Покончить с тобой/с собой

      Куромаку вздрогнул от звякнувшего в телефоне уведомления. Писала сестра: «Привет» «Тут недавно подслушала, как мампап громко ругались за стенкой и говорили что-то про тебя. Хотят до тебя добраться или что-то в духе того. В общем, я не уверена, по какому поводу, но ничего хорошего не жди»       Куромаку пролистал новые сообщения и нахмурился. Словно почувствовав его реакцию, Николь прислала грустный смайлик. «Понял.» – быстро напечатал он, в спешке убирая телефон нервно подëргивающимися руками, с натянутой вежливостью обращаясь к кассиру: — Да, по карте, пожалуйста.       Куромаку расплатился и торопливо вышел из магазина, тщательно пытаясь игнорировать все дурные мысли, которые тут же хлынули в голову буйным шквалом. У него и так постоянно случается нервный тик — не хватало ещё плохих новостей. Если бы его руки не были бы заняты пакетом, он бы, вероятнее всего, схватился за голову.       Всю предыдущую ночь и это утро он провёл в квартире один; Данте уехал к тёте накануне вечером, а кроме него составлять компанию Куромаку было некому. Ему не хотелось этого признавать, тем более, что Данте предупредил его, и он беспрепятственно отпустил того, и вообще, Данте не обязан спрашивать у него разрешения, но он все-таки предпочёл не быть в одиночестве. Даже несмотря на то, что они спали в разных комнатах... обычно спали в разных комнатах, а ночью — всегда, напомнил он себе, не сбавляя шаг, — так или иначе, с Данте квартира выглядела светлее и теплее, а уходя, он будто утягивал из неё за собой весь уют, предоставляя пространство холодному скептицизму Куромаку. Находиться там одному было... удручающе. Он никогда не боялся одиночества, да и сейчас не боится, но желание вернуть Данте немедленно было очень настойчивым. Куромаку нахмурился, пытаясь достать ключи со дна пакета, стоя под козырьком подъезда. В его желаниях порой проскальзывают собственнические нотки. Пунктик, отмеченный в его голове красной ручкой, совсем свежая, жирными буквами сделанная запись: присутствие Данте переворачивает всё с ног на голову, но его отсутствие в тысячу раз хуже.       Закрыт был только верхний замок — значит, Данте уже вернулся. Куромаку провернул ключ и открыл дверь. На первый взгляд, пусто, однако у порога стоят ботинки Данте — значит, он здесь. У Куромаку аж от сердца отлегло. Он поставил пакет на пол, снял обувь и только после этого негромко крикнул: — Данте? — Ага, я тут, – незамедлительно раздалось в ответ. — В ванной.       Куромаку бросил недоверчивый взгляд на дверь. Она была прикрыта, но не на защёлку — так, чтобы можно было войти. —... А, хорошо, – бросил он, отведя взгляд от двери и направив своё внимание на покупки.       Он присел на корточки, чтобы разобрать вещи, и, как по волшебству, в этот момент телефон его снова звякнул. Куромаку одолело плохое предчувствие. В груди предательски тревожно заныло, и беспокойство это усиливалось с каждой секундой, проведённой в неведении, пока он силился игнорировать звенящий мобильник. Ему казалось, что этот звук, сделавшийся отчего-то таким невыносимо громким, влетая в его уши, поглощал его целиком. Наконец он не выдержал и, несколько резко вытащив телефон из кармана, включил его. Включил — и тут же выключил, увидев, кто же ему написал. Сознание будто пронзило молнией. Куромаку отложил телефон в сторону дрожащей рукой, делая несколько глубоких и медленных вдохов и выдохов в попытке успокоиться. Так. Данте говорил ему, что нужно делать в таких ситуациях. Дышать. Но ему не устоять от любопытства, и через несколько секунд он уже лезет в мобильник снова; Куромаку судорожно водит пальцем по экрану, листая недавние сообщения. Издав полузадушенный отчаянный вздох, он прислоняет ладонь ко лбу и с усилием трëт. Данте. Ему нужен Данте. Прямо сейчас.       Видимо, покупкам придётся подождать. Он встаёт и подходит к двери в ванную, по-прежнему закрытой. За ней тихо: не слышно ни шороха полотенца, ни шума воды. На секунду бушующую тревогу сменяет недоумение. Что он там вообще делает?.. — Ты долго? – спросил он, нерешительно постучавшись. — Мне кое-что нужно. — Заходи, там открыто, – раздаётся из-за двери. Уклончивый ответ смущает его всего пару секунд и совсем не останавливает его перед тем, чтобы зайти.       Ванная встречает его жарким густым паром — он на несколько мгновений слепнет, так как в очках всё вокруг покрывается белым туманом, и дыхание перехватывает от резкой смены температуры; затем, когда предметы вокруг снова начинают приобретать ясность, он, прищурившись, пытается различить в этой белой мгле Данте. — Кхм, извини, конечно, но ты где вообще? Что ты тут... – он замолкает с приоткрытым ртом, и уже через мгновение, перестав стоять столбом, с каким-то жалким писком срывает с себя очки и прикрывает глаза ладонью, отвернувшись в сторону.       Данте развалился в ванной, заполненной водой, по-хозяйски закинув одну ногу на бортик. Ванна была ему в самый раз; лицо его, розовое и разомлевшее от тепла, имело крайне довольный и безмятежный вид. По воде кое-где проплывали клочки белоснежной мыльной пены, однако её было недостаточно, чтобы скрывать всё его тело. И он был абсолютно голый. Конечно, он голый, гений, он же в воде, и всё-таки какого хрена? ...Да уж, увиденное зрелище точно запомнится ему надолго. Зато всю тревогу как ветром сдуло: вместо неё по всему телу разливалось пьянящее смущение. Он даже поначалу забыл, для чего вообще сюда зашёл. — ТЫ... – он прерывисто дышит, надеясь, что это не сильно видно и слышно по его голосу; из них двоих проблемами со зрением страдал только Куромаку, что не играло ему на руку, а вот слух у обоих был отличный. —...ЗАЧЕМ меня впустил вообще? Сказал бы сразу, что... – слова спутались на языке, неловко застревая во рту, не находя выхода, — моешься... ох... дверь закрывать надо! — Да ладно, – хмыкнул Данте, поглядывая на него миролюбиво из-под взъерошенных густых бровей, — что в этом такого? Ты же мой парень.       Куромаку полностью зарылся лицом в ладонях. Статус «парня» был для него совершенно в новинку. Он ещё не успел привыкнуть к этому. Звучит так... официально, хотя и не в его стиле. В его стиле было бы «мой молодой человек». Чтобы можно было судить по всей строгости. Но как можно кого-то судить по всей строгости, если этот кто-то лежит обнажённым в ванне в этакой картинной позе? О нет, это определённо слишком для него.       Куромаку медленно отрывает руки от лица и открывает глаза, избегая неосторожных взглядов. Нет, он не будет туда смотреть. Он устраивается на полу, напротив Данте, чтобы обзор открывался только на его переднюю часть — лицо и кусочек груди. Достаточно прилично, чтобы можно было вести адекватные — и капельку меланхоличные — беседы. — Так чего ты хотел? – спросил Данте, слегка взбаламутив рукой поверхность воды.       Надо признать, что Куромаку не ошибся — присутствие Данте действительно работало. Правда, не совсем тем путём, которым он ожидал. Он чуть не забыл, зачем вообще оказался здесь. — Родители хотят поговорить со мной, – с тяжёлым вздохом сказал он, бесцельно перебирая пальцами рук. — Лично. — Да ну, – Данте даже встрепенулся, слегка приподнявшись с места. — Тебе написали? Когда? — Буквально только что, – пробубнил Куромаку, устремив взгляд в пол. — Мать. Никаких угроз с её стороны не было. Отец молчит, но она утверждает, что это их общее решение. — Это уже неплохо, – справедливо рассудил Данте. — Это не означает, что они не планируют попытаться запереть меня, – вяло ответил он. — Я бы не хотел возвращаться туда, и тем не менее... есть некоторые вещи, которые мне хотелось бы забрать, и, возможно, у меня есть шанс договориться... – он прервался и снова тяжко вздохнул. — В общем... что думаешь? — Что я думаю? – переспросил Данте. — Думаю, что всё это очень неестественно. Поясню: ты уже взрослый парень, которому давно больше восемнадцати и который уже продолжительное время живёт один — в плане, не с родителями! — и зарабатывает на жизнь самостоятельно. И если эти люди всерьёз строят коварные козни для того, чтобы попытаться заманить тебя домой, а затем запереть, хотя ты в их опеке уже даже не нуждаешься — это, мягко говоря... нездорово. Взрослые люди не должны решать проблемы так. Поэтому я хочу верить на их минимальное здравомыслие и на то, что они действительно хотят именно поговорить. В противном же случае... – он поморщился — его расслабленное порозовевшее от жара лицо исказила непередаваемая гримаса. — Я хочу сказать, что понимаю твои опасения, учитывая то, что они с тобой делали. — Это-то да, но... что мне в таком случае делать? – растерянно спросил Куромаку, подняв глаза и встретившись с серьёзным взглядом Данте. — Я не хочу ехать, но я всё ещё виноват перед ними. И перед Николь. Я хочу извиниться. Хочу забыть про всю эту ситуацию.       Он бы очень хотел забыть. Забыть о родителях, о далёкой крыше, о кошмарах, которые ему снятся. Он бы хотел просто отпустить всё это. Кроме Данте. Его, пожалуй... можно оставить. — Ты должен осознать одну вещь, – медленно произнёс тот, запрокинув голову и положив её на бортик ванны. — Ты, может быть, в чём-то и виноват, но по сравнению с тем, как перед тобой виноваты они — это очень мало. Ты думаешь только о своей вине и не хочешь замечать их, хотя вполне очевидно, что ты злишься на них. — Ну... – слова Данте поставили его в тупик. У него и раньше проскальзывали размышления о несправедливости происходящего с ним, но он не говорил с собой об этом напрямую. Наверное, потому что избегал думать о таком. Запрещал допускать мысль о том, что он сердится. — Это всё уже произошло и было. Глупо на это злиться. — Ты так говоришь, – он с медлительностью сытой кошки развернулся к Куромаку всем корпусом, изучая его добродушным взглядом. Таким, что спорить с человеком с подобными глазами было бы пустой тратой времени.— Но ведь ты так не думаешь. И, между прочим, совсем не глупо. Ты имеешь полное право на злость. Здесь нечего стыдиться. Признание своих чувств таковыми, какие они есть — это первый шаг на пути к прощению. Но это уже следующий этап. Пока что не думай об этом. Сейчас — позволь себе злиться. Позволь себе это почувствовать.       Потупившись, Куромаку сжал кулаки и резко выдохнул. — Ладно, – сказал он дрогнувшим голосом, прикрыв глаза. — Да, пожалуй, злюсь. — Вот так, – кивнул Данте. — Это может быть непросто, но ты движешься в верном направлении.       После того, как Данте сказал это, он замолчал, и наступила пауза. Куромаку весь подобрался, обняв колени руками. Он вдруг вновь почувствовал себя маленьким мальчиком. Ребёнком, который не понимал, за что его наказывают. В горле закопошилось неприятное чувство горечи. — А можно... я тут позлюсь? – робко поинтересовался он. — С тобой. — Конечно, – Данте успокаивающе улыбнулся ему. Секундная пауза. — Только вот...вода остывает... тебя предупредить, когда я буду вылезать?.. Раз уж у тебя такая реакция на... — Да господи боже!..

***

— Нас добавили в какой-то чат, – отметил Куромаку, проверяя телефон во время очередного их общего с Данте чаепития. — Что за чат? – поинтересовался тот, через стол наклоняясь на его половину, чтобы посмотреть поближе.       Куромаку развернул телефон экраном в его сторону. Там был открыт мессенджер с недавно созданной группой, название которой гласило: «Общажные феечки Винкс и два земплекопа». Данте улыбнулся. — Это кто такой остроумный? — Догадайся, – Куромаку ткнул пальцем в надпись «Вару создал группу». — Два землекопа — это мы? – хмыкнул Данте. — Почему не деда? — Вот сам у него и спрашивай, – фыркнул он, попутно уже набирая сообщение. «С какой целью была создана группа? » «Чтоб ты спросил», – пришёл незамедлительный ответ. «Мы решили что это странно что у еас общего чата нет, решили сделать», – написал Феликс. Краем глаза Куромаку заметил, что Данте вошёл в сеть, но ничего не пишет. Он поднял голову, чтобы проверить — так и есть: он тоже читает этот чат.       Куромаку уже начал было набирать новое сообщение, как Данте спросил: — Ты исправляешь ошибки в словах и запятых? – услышав это, он стёр всё, что только что написал. Данте добро усмехнулся. — Так и знал. — Всë-то ты знаешь. «У предков Ромео есть целый загородный коттедж, и там в ближайшее время совсем никого не будет, понимаете намёк :D?» «Типа туса? » – Пик. «Новый год? » «ТОЛЬКЛ ХОТЕЛ НАПИСАТБ, У НАС МЕНДАЛТНАЯ СВЯЗЬ ХАХАХАХХА » — не отставал Вару. Куромаку поморщился, но воздержался от того, чтобы начать исправлять все его опечатки. «А Ромео знает хотя бы, что вы собираетесь делать с его коттеджем?» – написал он. «Так предложение от него и поступило, как я понимаю», – отозвался Пик. «Всё верно», – наконец вставил своё слово Ромео. Куромаку облегчённо выдохнул. «Кто когда может? »       В беседу посыпались вопросы, и чем больше Куромаку читал, тем больше их возникало у него самого. В чате творился хаос ровно до тех пор, пока Зонтик благоразумно не предложил создать голосование. Куромаку оторвался от телефона и посмотрел на Данте. — Ты туда хочешь? – спросил он. — Не знаю даже, – Данте почесал подбородок, — но мы давно уже не собирались вместе. В большом кругу. Так что я не против. Но, если честно, без тебя мне будет там скучновато, – на этой фразе Куромаку прикусил краешек губы. — Мне без тебя тоже, – невольно признал он. — Я бы пошёл, но там будут пить... все. — Нас никто не заставляет, – заметил Данте. — То есть, гипотетически, если не буду пить я, то ты не будешь пить со мной? – Куромаку изогнул брови, недоверчиво хмыкнув. — Нет одиночества страшнее, чем одиночество в толпе, – с довольным видом заключил тот. — Бинго! — Ну что ж, – Куромаку почесал голову, — тогда, пожалуй... можно и пойти. Он снова зашёл в беседу и решительно отметил в опросе пункт «буду». Хоть бы Вару себя нормально вёл.

***

      Когда все уже сидели в пригородном автобусе с рюкзаками и сумками, Куромаку понял, что Вару себя нормально вести не собирается. Впрочем, никто не выражал яростного тому сопротивления: они с Пиком сидели в самой задней части, на последних сидениях, и когда Вару включил на колонке группу «Mindless Self Indulgence» на весь автобус, Пик даже не остановил его (за него это сделала какая-то очень недовольная бабулька, сидящая спереди, а Куромаку всё это время усердно притворялся, что его не знает). Данте сидел рядом с ним, отвлекая его беседами на сторонние темы и периодически посматривая то в окно, то в салон, на беснующихся молодых людей. — Я как-то уже не уверен, что хочу ехать... – поколебавшись, шепнул Куромаку, склонившись в его сторону. — Всё будет хорошо, – успокоил его Данте, тронув его за плечо. — Там большой дом. В случае чего, можно будет просто уйти в другую комнату. И уехать с утра, как только автобусы начнут ходить. — Надеюсь, – глупый Данте, неужели он думает, что Куромаку не знает, что он никогда в жизни не встанет так рано? Эта мысль пробила его на неуверенную улыбку.       В этот момент автобус тронулся, так что если пути отступления раньше и были, то теперь отступать было уже поздно. Куромаку взглянул на время. — Мы будем ехать час и сорок шесть минут, – констатировал он. — Если честно, я боюсь, что такими темпами скоро усну. — Если хочешь, можешь прилечь на меня, – любезно предложил Данте. — Я не против. — Тише ты!.. – вскинулся он, стремительно не краснея. — Услышат же! — Подозрительность порождает призраки, – снисходительно понизив голос до шёпота, ухмыльнулся Данте. — Лично я не вижу в этом ничего такого, что могло бы вызывать претензии. А вот прислушиваться к громкому шёпоту «Тише ты!» будут куда вероятнее. И в прошлый раз ты не был против. — В прошлый раз, – прошипел Куромаку, отчеканивая каждое слово, — это вышло случайно. — Случайности не случайны, – с хитрой полуулыбкой отозвался тот. — Лучше не найти ни одного оправдания, чем найти плохое. — Да у тебя сегодня удачный день, как я погляжу, – надулся Куромаку.       Он старался говорить убедительно и выглядеть грозно, но вскоре понял, что смотрится так, будто пытается нелепо объясниться, и замолк, незаметно и как бы невзначай прислонившись к Данте своим плечом. В тот раз, когда они «валялись» (как обозвал это сам Данте) и обнимались, Куромаку сам не заметил, как уснул прямо там, на месте. Он пытался как-то оправдать это, и ему было очень неловко проснуться и обнаружить себя в чужой постели, но на самом деле он всего лишь действительно расслабился. Редко где в последнее время он чувствовал себя спокойно, и, кроме того, этому поспособствовали проблемы со сном: он мало спал за все прошедшие дни, и в один прекрасный момент он просто-напросто почувствовал себя в полной безопасности. Настолько комфортно, что, стоило ему прикрыть на секунду глаза, как он моментально отрубился.       Он не хотел этого признавать, но, возможно, мысль переместиться спать на диван Данте вместе с Данте (только во имя здорового сна, разумеется!) была вполне здравой и имела веские обоснования. На самом деле, его новоиспечённый молодой человек (господи боже, подумать только!) наверняка не видел бы в этом никакой проблемы, учитывая то, что их отношения со спокойной душой можно было назвать чисто платоническими. Но его самого что-то всё время смущало. Вроде как неудобно. Вроде как и не очень-то хочется. Или хочется? Вроде как нельзя. Или можно?.. — никакой определённости. Но в том, что Данте мог спокойно разговаривать с Куромаку, не отвлекаясь на сторонние факторы, лёжа в ванне обнажëнным, точно что-то было. И когда он вспоминал похожие моменты в истории их знакомства, он испытывал приятное чувство — какую-то гордость, что ли. Или благодарность; что-то среднее. Это было здорово. Они ехали на четыре минуты дольше, чем Куромаку предполагал, и ещё пятнадцать минут шли пешком, пока не добрались до нужного места. Двухэтажный коттедж был действительно внушительных размеров: внутри было несколько спален, гостиная, совмещённая со столовой и кухней, и две полноценных ванных комнаты, снизу и сверху. Люди, которые это построили, явно были состоятельными, и Куромаку, у которого от такой роскоши чуть не отвисла челюсть, невольно позавидовал Ромео, чья семья могла себе это позволить. Он не знал, собирались ли остальные здесь раньше, но лица многих были такими же ошарашенными, как и его собственное. Раскладываться стали сразу, не расходясь далеко. Было холодно, и Ромео с Феликсом первым делом пошли искать все обогреватели, которые только были в этом доме; Клео вынула из рюкзака кучу контейнеров с салатами, заставив Зонтика рыться в шкафчиках в поисках посуды. Вару вывалил на стол несколько пачек чипсов и какие-то кислые мармеладки ядрëных неоновых цветов, от которых за километр разило химией. Пик обхаживал гитару, которую он привёз в толстом мягком чехле, проверяя, всё ли с ней в порядке. Куромаку отделился от компании, чтобы осмотреть дом. Спальни было три: вход в одну находился под лестницей наверх, две остальные — на втором этаже. В гостиной был достаточно большой диван, в кладовке быстро обнаружилась раскладушка. Куромаку успел подумать, что вся эта якобы новогодняя обстановка напоминает ему общежитие, где по утрам, если не поторопиться, можно было попасть в толкучку из желающих помыться или почистить зубы. Когда он вернулся в гостиную, его поймала Клео, попросив помочь ей повесить гирлянду из разноцветных огоньков по периметру комнаты. Было решено привлечь также и Данте, который в это время сидел на диване и совершенно ничем не был занят. Пока они возились с гирляндами (Феликс, откопав в кладовке ещё несколько штук таких, решил, что им нужно повесить их во всëм коттедже, в чем Ромео его поддержал), Пик вышел на улицу покурить, щурясь от солнца, которое периодически выглядывало из-за однообразных серых клубящихся облаков. Скоро оно совсем пропало, и на улице пошёл снег. Из окна Куромаку краем глаза посматривал на него, на то, как падают белоснежные хлопья, и думал о чём-то своём.       Гирлянды они закончили вешать, когда уже начало темнеть (впрочем, в этом не было ничего удивительного: в это время года темнеет рано), и тогда Пик подозвал его к себе, чтобы что-то показать ему в своём телефоне. — Глянь-ка, – на экране была открыта вкладка с текстом какой-то песни и аккордами на неё. — Вот это можешь сыграть? — Это... Высоцкий? – Куромаку близоруко прищурился. Эта песня была ему знакома. — «Баллада о борьбе»? Просто аккордами? Могу. — Отлично! – Пик без спроса или какого-либо предупреждения всунул ему в руки гитару, усадив его рядом с собой. — Ты играешь, я пою. Играй!       Слегка ошалевший от такого напора, он секунду находился в ступоре, в потом взял первый аккорд, тут же привлекая внимание всех, кто находился в гостиной. — Сpедь оплывших свечей и вечеpних молитв... – басом прорычал Пик, моментально откликаясь на грозный перезвон гитарных струн.       Иногда, когда у Куромаку было время отвлечься от классической музыки, которую он разучивал в музыкальной школе, и в те свободные минуты, когда родителей не было дома, он тайком включал свою музыку — тихонько, будто сам стеснялся того, что он слушает. В списке тех песен, что он пролистывал на просторах интернета, была и эта. Куромаку, сам того не заметив, со времнем стал довольно часто к ней возвращаться. И он, даже не умея петь, так, чтобы никто не обратил внимания, начал робко подпевать: — Сpедь военных тpофеев и миpных костpов!..       Они продолжили петь в унисон, и постепенно все, кто чем-либо занимался в коттедже, сгрудились вокруг них, слушая спонтанное выступление. Куромаку стало неловко, что на них обращено всё внимание, и тем не менее он, наученный опытом с многочисленных концертов, продолжил играть, не взирая ни на что. Когда он играл... такое чувство больше нельзя испытать ни при каких других обстоятельствах. Он был полностью в игре, ловко проскальзывая меж аккордов, и сосредоточенно поглядывал то на экран телефона, то на Пика. Текст тому был не нужен, он знал его наизусть и пел с закрытыми глазами, и голос его мощью возносился, казалось, к самому потолку, а оттуда, казалось, и ещё выше — к небу, к тучам, к звёздам. — Если мяса с ножа ты не ел ни куска...       Гитара будто срослась с его телом, стала его конечностью — он чувствовал её, как чувствовал самого себя. О нет, он не знал до этого момента, как он скучал по ней. — Если pуки сложа наблюдал свысока...       Он так забегался с учёбой, что совсем забыл о музыке. — И в боpьбу не вступил с подлецом, с палачом...       Вот они — моменты, ради которых стоит жить. Моменты, когда раскрывается второе дыхание. Край. Начало и конец. Музыка!.. — Значит, в жизни ты был ни пpи чём, ни пpи чём!       Резь в пальцах, сбитое дыхание; Куромаку совсем этого не замечает. Остаётся последний куплет. Момент истины. Он — при чëм. Он и есть эта музыка, и собственный голос, и каждый, кто сидит в этой гостиной, и эти искры, торжественно зажигающиеся в глазах, и каждая звезда на небе — всё! И каждое прикосновение руки, и каждое неловкое объятие, и каждая нота, каждая строка, каждая чашка кофе, каждый огонёк на гирлянде — это всё был он. Всегда был. Он — часть этого мира, такая крошечная и одновременно огромная, вмещающая внутри себя целую вселенную. Он играл музыку. Он боролся.       Звучат последние строчки «Баллады о борьбе». Куромаку кажется, что это — триумф самой вселенной. — Значит, нужные книги ты в детстве читал! – заканчивают они одновременно и умолкают. Он и сам не понял, как его голос под конец песни стал таким громким и отчётливым. На секунду гостиная тонет в абсолютной тишине, а потом словно взрывается волной обсуждений вперемешку с аплодисментами.       Куромаку ощущал себя непривычно хорошо. Он знал, что голос у него не очень, и тем не менее это ни капли не портило его собственное впечатление от игры. Он чувствовал себя частью чего-то несоизмеримо важного, необъятного, как космический простор. И, видимо, это было заметно со стороны, потому как к нему под шум возгласов, восклицаний и подколов пробилось до боли родное: — Ты хорошо сыграл, – Данте сидел рядом, смотря на него полными света глазами. — Так здорово видеть тебя за тем, что тебе нравится.       Куромаку улыбнулся — тот, как всегда, выделился. Когда это он начал применять к Данте подобные эпитеты? Неважно. Пусть будет с сегодняшнего дня. В конце концов, его мысли никто не услышит. — Это достаточно просто по сравнению с тем, что я могу играть, – не стал скромничать он. — Здесь сложно ошибиться.       В конце концов, бурные овации были прерваны тем, что Клео, попутно нахваливая их игру, вместе с Зонтиком и Феликсом разложили всю еду в нужную посуду. По этому поводу было решено было начать праздничную трапезу. Куромаку уже хорошо понимал, что сейчас начнётся, и старался есть как можно быстрее. Его ожидания оказались верны: Ромео достал здоровую бутылку шампанского, щедро наливая всем, кому нужно было и не нужно. Очень скоро оказалось, что шампанское — это не предел; Вару привёз с собой водку, и, разбавляя её апельсиновым соком, довольно быстро выпил достаточное количество, чтобы начать вести себя ещё более развязно, чем обычно (в сущности, многого для этого и не требовалось, но пить от этого он не прекратил). Куромаку поклялся, что в его в рот не попадёт ни капли этой дряни, и придерживался своему обещанию. Он прихватил из шкафа чашку, и Данте, сидящий рядом с ним, подпольно разливал им чай из заранее заготовленного большого термоса, который он прятал у себя под стулом.       Это было совсем не похоже на Рождество, которое он провёл в компании немногочисленной семьи Данте. Оно было действительно тихим: там тишину нарушали только звуки салютов за окном да стучание столовых приборов о тарелки. Громкой была только тётя Данте — она беспрестанно расспрашивала его, «милого мальчика», на кого он учится, кем работает, даже рискнула спросить о родителях, но Куромаку грамотно уклонялся от ответа, как он это делал всегда, сказав лишь, что они работают врачами и живут в другом городе. А здесь... Он честно оставался на своём месте за столом, пока всё шло относительно адекватно; по мере же того, как общий гул и галдëж нарастал, ему становилось не очень комфортно. Феликс достал колонку, и Ромео, подсоединившись к ней, включил Лану дель Рей; её сменила Леди Гага, потом Slipknot от Пика, после — какой-то незнакомый Куромаку довольно резкий на слух и громкий рэп от Вару. — А можно мне включить? Мне кажется, нам нужна небольшая передышка, – максимально вежливо поинтересовался Данте, одарив того доброжелательнейшей в своём роде улыбкой. — Ага, щ-щас! – прыснул Вару, от которого уже разило спиртом. Он закинул в свою водку с соком ленточку кислой мармеладки и, осушив рюмку, продолжил, — думаешь, твой музыкальный вкус круче моего? Сейчас включишь ещё эту свою музыку для секса, а мы слушать будем! Нетушки!       И всеобщее веселье зашумело вновь как ни в чём ни бывало. —... Музыка для секса? – неловко переспросил Куромаку у Данте, на лице которого было в тот момент неописуемое выражение. — Энигма, – со вздохом потирая лоб, ответил тот. — Вот оно как... – хмыкнул Куромаку, и разговор на этом завял.       После того, как ему пришлось поставить на место Вару, который требовал от Зонтика «повторить тот прикол с зонтом», он незаметно ретировался из гостиной под предлогом туалета сначала на второй этаж, а потом и в дальнюю спальню наверху. Он не стал включать свет: здесь горела гирлянда с золотыми огоньками в виде листьев, которая работала в режиме медленного и периодического мигания, и её света вполне хватало на то, чтобы различать, где и что находится. Здесь было две кровати, у окна и ближе к двери; Куромаку сел на ту, что была ближе к окну, прямо под аркой из золотистых огоньков, и погрузился в собственные мысли, прислушиваясь к отдалённому шуму внизу. Он заглянул в телефон, в мессенжер, и пролистал уже знакомые сообщения. Они уже не вызывали у него такой сильной паники, и всё же при виде их отголоски тревоги вспыхивали в груди, так что, налиставшись, он открыл сообщения от Николь и их последнюю переписку. «С новым годом!!Будь здоров, расти большой, кушай кашу, пусть у тебя будут самые крутые оценки в универе и самые крутые друзья! Я уже очень жду, когда мы встретимся». «Спасибо, тебя тоже. Надеюсь, что у тебя всё хорошо, ты также здорова и закончила полугодие с хорошими отметками. Я тоже жду. Если нужна помощь в каком-то вопросе, пиши. »       Он улыбнулся, перечитывая эти сообщения. Куромаку даже прислал ей стикер из того стикерпака со Сталиным, которым с ним поделился Пик. Остальная переписка состояла из типичных вопросов: как дела? Как там родители? Как школа? Как подруги? Он выключил телефон и посмотрел в окно, где медленно пролетал мимо снег. Снегопад шёл, не переставая, с того момента, как начался, и постепенно в снегу потонула вся узенькая улица.       За закрытой дверью послышались шаги. Куромаку поднял голову. Он уже знал, кто окажется за дверью; Данте вошёл и, тихо прикрыв еë за собой, опустился на кровать рядом с ним. — Так и знал, что ты здесь сидишь, – сказал он. — Я принёс твою чашку. Будешь ещё чай?       Так продолжилось их молчаливое чаепитие, начавшееся ещё в гостиной за общим столом. Куромаку старался пить маленькими глотками, аккуратно, чтобы ничего не пролить на покрывало. Чай был согревающий, с нотками апельсина и корицы, немного отдавал имбирëм; Данте точно не прогадал, заварив его. Через какое-то время Куромаку всё-таки подал голос: — А ты чего ушёл? — Я? – Данте, казалось, удивился. — За тобой. — А-а, – протянул Куромаку в чашку, где осталось уже совсем немного жидкости (это вам не огромная кружка Данте!). Атмосфера в комнате была такая умиротворяющая, что ему захотелось сказать что-нибудь хорошее — и он заговорил снова. — Знаешь, несмотря на то, что этот год начался не очень хорошо, закончился он на довольно положительной ноте, – Данте повернулся к нему, всё ещё прихлëбывая из своей чашки. — Я тогда даже не мог подумать, где окажусь через год. И... – он смущëнно потëр шею; голос его дрогнул. — Знаешь, я ведь действительно хотел убить себя.       Куромаку осëкся и вдруг осознал, что впервые сказал это вслух. И впервые за всё время это далось ему с такой поразительной лёгкостью. Он сделал паузу, наблюдая за тем, какой эффект производят его слова. Данте поднял брови. Он слушал. — Но ты не дал этому случиться, – вобрав воздуха в лёгкие, продолжил Куромаку. — И я... не говорю этого обычно, ты знаешь, но ты делаешь всё, чтобы этого никогда не случилось снова. И я здесь, живой и здоровый, только благодаря тебе. Поэтому... спасибо. За всё.       Если бы Данте смотрел на него ещё дольше, он бы сказал, что тот вот-вот заплачет. Но вместо этого он сказал: — Спасибо, что поделился. Я тоже рад, что всё так сложилось.       Они, не сговариваясь, синхронно положили чашки на пол и откинулись спиной на кровать, свесив ноги: Данте — заложив руки за голову, а Куромаку — на живот. Он смотрел, как, погасая и снова загораясь, мерцают над ними золотистые огоньки-листья, и чувствовал себя немножечко пьяным — даже несмотря на то, что ничего не пил. — Но знаешь, – вдруг произнёс Данте вполголоса, вновь обратившись к нему, — моя заслуга не так уж велика. На моём месте мог оказаться кто угодно, а ты мог бы выслушать его, как и меня, и ничего не предпринять. Однако ты принял решение поменять свою жизнь — и ты это сделал. Сам. Ты совсем не из тех людей, у которых отсутствует внутренний стержень. Встать, когда всë рухнуло — вот настоящая сила. Поэтому дело здесь вовсе не во мне.       Куромаку потребовалось несколько секунд, чтобы осознать его слова. — Или же, – хмыкнул он, — я всё-таки просто трус. Тогда я испугался высоты, а сейчас боюсь вернуться домой и поговорить с родителями. — Не трус, – отрезал Данте решительно. — Говорят, что самоубийство — это сильный поступок слабого человека. Это не твой случай. Ты сильный человек, которого долгое время ломали, чтобы подстроить под себя. Вовсе не смерть требует смелости. Жизнь — вот что требует смелости. Признание своей неправоты требует смелости. Любовь требует смелости, – он выразительно посмотрел на Куромаку. — Умереть можно всегда, а жить — только однажды.       Он замолчал, переводя дыхание, а Куромаку уставился на него несколько удивлённо и даже смущëнно, но в то же время — завороженно. Когда Данте говорил что-то подобное... это было круто — он даже не мог подобрать других слов. Вернее, мог, целую сотню — сильно, убедительно, воодушевляюще, красноречиво — но все они не описывали его речь в полной мере. — Кроме того, замечу, что инстинкт самосохранения — это не такая уж и плохая штука, – добавил Данте как бы кстати. — Вообще-то, инстинкта самосохранения у человека нет, – снисходительно заметил Куромаку. — Как, между прочим, и материнского инстинкта. Единственный инстинкт, который у нас остался, заключается в том, что, когда мы смотрим на человека, который нам нравится, у нас расширяются зрачки.       Данте хитро улыбнулся. — Проверь, мои зрачки расширяются, когда я на тебя смотрю? — Здесь темно, они и так будут расширенными, – усмехнулся Куромаку, но всë-таки посмотрел: зрачки его были большими, как, вероятно, и его собственные. Неспешный разговор был прерван сообщением, пришедшем на его телефон. Куромаку, недоумевая, кому может быть дело до него в такое время, открыл мессенджер в очередной раз за сегодняшний день. Чувство было такое, будто его шибануло током; однако он сумел удержаться от потрясения, попутно бросив на Данте встревоженный взгляд. — Что-то случилось? – тут же напрягся он. — Родители, – бросил Куромаку сквозь зубы. — Оба. Пишут «С новым годом». — Ох, – выдал Данте, пододвигаясь ближе к нему, чтобы слегка сжать его руку. — Я не знаю, почему, но каждый раз, когда они пишут, я чувствую себя просто отвратительно, – едко выплюнул Куромаку, тоже придвигаясь поближе. — Это потому, что твои родители у тебя подсознательно ассоциируются с дискомфортом, – сказал Данте. — Поэтому сообщения служат своего рода сигналом тревоги. Триггером. У тебя уже сформировалась определённая реакция, переделать которую будет трудно. Главное помнить, что прямо сейчас ты в безопасности, и тебе ничего не угрожает. — Ага, – сдавленно ответил он, притеревшись к Данте плечом к плечу. — Что-то я разоткровенничался. Плохой знак. — ...С другой стороны, знак того, что ты мне доверяешь, – предположил тот. — Мы можем поговорить о чём-то другом, если хочешь. — Просто... – продолжил Куромаку тему, — я всё ещё не знаю, ехать мне или нет. Я не могу сказать, что меня там ждёт. И ты не можешь. Никто не может, – он беспомощно закрыл глаза. — У тебя ещё есть время подумать, – справедливо заметил Данте. — К сожалению, я не могу тебе посоветовать что-то конкретное. Но я тебя поддержу, что бы ты не решил. — Спасибо, – слабо улыбнулся Куромаку. Он ещё некоторое время смотрел на экран телефона, затем написал лаконичное «спасибо, и вам» и закрыл эту переписку — от греха подальше. Снова звякнуло уведомление, а потом ещё одно — теперь уже у них обоих. Сообщения сыпались градом, и Куромаку поспешил отключить звук, поставив режим «не беспокоить». Они с Данте недоумевающе переглянулись и одновременно уставились в его телефон. Все звуковое сумасшествие происходило из того самого чата, в который их добавили накануне. Зайдя туда, Куромаку обречённо вздохнул. Название группы непрестанно менялось: с "Общажных феечек винкс...» оно сменилось на «Алкогольный блудняк», потом перешло к «Бешеные комары-членогрызы», затем неожиданно стало «Моë зелёное королевство», а под конец этого хаотического разброса — апогей безумия: «Шестеро в общаге, не считая дедов», «Клуб неанонимных алкоголиков», «АААААА» капсом и «Развосьмерение личности». Снизу — судя по всему, из гостиной — послышался отдалённый хохот. «Почему все путают нас с тобой? » – написал в чат Пик. «Мы — один человек? » – поразительно, но в этом сообщении Вару не было ни одной опечатки. Куромаку вновь услышал громкий смех и пьяные возгласы, доносящиеся со стороны коридора. — Ты смотрел «Бойцовский клуб»? – спросил Данте у него, разглядывая сообщения. — Нет. — Как? – искренне изумился он. — Мы должны будем его посмотреть. И у меня есть книга. Это же культовая вещь!       Данте пустился в рассуждения о «Бойцовском клубе», присев на кровати и скрестив ноги, и, пока Куромаку его слушал, по коридору пронёсся чей-то топот. Как в каком-то дешёвом хорроре, открылась и тут же захлопнулась дверь в соседнюю спальню. Данте прервался и замолчал; они синхронно уставились на дверь — и не прогадали: через пару мгновений она распахнулась, и на пороге, дыша водкой и чипсами с крабом, и показался Вару. Он тяжело пыхтел, опираясь одной рукой о дверной косяк, как будто ему было трудно даже просто стоять. После того, как он немного отдышался, он поднял мутный (что видно было даже сквозь очки) взгляд на них двоих и расплылся в гаденькой пьяной улыбочке. — Трахаетесь? – захихикал он, шмыгнув носом. Куромаку, конечно, не краснеет, но сейчас — трудно отрицать — наверняка залился краской; Данте не повёл и бровью, скептично разглядывая качающийся из стороны в сторону силуэт парня. — Нет, – промолвил Куромаку, все-таки взяв в себя в руки. Вару снова хохотнул и на этот раз чуть не свалился с ног, но каким-то чудом устоял. — Так и знал! – воскликнул он, и, победно ухмыльнувшись, развернулся и побрёл обратно, с трудом волоча тяжёлые ноги по полу. Дверь закрывать не стал.       Молчание в комнате воцарилось на добрые пять минут. — Та-ак, – наконец неловко протянул Куромаку по прошествии этого времени, перебирая в голове всякие темы для разговора и говоря первое, что пришло в голову, — а почему Вару назвал ту группу «музыкой для секса»?.. — Энигму? Да это стереотипы, – Данте нахмурился. — Хотя и не совсем безосновательные. Видишь ли, принято считать, что под Энигму зачато целое поколение. Но её всё ещё можно слушать, как обычную музыку, и многие песни действительно заслуживают внимания. — Ясно. Вот черт, – Куромаку сел, прислонившись спиной к стене. Он чувствовал себя ужасно смущëнным. — Сейчас он наплетёт им какой-нибудь чепухи про нас. — Да не наплетёт, – махнул рукой Данте. — Ты видел его состояние? Он забыл о том, что сказал, ещё до того, как спустился. Если не отрубился по дороге.       Куромаку засмеялся, прикрыв ладонью рот. Данте одарил его нежной улыбкой. — Я люблю, когда ты смеëшься, – сказал он.       Промычав в ответ что-то неопределённое, Куромаку встал, подошёл к двери и снова закрыл её. Посмотрел на Данте. Данте посмотрел на него. В голове пронеслись недавние слова Вару. Стало неловко. — Так, может... ещё чаю? – неуверенно указал он на термос, стоящий на полу у ног Данте. — Момент, – отозвался тот. — Правда, мы уже почти всё выпили.       Это ничего, подумал Куромаку, в очередной раз принимая заново наполненную чашку у него из рук. Если он будет молчать, он не начнёт задавать ещё больше глупых вопросов, от которых ему потом будет до жути неудобно. Данте засел в своём телефоне; Куромаку сидя вполоборота, просто бездумно смотрел в окно, чуть оперевшись на него плечом. Прохлада, которой веяло от окна, немного остужала его горячие щëки. Зачем он вообще спросил про Энигму?.. Зачем он вообще начал думать в этом направлении? Куромаку снял очки и начал протирать их уголком рубашки, чтобы убрать нервозность. Незачем ему пока об этом думать. Всё может в одночасье измениться. У него есть проблемы и поважнее, чем... — Смотри, сто вопросов, чтобы узнать друг друга получше, – хмыкнул Данте, указывая ему на что-то в телефоне. — Давай пройдём? — Какой-то слишком примитивный способ узнать человека, – Куромаку фыркнул. — Я согласен. Давай, – всё равно им особо нечего делать здесь. Вдвоём. М-м... да. — Любимый цвет? — У меня его нет. — У меня все цвета любимые, – ответил Данте. — А это... не одно и то же? — Ну смотри, – рассуждал тот. — С одной стороны, ты не выделяешь ни один из цветов, но с другой... значит ли это, что тебе не нравятся цвета вообще? — Да нет. — Тогда, наверное, одно и то же. — Просто смотря где цвета, – развёл Куромаку руками. — Я, например, не люблю носить что-то яркое. Да и в интерьере... в общем, я бы сказал, что предпочитаю спокойные оттенки. Кроме красного, мысленно добавил он, бросив взгляд на голову Данте. — Дальше...Какое домашнее животное ты бы хотел завести? — Довольно сложно думать о домашних животных, когда нужно в первую очередь прокормить себя, – заметил Куромаку. — Но, вообще-то, может быть, собаку? Они очень умные, и их можно выдрессировать. На самом деле, я бы скорее завёл себе какое-нибудь комнатное растение. — Интересно... – Данте задумался. — Кот. Или... какая-нибудь рептилия. Но я не знаю, как за ними ухаживать. — Какой разброс, – он высоко поднял брови, — но не ври, ты бы завёл себе чайный гриб. — В этом есть доля правды, – хохотнул Данте. — Хм-м... поëшь ли ты в душе...кофе или чай... ну, это очевидно... о! Какая у тебя любимая погода? — Погода? Такая, чтобы не было сыро. Наверное, переменная облачность? — Мне нравится, когда нет сильного ветра. А так я считаю, что у природы нет плохой погоды. Дальше... если бы у тебя был выбор, ты бы пошёл скорее в ботанический сад или в художественный музей? — Ну если так подумать... наверное, в ботанический сад. Но у нас в городе, кажется, нет ботанического сада? — А в музей мы уже ходили, – кивнул Данте. — Но я бы выбрал музей. Ладно. Какой у тебя язык любви? — Язык любви? – Куромаку свёл брови домиком. — Проще говоря, каким способом ты проявляешь любовь, – пояснил он. — Есть несколько языков любви: слова, прикосновения, время, подарки, действия, деньги, интеллект... они могут быть смешанными, – Куромаку всё ещё смотрел на него непонимающими глазами, и он продолжил, — у меня, например, больше слова, прикосновения и действия.       Куромаку задумался. Выходило, что этот вопрос напрямую касался их двоих вместе. Наверное, по этой причине отвечать на него было чем-то стеснительным для него. Он обвёл взглядом Данте, сопоставляя сказанное им с их обыденным совместным времяпрепровождением. Данте действительно говорил очень много — это было трудно не заметить: чтобы подбодрить, помочь, поддержать, развеселить, высказать своё одобрение... А Куромаку нужно было это одобрение. Данте это умел, и умел хорошо. Куромаку понимал это, но не всегда знал, что ему ответить, хотя и старался: он пытался поставить себя на его место и сделать что-то похожее, как это делал сам Данте: тронуть за руку, сказать что-то приятное... Но это было трудно, и оттого выходило у него не всегда так ловко, как он бы этого хотел. — А интеллект — это?.. — Обмен какими-то знаниями, мыслями, фактами, – отозвался Данте. — Это... когда вместе с партнёром узнаешь что-то новое, например. — Тогда интеллект, – решительно заявил Куромаку и снова задумался. — И, наверное, действия. А... Если ты любишь, когда тебя хвалят, это?.. — Тоже слова, – закивал тот. — Значит, слова, действия и интеллект? Я запомню. — Ага, – как можно беспечнее выдал он, смущённо потирая кончик носа.       Данте листал сайт в поисках очередного вопроса, так что возникла небольшая пауза. — А... ты хотел бы детей? – вдруг спросил он. Куромаку замер. — Это там вопрос такой? — Нет, – покачал головой тот. — Это я так... от себя. — У нас с тобой не может быть детей, – со смешком ответил Куромаку. — Биологически. — Да, я понимаю, – отозвался Данте, чуть порозовев. — Мы же не в омегаверсе. — Где?.. — Проехали, – махнул он рукой. — Ну... а если бы могли бы быть? Или приёмные? — Ну... – тихо протянул Куромаку, застучав пальцами по своему колену. — Вообще-то, да. Хотел бы. А... ты? — Когда-нибудь, наверное, да, – пожал плечами он. — А сейчас — нет. — Это разумно, – подумав, ответил Куромаку. — Нельзя заводить детей, если у тебя нет средств их содержать. — Дело не только в средствах, – сказал Данте. — Я ещё довольно молод и, кроме того, ещё учусь. У меня не так много опыта, чтобы я мог кому-то его передать. И я мало что смыслю в воспитании. — У тебя-то мало опыта? Шутишь! – воскликнул он, не удержавшись. — Если у кого и есть опыт, то у тебя. — Приятно, что ты так думаешь, – Данте склонил перед ним голову с лёгкой улыбкой. — И всё-таки это большая ответственность. Ты ведь передаешь неокрепшему уму все свои мысли и свои травмы. — Да, пожалуй... – Куромаку замолчал, будто о чём-то задумавшись, и Данте, немного соскользнув по кровати вниз, положил голову ему на плечо.       Плавно и все-таки неудержимо, как время, текли в дальней спальне под крышей коттеджа их неторопливые беседы, переходя от одной темы к другой. А за окном тëк неспешно тихий синий вечер, погружённый в снежное безмолвие, и уплывали в небытие последние часы уходящего года.

***

— Так... – Куромаку, наполовину одетый в уличное, всё никак не решаясь снять куртку, ëрзал на сидении и то и дело открывал и закрывал свой рюкзак. — Ты выключил свет у себя в комнате? — Выключил. — Ключи, кошелёк, проездной, билеты, паспорт? — Я всё взял, – развёл руками Данте, обронив успокаивающую улыбку. — А ты проверил уже десять раз. Всё на месте. — Извини, я нервничаю, – виновато произнёс Куромаку, зачем-то снимая и надевая свои очки. — Ты не пожалеешь о том, что едешь со мной? — Ни капли, – покачал он головой. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Мы же договорились: я приеду с тобой и буду ждать тебя. Если что-то пойдёт не так, я буду бить тревогу.       Куромаку, нервно сглотнув, кивнул и посмотрел в окно, за которым был виден заснеженный вокзал. Всего через несколько минут поезд выедет из города, который послужил ему приютом, и сквозь бескрайние снежные массивы повезёт его в родной город — родительское гнездо. Хотя он этого не просил, Данте сам предложил ему поехать с ним, и это было правильным решением: он понятия не имел, как бы справлялся с тревогой один. Мысли роились в его голове, как озлобленный осиный улей, готовый в любой момент броситься в атаку. — Да, как договорились, – промолвил он, повернувшись к Данте, и ненадолго замолчал. — Я еду домой, – усмехнулся Куромаку как-то нервно. В свете всех последних событий это казалось чем-то непостижимым. — Подумать только. — Можно и так сказать. Но ты прошёл достаточно, чтобы самому решать, где же всë-таки находится твой дом.       Где был его дом? Он и сам не мог сказать точно. Там? Но дома ты должен чувствовать себя в безопасности, уютно, а там... нет. Он только недавно понял это: то место, о котором он думал столько дней, место, где он вырос, где пускала корни его семья — это не его дом. Куромаку думал так раньше, но вынужден был передумать. Здесь?.. Возможно. Он вспомнил, как только приехал сюда, как скитался целыми днями в поисках ночлега. Наверное, это было самое одинокое лето в его жизни. А потом в его жизни появился новый университет, новые знакомства, новый сосед по комнате... Куромаку посмотрел на Данте, сидящего рядом с ним и с довольным лицом отвинчивающего крышку термоса. Разумеется, он не будет рассказывать родителям про него, это будет чистой воды самоубийство (иронично, ха-ха), и всё-таки...Нет, дом — это не здесь и не там. И это даже не место. — Ты прав, – сказал он. — Я уже решил. — Да? И что же? — Ты, – отчётливо произнёс Куромаку, глядя ему в глаза. — С тобой... я чувствую себя дома, – его дыхание слегка сбилось, пока он говорил, но это не помешало ему закончить, — ты очень важен для меня.       В отражении в оконном стекле он увидел, как порозовели его уши. Боже, он действительно сказал это в полный голос? Как такое может быть?       Несколько секунд Данте молчал с кроткой улыбкой на губах, затем, поняв его беспокойство, приподнялся на своём месте, чтобы проверить, не привлекают ли они излишнего внимания. Им повезло, вагон был полупустым — они сидели в отдалении от большинства людей, с самого краю, и вокруг них все места были свободными. За окном в эту минуту никого не было. Тогда он наклонился к лицу Куромаку и быстро, пока никто не видит, поцеловал его в щëку. — Я тоже тебя люблю, – прошептал Данте, подмигнув ему, и тихо засмеялся.       Через пару минут поезд тронулся, и медленно, как в кино, за окном проносились городские пейзажи, постепенно увозя их обоих всё дальше и дальше. Туда, где всё совершилось впервые, и туда, где всё должно было закончиться. Но как одна жизненная полоса имеет свой конец, так и начинается другая — один этап следует за другим, как ночь сменяется утренним рассветом. Так что... можно ли говорить, что всё на этом закончится? Вряд ли.       Потому что всё только начинается.