — Но ты, – он ласково отстранил его от себя, всмотревшись в его лицо — глупое, раскрасневшееся лицо, — ты двигался великолепно. — Перестань, не поощряй пьянство, – пробормотал он, нахмурившись. Данте, хмыкнув, снова придвинул его к себе, удобно устроив свой колючий подбородок на его лбу.       Нет, не танго. Всё началось гораздо раньше, когда он только увидел Данте в своей комнате в общежитии и понял, что их первая встреча отныне перестанет быть вынужденным знакомством на один день. Между ними всегда происходило что-то странное. Нужен был лишь какой-то толчок, чтобы всё запустить — и танец стал этим толчком. Спичкой, от которой вспыхнула его душа, облитая бензином. Куромаку весь подобрался и поджал пальцы на ногах, вспомнив, что они вытворяли там, в той душной комнате.       Ведь суть танго — это страсть. Разгорающееся пламя, неутоляемый голод, вечная жажда большего... Его тренер всегда говорил ему, что он сдерживает себя. Что он слишком закрыт для этого танца, хотя все движения отточены и выучены наизусть. Интересно, что бы он сказал ему, увидев это самое танго?       Впрочем, хорошо, что он его никогда не увидит. — Знаешь, – тихо проговорил он, как будто вовсе и не хотел, чтобы Данте его услышал, хотя эти слова были обращены именно к нему, и он знал, что Данте внимательно его слушает, — я же думал об этом. Всё время. И ты...ну...привлёк моё внимание. Тогда. — Не ты один, – сообщил ему Данте таким же тихим голосом. — Правда? – Куромаку захлопал ресницами. — Правда.       И вдруг, на несколько мгновений, ему стало так легко, так свободно, будто бы он находился не в кольце чужих объятий, а где-то на вершине самой высокой горы, откуда видно было весь мир — и откуда всё становилось таким кристально ясным, таким простым, что беспокоиться было больше просто не о чем. А затем он вернулся в реальность, где его поджидала едкая, наглая змея-мысль, вцепившаяся в него сразу, как только появилась возможность. Куромаку заворочался, обеспокоенный. — Не знаю уж...не понимаю, – сказал он, не зная, стоит ли продолжать. — Чем я мог тебе... приглянуться.       Он готов был найти десятки синонимов слову «нравиться», лишь бы не произносить его вслух. Это тупик для него; Куромаку испытывал перед этим фактом какой-то благоговейный ужас, хотя теперь, в нынешнем его положении, трудно отрицать, что это действительно так. Забавно — он, нетактильный, готов был позволить сделать себе массаж, но не мог произнести одно-единственное слово. Раньше, когда всё это казалось бредом сумасшедшего, это было легко: Куромаку всегда говорил об этом с той безжалостной, насмешливой интонацией, с которой он мог поставить на место однокурсника, который пытался умничать, школьника, которому он преподавал, с которой он говорил о гомосексуалистах... раньше. Последний раз, когда он это сказал, закончился так себе. О, Данте на его месте определëнно повёл бы себя совсем по-другому. Он был мастером в подобных разговорах.       Данте снова отлип от него, на этот раз для того, чтобы взглянуть ему прямо в глаза — проницательно, но мягко, как он это умел. С нежностью, напомнил себе Куромаку, судорожно сглотнув. — Тобой, – сказал Данте уверенно, протянув руку к его лицу и очертив бровь большим пальцем, – в тебе столько разных черт, и я так радуюсь, когда представляется возможность узнать тебя с ещё одной стороны. Ты... бесконечно интересен. — Даже с плохой? – недоверчиво спросил Куромаку с нарастающим трепетом в груди. — С любой, – подтвердил Данте серьёзно. — У всех у нас есть свои странности. Это и делает нас людьми. Знаешь, – сказал он вдруг с ноткой восхищения в голосе, — у тебя очень красивые глаза.       Куромаку настороженно замер, борясь с желанием смущëнно отвернуться. — Они же серые, – нашёлся он, набросив на свою речь скучающий тон, не взирая на то, что Данте, положив ладонь ему на щëку, рассматривал его с такой... заботливой привязанностью, да. — Не просто серые, – невозмутимо возразил тот. — Они — как пасмурное небо перед грозой, как первый снег, как утренний туман, как горы с белыми снежными шапками вдалеке, на горизонте, сокрытые дымкой... — Всё-всë, я понял, – прервал его Куромаку, испугавшись поэта-романтика, который проснулся в Данте ни с того ни с сего. — Белые шапки — это такой тонкий намёк на то, что я седой? – добавил он со смешком, всё же смягчившись. — Не такой уж и седой, – громогласно рассмеялся Данте, взъерошив его волосы, — и очень даже симпатичный.       Он, чуть прищурившись, разглядывал Куромаку ещё несколько секунд, а затем звонко поцеловал его в нос. Куромаку на миг зажмурился, а Данте снова рассмеялся, но уже тише. — Прости, я не спросил, – немного погодя произнёс он слегка виновато. — Да, – туповатым растерянным голосом подтвердил Куромаку, машинально потрогав нос кончиком пальца. — Не спросил.       Возможно, он никогда не поймёт этой сферы. Поцелуи были таким большим событием, и каждый раз, когда ему доводилось пережить его, он чувствовал ярчайшие вспышки эмоций, и никогда нельзя было угадать, какие именно эмоции это будут на этот раз. Он даже думал про себя иногда, что неплохо держится, учитывая то, что до этого года ему и за руки-то не доводилось ни с кем держаться. Но до этого года у него также не возникало желания броситься кому-то на шею или вообще трогать кого-то без видимой причины; он не очень-то жаловал всяческие нежности. Данте был исключением из правил.       Куромаку вдруг отчётливо осознал, как ему надоело себя жалеть. — Я тут подумал... – он сделал вдох и выдох, а затем продолжил, стараясь говорить как можно медленнее и разборчивее. Получалось не очень. — Я согласен. На отношения. Можно попробовать. — О, – Данте вскинул брови. В глазах его будто бы замерцали огоньки. — Ты уверен? — Угу, – как можно тише ответил он, ткнувшись носом куда-то в шею Данте. — Тогда... я рад, – послышалось сверху. Куромаку чувствовал, как размеренно бьётся под кожей его пульс, как движется его челюсть, когда он говорит — и это казалось ему до боли интимным. Он снова промычал что-то одобрительное в ответ. Данте обнял его крепче.       Теперь, наверное, станет попроще. Хотя какая вообще разница? Ему тепло, и он мог бы пролежать так ещё целую вечность, а может, и две, если бы была такая возможность. Всё-таки, думал Куромаку, опуская тяжёлые веки, методы Данте по расслаблению, какими бы странными они не были, работают — а большего и не требуется.