Покончить с тобой/с собой

      Куромаку был ужасно зол, и с каждым шагом, сделанным по направлению от родного дома, эта злость только увеличивалась в геометрической прогрессии. Он проклинал эту поездку, проклинал этих людей, проклинал эту улицу, этот город, и всех, кто проходил мимо в радиусе трёх метров, он проклинал тоже — просто потому, что они встретились ему на пути. Всё это не вслух, конечно. Он ведь воспитанный молодой человек, Куромаку. Прямо сейчас всю свою воспитанность ему хотелось послать к чертям. Он в последний раз оглянулся назад, прежде чем сердито развернуться и быстро зашагать прочь. Он надеялся, что мать или отец не наблюдали из окна за тем, как он уходит. Если не сказать — убегает, потому что было это именно так.       Дойдя до остановки за углом, он почувствовал некоторое облегчение и выдохнул, присев на лавочку. Достал телефон. Разблокировал, написал лаконичное сообщение: «Всё хорошо. Я еду. »       Выключил, снова убрал в карман, проморгался, посмотрел вокруг. По низкому небу, нависавшему над городом, летали птицы. Неслись мимо мелкие снежинки, которые тут же таяли, касаясь земли — снова потепление, хотя январь был в самом разгаре. На следующей неделе обещают морозы. Куромаку пытался продышаться. Даже воздух в старой квартире казался каким-то спëртым. Потом приехал автобус, он сел и всю дорогу смотрел в окно: думал. В голове всё ещё крутились слова матери: «Ну, Куромаку, ты всегда был очень нежным мальчиком... »       Маку. «Не вопринимал критику...»       Маку. «Часто обижался на меня... »       Маку. Маку. Маку. МАКУ. — Маку, – Данте встретил его на пороге номера приветственной улыбкой. — Заходи. Как ты?       До гостиницы он ехал в каком-то тумане, даже не заметил, как добрался. Кажется, даже не поздоровался с администратором на рецепшене. Только сейчас начал вообще понимать, что происходит вокруг. В руке у него была ручка от чемодана, за спиной — гитара в чехле. Его собственная.       Куромаку не торопился отвечать. Да и Данте не торопил его с ответом. Он помог ему снять гитару, бережно прислонил её к стене, так, что она даже не стукнулась. — Я... если честно, просто в ужасе, – наконец проговорил он, сняв ботинки и пройдя за Данте к небольшому столику. Кипятильник нагревал воду. Они решили остаться в гостинице на один вечер — Куромаку был готов рвануть в обратно тем же вечером, но Данте не любил спешки, да и ночевать у родителей он не хотел. Тем более, в таком случае им пришлось бы ночевать по отдельности, а это было ещё хуже. Номер был небольшой, самый дешёвый — столик, стулья, две кровати, ванная и туалет. Всё что угодно было лучше, чем остаться. Это было бы даже просто опасно. — Что-то произошло? – спросил Данте в ответ. Он был довольно спокоен — отодвинул для Куромаку стул, чтобы он сел, и сел сам, рядом. — Да нет, я бы не сказал, – пожал плечами Куромаку. Злость поутихла, как только он увидел Данте, но сейчас, когда он вспомнил всё то, что услышал, она начала разгораться в нём с новой силой. — Просто мне было мерзко находиться там. Всё время хотелось уйти поскорее. — Вы поговорили? — Я пытался, – честно признался Куромаку. — Но что бы я ни говорил — я неправ, понимаешь? Они считают, что я должен вернуться. Что я просто... бунтую, – почти выплюнул он. — Что это всё не всерьёз. Я наиграюсь в самостоятельную жизнь и приеду обратно. Мама сказала, что я должен быть благодарнее. Но они отдали вещи, которые я просил, – добавил он поспешно, чтобы найти хоть что-то положительное в том, что было сегодня.       Как-то незаметно в руках у него оказался стакан с чаем. Чай Данте засыпал в большие сетчатые пакетики, и он заваривался, как в обычном чайнике. — А что отец? – спросил Данте. — Он в основном молчал. Сказал только, что они с матерью ждут, что я одумаюсь, – с досадой произнёс он. — А Николь?       Николь? Николь была маленьким лучиком света в этом тёмном царстве. Куромаку специально ловил её взгляд, сидя за семейным столом. Она несколько раз ободряюще улыбнулась ему. Им почти не дали поговорить наедине — они только успели обмолвиться парой фраз о том, что она навестит его на весенних каникулах. Он до последнего надеялся, что они смогут немного поболтать вдвоём, но ей даже не дали проводить его. Спасибо и на том, что вообще дали уйти.       Куромаку вздохнул и махнул рукой. — С ней всё хорошо, и я этому рад. Но она там как в тюрьме. Если бы я мог... обеспечивать её... увезти куда-то...Но нет, – он покачал головой. — Это невозможно, она ещё учится в школе, да и юридически... — Ты делаешь всё, что можешь, – кивнул Данте. — Всё нормально. Я уверен, что она всë понимает. — Ага, – Куромаку откинулся на спинку стула. Конечно, Николь всё понимает. Она очень умная девушка. Данте прав, но от этого почему-то не легче. Потом станет легче. Наверное. — Знаешь, я просто хочу домой. — И я хочу.       Они допивали чай в тишине. Данте, наверное, понял, что ему нужно многое переварить, и не расспрашивал его. А может, слова ему были просто не нужны. За окном завыл ветер. Видимо, погода все-таки ухудшилась. Куромаку понадеялся, что к завтрашнему дню всё утихнет, и они не потащатся на станцию по грязи и мокрому снегу с этим чемоданом. И с гитарой, это будет ужасно неудобно, особенно по отношению к ней. Она и так натерпелась от родителей.       После чая Куромаку без промедления достал её из чехла и начал настраивать. Сначала гитара словно сопротивлялась изо всех сил, пищала и дребезжала под его пальцами, но через некоторое время всё же поддалась, покорно позволяя ему довести себя до приличного состояния. Он взял несколько аккордов для проверки и, удовлетворённый своей работой, отложил её в сторонку, на край кровати, и сам расположился рядом, заложив руки за голову. Он занял кровать у стены; Данте расположился на той, что находилась у окна. Так он лежал некоторое время, разглядывая маленькие трещинки на штукатурке на потолке, без движения. — Ты не думал наклеить на неё что-нибудь? – спросил Данте со своей кровати. — На что? – нахмурился Куромаку. Повернувшись в его сторону, он понял, что Данте показывает на гитару.       Ему не было неловко молчать с Данте. Они оба были хороши в этом и могли спокойно заниматься своими делами, находясь в одной комнате. Так у них было ещё со времен общежития. Однако этот вопрос выглядел так, будто должен был развеять собой неловкое молчание. —А, ну, – сбился с мыслей Куромаку. — Нет. — Не любишь такое? — Да я, если честно, даже не думал, что можно что-то наклеить на...гитару, – нашёлся он. — Никогда не приходило такое в голову. Просто зачем? Не то чтобы это как-то помешает игре, но смысла в этом большого нет. Да и мама сказала бы, что это варварство, – усмехнулся Куромаку. — Что-то вроде «это не ты её купил, чтобы решать, что с ней можно делать, а что нет». — Ну, так часто делают, – пожал плечами Данте. — Или рисуют что-нибудь. Маркерами или красками. Просто для настроения. Потому что это прикольно. — Не знаю, – хмыкнул он. — Я об этом подумаю. У Пика вот нет наклеек на гитаре. — Может быть, уже есть. — Ну, если хочешь, ты можешь нарисовать что-нибудь на моей гитаре, – подумав, ответил Куромаку. — А я не знаю, что мне рисовать. Или клеить.       Рот Данте удивлённо округлился. — Да я не претендую... — Нет, правда, – Куромаку сам не знал, почему он вдруг предложил это, но почему-то эта идея вдруг показалась ему забавной. Почему бы и нет? Будет на его гитаре что-то, оставленное хорошими руками. — Можешь нарисовать. Я даже за. Думаю, у тебя фантазия лучше, чем у меня. Смелее, – он улыбнулся. — Возьми ответственность за своё предложение. — Хм... – Данте на секунду задумался. — У тебя есть перманентный маркер? — Посмотри на столе, я выкладывал. Не уверен, что он перманентный. — Перманентный, – подтвердил Данте, найдя его на столе.       Он подошёл к кровати Куромаку и осторожно присел рядом на край, развернувшись лицом к гитаре. Куромаку приподнялся на локтях, чтобы увидеть, что он делает. Данте прислонил колпачок от маркера к губам, задумавшись на секунду, а потом начал что-то увлечённо рисовать на корпусе гитары, в самой пузатой её части. Куромаку сначала испугался, что в случае неудачного рисунка он не сможет оттереть маркер, но быстро отбросил эти мысли — да какая, в самом деле, разница? Это будет что-то от Данте, и даже если там будет какая-то мазня, он будет смотреть на неё и вспоминать, что когда-то она была нарисована его рукой. Может, будет даже лучше, если там останутся каракули. Он же «бунтует». Ему можно.       Данте тем временем, вопреки подозрениям Куромаку, аккуратно выводил каждую линию, словно читая его мысли. Через некоторое время он отложил маркер и демонстративно приподнял гитару, чтобы дать Куромаку возможность рассмотреть рисунок. Это была маленькая чашечка с точками-глазками и улыбающимся ртом. Несколько секунд Куромаку с некоторым недоумением разглядывал её, прежде чем посмотреть на Данте. — Как... мило. — В любом случае, она останется здесь, потому что я не знаю, как её стереть, – ухмыльнулся Данте. — А что это за полосочки под глазами? — Это? Румянец. — Как в аниме, что ли? – прищурился Куромаку. — Вроде того. — Понятно, – он слегка улыбнулся Данте, чтобы выразить своё одобрение.       Они замолчали, некоторое время смотря друг на друга. Данте покрутил гитару в руках, провёл пальцем по басовой струне, затем, с молчаливого согласия Куромаку, кое-как засунул инструмент в чехол и поставил туда, где она находилась до этого. Потом он вернулся на свою кровать и оставался там до вечера.       Они собирались спать на разных кроватях, когда брали этот номер. Куромаку думал, что ему нужно личное пространство, и дело было не только в этом, потому что вряд ли бы их правильно поняли, если бы они взяли номер с одной большой кроватью. Он не хотел привыкать спать рядом с Данте, не настолько близко. Это было странно для него. Постоянно спать вместе с кем-то, зачем это? Ну, иногда, конечно, можно. Если очень сильно хочется. Если кошмары, например. Или если так само получилось. А когда вы спите вместе — это же рядом лежит живой человек, который может говорить во сне, храпеть, потеть, случайно тебя придавить... или ещё что-нибудь. Или он так только убеждал себя в чём-то.       Он расстелил кровать и устроился на боку, наблюдая, как Данте на своём месте снимает верхнюю одежду, оставаясь в майке. Куромаку настоял на том, чтобы он спал в майке, потому что зима, и они в одной комнате, и сквозняк, и вообще... словом, Данте явно в майке не очень-то нуждался. Просто ему так было спокойнее.       Вскоре Данте тоже лёг. Свет выключили. Куромаку закрыл глаза. На соседней кровати зашуршало одеяло, но потом в комнате стало тихо. Ветер за окном задул сильнее. Стало как-то холодно, несмотря на то, что одеяло было достаточно толстым. Куромаку приоткрыл глаза и посмотрел в ту сторону, где лежал Данте. Занавеска была задернута не до конца, и свет от фонарей и окон проникал внутрь, оставляя бледную полоску на его постели. Куромаку понял, что разглядывает его так, неотрывно, уже несколько минут, и одернул сам себя. Ну нет, он не будет его просить. Да и о чём просить? Нет-нет. Он заснёт тут сам, один. Нужно же как-нибудь научиться самому справляться со своими мыслями. Всё хорошо. Он туда не вернётся. И он вовсе не нежный. Что вообще за слово такое? Почему из всех слов, которые существуют на свете, мать выбрала именно это? Сама она нежная. И обидчивая тоже... — Гм, Данте? — А? – сонно послышалось с кровати у окна. Куромаку улыбнулся себе под нос: только лёг, а уже почти уснул. Его кольнула мысль, что он помешал Данте, но теперь уже поздно — всё равно он уже начал. Правда, о том, что он хотел сказать дальше, он не имел ни малейшего понятия. Несколько секунд Куромаку собирался с мыслями. — Ты... не спишь?       Ого. Да ты, Куромаку, просто гений. Молодец! — Нет, – ответил ему хриплый голос. Очевидно. — А ты...       Он задумался. А что сказать, чтобы это не звучало жалко? «Пожалуйста, поспи со мной, потому что я слишком много думаю, мне кажется, что мои мысли слышны людям за стенкой»? Нет. «Мне холодно»? Нет, это ущербно. «Не холодно ли тебе? » Ещё хуже. «Согрей меня»? Звучит как в идиотском ромкоме. И его не надо греть, это просто предлог. Не умеет он о таком просить. — Хочешь, чтобы я лёг с тобой? – со вздохом спросил внезапно прояснившийся голос Данте. — ...Да, – неловко помявшись несколько секунд, ответил Куромаку. Как он только догадался так быстро?       Снова послышался шорох одеяла, затем лёгкий стук и шаги в его сторону. Куромаку подвинулся ближе к стенке, уступая ему место. Затылком он почувствовал, как матрас слегка прогнулся, пока Данте пытался уместиться рядом с ним. — Извини, тут мало места, – виновато пробормотал он, когда тот, повозившись, наконец оказался рядом. Лежать вдвоём на спине было практически невозможно. Данте лёг лицом к нему на бок, и Куромаку мог чувствовать, как соприкасаются их ноги и руки. Это работает именно так: приходит Данте, и ему уже некогда думать о своих проблемах, потому что с этого момента он может думать только о Данте. А потом все мысли просто куда-то исчезают, и остается блаженная пустота. — Ага, – тихо отозвался Данте. — Если буду сильно мешать, просто спихни меня на пол. Мне не впервой.       По его тону не было понятно, шутит он или нет. Куромаку негромко угукнул в знак согласия. — Так мне обнять тебя или?.. — Нет-нет, – поспешно ответил Куромаку, — это...просто... побудь тут. Если ты не против. — Хорошо, – Данте медленно развернулся к нему спиной, устраиваясь поудобнее, и потом всё снова стихло. Куромаку почувствовал себя так, будто его загородили от внешнего мира. Возможно, это и к лучшему. Ему здесь было вполне комфортно, несмотря на то, что стало довольно тесно. Он некоторое время думал, прежде чем прильнуть к его спине; подобрав руки ближе к телу, прижался к Данте, уткнувшись в него лбом. Данте на это ничего не сказал — может, уже уснул, а может, просто посчитал это чем-то естественным. Через некоторое время Куромаку и сам не заметил, как уснул.       Ночью он проснулся, то ли от кошмаров (он и сам не помнил уже, что ему снилось, но, кажется, это снова было что-то, связанное с родителями), то ли от того, что Данте заворочался рядом с ним. Открыв глаза, Куромаку понял, что тот лежит лицом к нему. Во сне Данте чуть-чуть сполз с подушки и лежал теперь ниже, чем он, подложив одну руку под голову, а вторую закинув ему, Куромаку, на бок, отчего он сам лежал, завалившись в сторону. Убирать руку он не стал, только слегка приподнялся, чтобы выглянуть в окно — там всё ещё шёл снег, но теперь уже равномерно, крупными хлопьями. Выдохнув, он лёг обратно и перевернулся на спину. Рука Данте теперь была ему поперёк груди. Куромаку прислушался к его дыханию. Данте дышал ровно, слегка посапывая во сне. Глядя на него, Куромаку ощущал поднимающееся из глубин странное чувство. Они вместе здесь и сейчас, с ними всё в порядке, и так должно было быть и дальше, что бы ни случилось. Он чувствовал почти щемящую нежность. Желание уберечь. Желание, как ни странно, отдать всё, что у него есть. Он почему-то был уверен, что Данте, не задумываясь, отдал бы всё, если бы Куромаку этого потребовал.       Куромаку закрыл глаза: он был слишком сонным, чтобы продолжать думать. Однако он знал, что эта умиротворяющая картина ещё нескоро покинет его голову. А сейчас — пусть им обоим приснится что-нибудь хорошее. Например — улыбчивая чашечка с анимешным румянцем.