Структура молчания

— Переночую у вас в гостиной, — бросает Дилан буднично, так, будто делал это уже сотни раз до. И ведь правда же. Какое значение имеет сейчас гостиная, после всего произошедшего-то? Лололошка почти бездумно плетется по ночным улицам вслед за Диланом. Он молчит и в этом нет ничего удивительного, — Лололошка молчит почти всегда, если уж об этом говорить — но сейчас это молчание… другое. Неосознанное, почти что завороженное. Интимное — со скидкой на абсолютное отсутствие таковой в этом моменте. Дилан шагает впереди, что-то говорит про проводник, про процессы и поломки, а Лололошка слушает его голос, даже, вернее сказать, — заслушивается, как в первый раз. Так, будто его именно этим голосом и оглушило, с силой хлестанув по голове и отправив в нокаут. Дилан это замечает, — Дилан вообще замечает абсолютно все — но трактует по-своему. Дилан считает, что Лололошка еще не отошел от удара вследствие соприкосновения головы с не самой дружелюбной и мягкой поверхностью пола лаборатории. Дилан проявляет заботу — по-своему, как умеет, и она Лололошке кажется такой всепоглощающей и звенящей, что, если бы не это давящее ощущение полной потерянности в пространстве и времени, то он бы, наверное, даже смутился. Хотя бы внутренне. Но этот момент, эта ночь, этот путь кажется ему таким правильным от начала и до конца с каждой составляющей, с каждой совершенной за сегодня ошибкой, что смущению здесь банально нет места. Лололошка закрывает глаза и с обречённостью думает, что все просрал. Он не вписывает в это понятие Дилана, не думает «мы» в подобном контексте, а мысль обвинить друга даже не появляется, хотя что-то потаенное где-то из середины грудной клетки скребется и шифром Морзе вещает: «все потеряно». «Потеряно и потеряно», — думает Лололошка. Ему чудится, что впервые за долгое время он живет сейчас. Ровно в этом дне, в этом часу, в этой секунде и в этом моменте. Это чувство непривычное, диссонансирующее. Оно редкое, незнакомое, потому что для Лололошки жить сегодняшним днем — это что-то за гранью. Да-да, вы не ослышались, гиперактивный и с виду такой легкомысленный Лололошка жить толком-то и не умеет, он существует либо в пугающих глубинах собственноручно сокрытого прошлого, либо в недосягаемых вершинах призрачного и такого неясного будущего. Жить — искусство для тех, кто умеет его ценить, вон, гляньте хотя бы на Ричарда, он живет, именно живет. Или взгляните на Дилана, до жизни буквально дорвавшегося. Посмотрите на него, ну же, загляните в эти топазовые глаза, прочтите в них чужую историю и посмейте сказать, что Дилан не живой. Рискните — и вы в лучшем случае столкнетесь с дулом пистолета. Эти мысли для Лололошки такие странные, такие чужие, что он от неожиданности борется с желанием заорать на весь чертов мир, чтобы его, наконец, услышали. Он идет от Дилана все еще немного поодаль, отстает в шагах, — неожиданно, что теперь шаги Дилана такие широкие — и это расстояние в пару сантиметров кажется несправедливо большим. Лололошке, будто маленькому котенку, хочется схватиться за чужое худи, сжать в ладони мягкую темную ткань и уже именно так быть уверенным в том, что он не отстанет и не потеряется в этом большом мире. В остальном дорога проходит молча. Лололошка смотрит на небо и в романтическом порыве желает зацепиться взглядом за далекие звезды, но световая загрязненность небосвода не позволяет разглядеть и отдельные точки, оставляя небесное полотно пустым, темным и лишь чуть-чуть подсвеченным где-то издалека. Лололошка на секунду допускает мысль, что он и небо чем-то похожи. Он косится боковым зрением на Дилана, умиротворенного и отстраненно-задумчивого. Спросить, что у него на уме, язык не поворачивается. Пространство между ними приобретает структуру горного хрусталя, становится хрупким и граненным — приглядись к воздуху и заметишь едва-едва заметные во мраке ночи блики. И поэтому Лололошка вновь занимается тем, что умеет лучше всего на свете — молчанием. Даже когда хочется кричать. Когда они доходят, в доме давно темно и тихо, только приглушенный свет над лестницей привычно мерцает, лениво освещая второй этаж. Они молча заходят, молча поднимаются наверх и останавливаются — каждый у своей двери. И, замерев, смотрят друг на друга. Молчать — искусство для тех, кому перекрывали кислород, зажимали рот и травмировали голосовые связки. Я повторяться не люблю, но молчание — оно для тех, кто желает кричать, но по каким-то причинам не может. И суть, и смысл его в том, что молчание, как хрусталь и как любой иной минерал, имеет осязаемую текстуру. Лололошка нерешительно кладет руку на дверную ручку, но не поворачивает, вдруг заскрипит, Ричарда разбудит. Дилан руку заносит, и она замирает в воздухе, будто натыкается на это самое вышеупомянутое молчание. Может быть, оно имеет текстуру золота. Оба осознают, что выглядит все это как-то глупо и нелепо, и каждая секунда их странного положения только повышает градус абсурдности сложившейся ситуации. Лололошка смотрит в чужие глаза, и в полумраке ему мерещится, что у них с Диланом глаза одинаковые — хотите, небесные, хотите, океанские, но главное, что такие похожие. Он хочет при свете сравнить, у кого они темнее. Знаете, существует такое слово из уже исчезнувшего языка ямана — «Mamihlapinatapai», которое означало «взгляд между двумя людьми, в котором выражается надежда каждого на то, что другой станет инициатором того, чего хотят оба, но ни один не хочет быть первым». И, если бы кто-то из них двоих знал это слово, то в тот момент определенно бы о нем подумал, но главное — это же чувствовать, а не знать, верно? Вот и Дилан, который тоже чувствует себя так, будто его нехило так приложили может об пол, а, может, и об стену, — это сейчас совсем не важно — решает, что особенный день обязан полниться особенными поступками — помимо двух объятий, естественно, которых ему, к слову, катастрофически не хватает. И за секунду до того, как момент будет безжалостно утерян, он говорит: — Может, поспишь со мной? Звучит настолько неловко и нелепо, насколько вообще способно состоять предложение из трех слов, и Дилан порывается отшутиться, забрать свои слова назад, закрыть лицо руками и каким угодно способом съехать с темы, но ничего из этого не делает, потому что глаза Лололошки загораются интересом и чем-то еще, и тот убирает ладонь от дверной ручки в их общую с Ричардом спальню. — Давай. Я хочу, — отвечает Лололошка. Вот так просто, без прелюдий. Дилан улыбается — даже не ухмыляется — в ответ. В гостевой темно и пусто. Пахнет затхлым воздухом, совсем немного пылью, и Лололошка первым делом открывает окно, впуская в комнату свежий ночной воздух. Кровать в комнате одна, об этом знали оба, и сейчас эту тему поднимать как-то совсем глупо и бессмысленно. У Дилана с собой даже сменной одежды нет, поэтому он обходится малым — снимает наушники и обувь, первые кладет на стол, ботинки аккуратно ставит у спинки кровати, а после, не раздеваясь, ложится на кровать, занимая половину у стены. Лололошке сейчас насчет одежды париться тоже как-то совсем глупо, и он поступает согласно чужому примеру — снимает обувь с очками и ложится на кровать с краю, спиной к Дилану. Они не укрываются одеялом — одежда уличная, да и так утром не придется париться о смене постельного белья, но Лололошка лежит у самого окна и через него в комнату проникает ночная прохлада, ветерком играющая с вьющимися волосами Лололошки. Он морщится и чутка ёжится — нет, не холодно, но под одеялом привычнее и теплее, и Дилан, в последнее время такой внимательный до деталей, шепчет в самое ухо: — Не пугайся. Лололошка никак не успевает среагировать до того момента, как к спине прижимается чужое тело, крепкое, что чувствуется даже через два слоя осенней одежды. Дилан, теперь на пол головы выше, буквально опоясывает Лололошку сзади, руки его подозрительно уместно ложатся поперек живота, прижимая еще ближе к себе, ноги хаотично путаются друг с другом, а нос Дилана зарывается куда-то в коричневую макушку, пока щеки щекочут кучерявые от влажности пряди волос. Они не говорят — это и не нужно, и Лололошка никак не комментирует ни сложившуюся ситуацию, ни странную позу. Только порывается пошутить про большую и маленькую ложку, но откладывает шутку на утро с мыслью, что вслух её так и не произнесет. С Диланом действительно в разы теплее, а его искусственное дыхание — у автоматонов Джона и оно предусмотрено — неожиданным жаром опаляет чувствительную кожу шеи. Лололошка еще сильнее сжимается, будто сворачиваясь калачиком, но сильные руки Дилана не дают отодвинуться, уйти от прикосновений — столь на деле приятных, что бегство происходит не из-за дискомфорта, а как раз наоборот, слишком неожиданного удовольствия, теплом разливающегося по телу. — Не бойся, я уже установил внутренний «будильник» и не дам нам проспать, — говорит Дилан таким голосом, будто хочет засмеяться, но на это уже нет никаких сил. При каждом шевелении его губ они совсем-совсем невесомо касаются шеи Лололошки, и он с каким-то упоенным удовлетворением думает, что с этим можно работать. Что со всей сложившейся ситуацией, со всем этим миром, со свершениями и ошибками — с этим можно работать, приложив лишь веру, надежду и усилия как минимум двух человек, между которыми отдельным, самостоятельным детищем цветет их общая цель. Все еще можно исправить. А если исправить нельзя — то воссоздать заново, с блеском и замысловатой партитурой. Лололошка думает об этом, думает о теплых руках на своем животе и почему-то верит в будущее.

Ведь в конце концов, все так и случается.