Заключённая номер...

— С добрым утром, Эс-кун. Как самочувствие? Только после этих слов Эс понял, что он уже не спит. Видимо, он был так погружён в свои мысли, что не заметил, как проснулся. Он лежал с открытыми глазами на какой-то кровати. Сознание было довольно ясным, а тело — лёгким, как пёрышко. Прекрасные ощущения от естественного пробуждения после долгого крепкого сна — ничего, что могло бы быть причиной подобного вопроса. С чего это за него так волнуются? — Нормально. — Эс сел на кровати и огляделся. — А где я? — В моей комнате. В смысле что в пятой камере. — Шидо приложил ладонь к его лбу. — Голова не болит? — Болит, но не сильно. Совсем чуть-чуть. Что произошло? — Ками-тян сказала, что ты уснул сразу после того, как извлёк её воспоминания. Насколько я понял, под словом «уснул» она подразумевала «упал в обморок». — Нет, скорее всё-таки уснул. Да, я точно помню, это было именно ощущение сонливости. — задумчиво произнёс Эс. — Было даже приятно. — Правда? Странно… — нахмурился Шидо. — Я думаю, тебе всё же лучше ещё некоторое время побыть у меня. — Спасибо, что позаботился об мне, но в этом правда нет необходимости. — Эс встал с кровати и слегка поклонился врачу. — Я в порядке. Не сказав больше ни слова, надзиратель вновь надел все снятые с него предметы гардероба и покинул комнату. Врач наблюдал за ним взглядом, в котором читалось нехорошее предчувствие.

***

В комнату Шидо его доставил Мукухара Казуи — едва услышав от Камико, что «Эс-сан» прослушал её песню и теперь «спит», он со всех ног бросился в зал суда и вскоре, словно сломанную куклу, вынес его оттуда на руках. Кирисаки сказал, что не обнаруживает никаких отклонений — кроме бессознательности, ничего необычного в его состоянии нет. Осмотрев его, врач предположил, что причиной обморока было сильное утомление и объявил, что больному необходим покой. Эс проспал приблизительно шесть часов. Шидо всё это время ни на шаг не отходил от его постели. Котоко дежурила возле дверей, задерживая всех, кто по каким бы то ни было причинам хотел войти. На любой аргумент у неё находился контраргумент — «нарушителя» менее чем за минуту спроваживали прочь. В целом «Милграм» продолжал жить своей жизнью, в которой давно стали нормой самые странные и подчас даже пугающие вещи. Казуи, как самый старший, приглядывал за остальными, словно понимал, что их следует отвлечь от инцидента, а эти «остальные» как ни в чём не бывало занимались своими делами, словно все понимали, что от инцидента следует отвлечься. Когда Эс вышел из камеры, Котоко лишь кивнула и ушла в общую комнату доложить товарищам, что надзиратель очнулся. Сам Эс направился в свою комнату, где продолжил свои обычные дела. Короче говоря, вся тюрьма усиленно делала вид, будто ничего не произошло. Странно себя вела только Аманэ. Однако это «странно» выражалось как «подозрительно тихо». Ярая противница медицины спокойно смотрела, как ненавистный ей №5 оказывает надзирателю медицинскую помощь, а затем так же спокойно продолжала общаться с другими заключёнными, словно чуть ли не одной из первых уловила это настроение фальшивой умиротворённости и ей вовсе не составило труда ему соответствовать.

***

Закончив разбираться с документами, Эс не без досады принялся выписывать на бланках интересующие его вопросы, адресованные последнему подсудимому. Помня горький опыт второго опроса Котоко, он старался выбирать самые «обычные», как можно более ненавязчивые вопросы, среди которых время от времени вставлял те, что могли бы навести его на дополнительную информацию о её преступлении. В этом деле было важно соблюдать осторожность, чтобы узнать как можно больше полезных данных, но при этом не надавить на Камико и не дать ей повода надавить на него самого. Заключённая №12 его пугала. С каждым новым актом какого-либо взаимодействия с девушкой в нём укреплялось ощущение, что он что-то упускает. Что всё не так, как кажется. Что она какая-то не такая. Создавалось впечатление, будто она смотрит на всё происходящее как бы со стороны. Словно её душа управляла телом не изнутри, а откуда-то извне, дистанционно, как марионеткой. А существовала ли вообще «Камико»? Она была какой-то иллюзорной, постановочной… Ками-Ками. Такое прозвище ей дал Микото. С тех самых пор, как Эс впервые его услышал, у него в голове крутилось словосочетание «бумажный бог». Вряд ли сам Микото подразумевал что-то подобное, но параллель проводилась сама собой. Бумажный бог… Бумага, картон, декорация, бутафория. Что-то фальшивое, неполноценное, искусственное… игрушечное. Да, он осознал: ему приходится судить куклу. Куклу, в которой нет ничего настоящего. Даже её убийство не было настоящим — по сути, это было самоубийство чужими руками. Она даже не делала ничего, что могло бы довести её жертву до желания умереть. Наоборот, она давала ей причину жить, в то время как все остальные медленно убивали. Или всё-таки?.. Мысль о съеденной на первом допросе конфете не давала ему покоя. А потом разговоры о порошке, подсыпанном в чай. А потом о запретном знании… Мечты, сны, сон, снотворное, опиум, наркотик… яд. Вся Камико была пропитана намёками на тематику отравления. Она отравляла его каждым словом, каждым взглядом. Она отравляла Котоко и Махиру своим двуличием. Она самим своим присутствием, самим существованием отравляла весь Милграм, нарушала его равновесие, была… лишней. При взгляде на неё Эса настигало мучительное чувство дереализации, которое затем перекидывалось на других заключённых, а потом и на весь Милграм. Ему начинало казаться, что это всё сон. И невольно появлялось желание проснуться. От всех этих мыслей начинала болеть голова, но отогнать их было крайне трудно, поэтому Эсу невыносимо хотелось поскорее с этим покончить. Но именно из-за своей неприятности дело затягивалось — когда он отложил последний бланк, часы показывали одиннадцать вечера. Надзиратель без сил упал на кровать и тихо застонал. Он чувствовал себя совершенно выпитым, словно всю жизнь из него отжали, как воду из мокрой тряпочки. Эс не мог сказать точно, что у него болит, это было просто неопределённое чувство подавленности, разбитости, общего недомогания. И ещё тошнило. Он с самого утра нормально не ел, но есть совершенно не хотелось — он ясно чувствовал, что всякую попавшую внутрь пищу его организм категорически отторгнет. Кое-как собрав последние силы, Эс встал и поплёлся, придерживаясь за стену, в душевую. Там его сознание ненадолго отключилось. Либо же уже после конца этого кошмара мозг стёр противные воспоминания — в любом случае, очнулся он уже на полу, в полусидячем положении, прислонившись спиной к стене. Дыхание было тяжёлым и прерывистым, вокруг витал противный запах, намекающий на то, что сейчас происходило. С глубоким горьким вздохом надзиратель встал, ополоснул испачканную раковину, а затем умылся сам, мысленно умоляя всех богов вселенной, чтобы до конца этой процедуры сюда не вошёл Шидо либо кто-то, кому пришло бы в голову его позвать. Его переполняло презрение к себе. Он чувствовал себя самым жалким существом на свете. После этого Эс таким же образом добрался до кухни, выпил два стакана воды и заставил себя съесть кусок хлеба, чтобы хоть как-то восстановить отвечающие за этот процесс механизмы. Да и оставаться голодным не хотелось, потому что сигналы организма о недостатке энергии стали уж слишком навязчивыми. Наконец Эс вернулся в свою комнату, лёг в постель и заснул тяжелым крепким сном, с полным осознанием своей наивности надеясь, что после этого ощущение лёгкости и спокойствия, которое он испытал после того обморока, к нему вернётся.

***

Проснулся Эс посреди ночи от звука чьих-то шагов. Из темноты к нему приближался маленький тусклый огонёк, похоже, играющий на конце свечи. — Кто здесь? — тихо спросил он, с ужасом вспоминая, что забыл запереть за собой дверь. — Я пришла тебе кое-что сказать. — Что? Опять Микото шумит? Или хочешь, чтобы Джека разбудил? — услышав знакомый детский голос, надзиратель слегка успокоился. Глаза быстро привыкли к полумраку и он убедился, что рядом с его кроватью стоит Момосэ Аманэ. Золотистый ореол свечи придавал её спокойному лицу слегка загадочный вид. — Нет, это касается не меня. — А чего касается? — Тебя. — В смысле?.. Огонёк колыхнулся, из-за чего блеск в глазах девочки ненадолго приобрёл зловещий оттенок. — Порчу на тебя навести попытались. Не навели. Потому что порча на имя наводится, а у тебя имя ненастоящее. — Что? — Эс сел на кровати. — Что ты несёшь… — А ты правда веришь, что ты — Эс Милграм? Наивный ты. Слабый, управляемый. Тебе что угодно можно внушить. Но мне нет… Я знаю. Я точно знаю… — она изучала его спокойным, внимательным взглядом. — Нет у тебя имени. И самого тебя тоже нет. Вот и пролетело проклятье мимо. Насквозь прошло, как через призрака. Между всеми вами распределилось и рассеялось… Растворилось… А то, что ты чувствуешь — это так, эхо. — Аманэ, иди спать. — он почувствовал, как по лицу сползает липкая холодная капля и тело само собой стремится прижаться к спинке кровати, отодвинуться подальше от девочки. — Я не понимаю, о чём ты говоришь… Ты меня пугаешь. — Тебе-то как раз бояться нечего. — девочка поставила свечу на тумбочку, залезла к нему на кровать и протянула руку к его волосам, будто собираясь погладить. — Капля яда море не отравит. Никто не способен заколдовать такое количество людей за раз. Но в тебе-то море, а мы все капельки. Нас этот яд мгновенно пропитает насквозь… и убьёт. Если хочешь всех защитить — вычисли грешника.

***

Эс очнулся в чьих-то тёплых объятиях. Его всего трясло, со лба градом катился холодный пот. Кто-то сидел рядом на кровати, прижимая его к себе, и гладил по голове. — Всё хорошо, я с тобой. Всё в порядке, ты в безопасности, не надо бояться. — Ш-ш-шидо… — хрипло прошептал Эс. — Да, я, кто же ещё. Успокоился? — Ещё не совсем… Что случилось? — Это я у тебя хотел спросить. — пожал плечами заключённый. — Я проснулся от твоего крика. Прихожу, решётка не заперта, дверь тоже открыта — подумал, что кто-то к тебе пробрался и напал. Но никого не нашёл. А ты сидишь на кровати с открытыми глазами и с ужасом смотришь в пустоту. — Аманэ… Она приходила ко мне. Говорила что-то про какое-то колдовство… — Аманэ-тян спит в своей комнате. Кроме меня этой ночью из паноптикума никто не выходил. — заверил его Шидо. — Значит, мне приснился кошмар. — вздохнул Эс. — Отвести тебя в душевую? — Нет… Я сейчас не встану. Лучше просто воды принеси. Шидо напоил его, укутал в одеяло, уложил на подушку и положил на лоб холодный компресс, сделанный из кусочка марли, пропитанного растворённым в холодной воде уксусом. Эс ещё долго плакал и дрожал, не в силах взять себя в руки, пока в конце-концов не уснул.

***

Весь следующий день он чувствовал себя просто ужасно, но виду старался не подавать. Даже зная, что это был просто сон, он не мог выкинуть из головы слова Аманэ. Не о том, что его прокляли, а о том, что «грешник», не будучи способен навредить ему, может начать бить по его окружению — проще говоря, опасность угрожает прежде всего заключённым. Он был не в силах дожидаться, пока Камико заполнит бланки с вопросами. Как только у девушки появилась свободная минутка, он заявился к ней в камеру. — Скажи мне честно… — тихо проговорил он. — В том тортике, который ты давала своей Алисе, были вещества, влияющие на психику? Камико, сидевшая на кровати и читавшая книгу, обернулась и окинула его пустым взглядом. — Исключая сахар, ничего не было. — А в конфетах, которыми ты меня кормила? — Я же при вас вытащила её из фантика. Как бы я могла туда что-то добавить? — Ладно… Допустим, я тебе верю. — он вышел из комнаты и из его груди вырвался облегчённый вздох. И вправду, с чего это он решил, что его пытаются отравить? «Эти чёртовы преступники доведут меня до паранойи.» — подумал он. — «Мне уже какие-то проклятья мерещатся, Господи помилуй!» Он вышел в коридор и направился к залу суда. Это помещение всегда казалось ему жутким, но сейчас его высокая мрачная пустота леденила душу ещё больше, чем обычно. Эс взял оставленную на кафедре коробку с последней извлечённой песней и хотел было открыть, но потом подумал, что лучше ему пересмотреть эти воспоминания у себя в комнате. И желательно в наушниках. «И всё-таки хорошо, что меня не подсадили на наркотики. Как ни крути, это было бы ужасно.»

***

«Заключённая-подросток с кротким и мечтательным характером, чья внешность напоминает о людях, населяющих страну снегов. Она старается поддерживать с товарищами ровные отношения, однако не сближается ни с кем особенно, большую часть свободного времени проводя в мире грёз. Своё заключение в Милграме, похоже, принимает как данность.» Первый этап: оправдана (67%) Второй этап: не оправдана: (56%)