Гром всему виной

      С наступлением лета Рита стала чаще появляться в участке. Проводить там гораздо больше времени, чем раньше. Иногда Игорь даже запрягал её помогать ему с отчётами, пока Прокопенко не видит, «чтоб без дела не слонялась».       Смотреть на неё стало труднее. Она всему причина. Ещё труднее было это осознавать. Но вопреки всему в Диме ни на секунду не возникала мысль о том, что она в чем то виновата. Он сам был виноват. Глупо было так влюбляться в сестрёнку Грома и надеяться, что он когда-нибудь сможет рассчитывать на взаимность. Как глупо. Она слишком хороша для него. Слишком красива. Слишком идеальна. И он ей не нужен. Совсем. — У тебя в холодильнике вообще есть хоть что-то похожее на еду?        Пластмассовый судочек с еще теплой запеканкой шлепается на стол прямо у парня перед носом. — А?        Дубин даже не сразу понимает суть вопроса. Отмирает слегка дерганно, будто бы все это время находился в другом пространстве и светлыми ресницами хлопает нелепо. На мгновение ему кажется, что боль утихает, когда она рядом. — Ты плохо выглядишь, — младшая Гром опирается бёдрами о край стола в десятке сантиметров от него. Руки под грудью складывает. Темные брови сочувственно к переносице сводит. Смотрит пристально. Почти жалостливо. — Что с тобой, Дим? — Ничего, — сдавленно сипит парень, старательно отводя взгляд. Глотку дерёт так, будто по ней прошлись наждачной бумагой. — Просто устал.        Дима опускает взгляд на заботливо подготовленный для него лоток с едой. Желудок, как на зло, скручивает болезненным спазмом. Он уже и забыл, что такое нормальный аппетит.        Дубин толком не помнит, когда пропустил тот момент, в который Рита стала приносить в участок по два лотка со своей стряпней. Для Игоря и для него. Но, кажется, именно тогда все и началось. — Не ври мне.        Как плетью по спине. Хлестко. Холодно. Строго. Совсем как старший брат. Кажется, этот тон у Громов в крови. Заложен генетическим кодом, чтоб его.       Дима опускает глаза. Врать он никогда не умел. Врать Рите — тем более. Но и правду говорить он не собирается. — Рит, правда, вс… — Дубин обрывается на полуслове, заходясь в хриплом кашле.        Рот ладонями зажимает и с места нервно подрывается. Черт, ну почему сейчас?!        Когда лейтенант в сторону туалета срывается девчонка за ним бежит сразу же. И не волнует её вовсе, что это мужской туалет. Нагоняет его уже когда тот над раковиной сгорбился, онемевшими пальцами в её края впиваясь мёртвой хваткой. — Дима! Эй! Да что с тобой?!        Дубин её не слышит как будто. Только кашляет-кашляет-кашляет. А у Риты сердце сжимается от страха. Кровь. Он кашляет кровью!        Гром не знает сколько проходит в времени, прежде чем она понимает, что это не просто кровь. Нет. Это… Так не бывает… Это же просто байка, вымысел. Это все неправда! Это не в за правду… Он не мог…        Цветы. Гребанные цветы один за другим оседали на дне раковины измазанные кровью. Его кровью.        Ханахаки. Рита читала об этом когда-то давно, когда была подростком. Просто интереса ради. Как о чем-то фантастическом. Чем-то, с чем она никогда не столкнётся. Она знала, что это такое. Она знала, как это лечится. Она знала, чем это закончится. — Ты… — девчонка дышит прерывисто. Рвано. Губы нервно облизывает. Не знает, что должна говорить. — Давно?        Дима голову к ней поворачивает. Смотрит твёрдо. Но так… Безнадёжно. Последнее, чего он хотел — это чтобы она узнала. Чтобы думала, что в чем-то виновата. Но теперь у него нет выбора. Все играет против него. — Пару месяцев.       Девчонка рвано втягивает ртом воздух. Два месяца. Это происходит с ним уже два гребанных месяца. А она замечает, что с ним что-то не так только сейчас. Он уже два месяца медленно умирает, а она узнает об этом только сейчас! Слепая идиотка. Как она могла не догадаться раньше? Не заметить? А узнала бы она вообще, если бы не заметила сейчас? Он же… Не собирался скрывать это, да? Он же не собирался вот так умереть, даже не дав ей шанса хотя бы попытаться спасти его? Нет ведь? — Когда ты собирался рассказать?       Дубину себя об стену приложить хочется от того, сколько мёртвой безнадежности в её голосе. — Рит… — Когда ты, чёрт возьми, собирался рассказать? — цедит сквозь зубы Гром, . теряя терпение.        Рита толком не знает, что в ней сейчас сильнее. Злость? Боль? Страх? Но ей хотелось выть. Хотелось накинуться на него с кулаками выбить всю дурь из этой белобрысой головы. За то, что не рассказал. За то, что умудрился так влюбиться. За то, что она может потерять его. — Я, — Дубин поджимает губы. Не хочет говорить. — Не собирался.        Слова отзываются режущей болью где-то в районе солнечного сплетения. Словно кто-то, он сам, всадил нож в сердце. Глубоко. По самую рукоятку. Не собирался. Где-то под рёбрами всколыхнулась злость. То есть он думал, что если умрёт, то никто и не заметит?! — Думал просто умереть?        Дима не хочет смотреть ей в глаза. Боится. Потому что в них стоят слёзы. Из-за него. И от этого было слишком больно. Почти физически. Больнее, чем от цветов в лёгких. Намного. — Я не хочу умирать, Рит, — Дубин усилием воли заставляет голос не дрожать. — Не хочу, слышишь? — кулаки сжимаются сами собой с такой силой, что белеют костяшки. Глаза отчего-то противно щиплет. Дима проклинает себя за это. Мужчины не плачут. — Но надо смотреть правде в глаза. У меня нет шансов.        Впервые он сказал это вслух. Уже почти смирился с этой мыслью. «Я скоро умру». Но осознание неизбежности почему-то приходит только сейчас. Отвратное чувство. Живой труп. Хах, даже смешно.        Он все ещё ощущает противный металлический привкус во рту. Все ещё чувствует запах собственной крови и гнетущей безысходности. И ему кажется, что именно так пахнет смерть.       Гром крепко жмурится, чувствуя как горячие слезы обжигает кожу щёк. Молча подходит ближе и смыкает руки за широкой спиной, прижимаясь к нему всем телом. Крепко. Отчаянно. Ткань Дубинской рубашки до треска в тонких пальцах сжимает.        Лезвие ножа в сердце ощутимо прокручивается, совершая полный оборот. — Просто скажи мне имя, — утыкаясь лбом в мужскую грудь, рвано выдыхает девчонка. — Я… Мы.. что-нибудь придумаем.        Дубин не осмеливается ей ответить. Не может вот так вывалить на неё этот груз, теперь, когда она все знает. Не хочет. Хотя и понимает, что скрывать дальше смысла больше нет.        Дима обреченно поворачивает голову к зеркалу над раковиной во всю стену. К её отражению. Впервые за долгое время не чувствует боли. Совсем.        Нет. Он не скажет об этом в слух. Не сможет. — Дим...?        Рита переводит взгляд вслед за ним и врезается глазами в свое отражение. Ей хватает пары секунд, чтобы все понять. Осознание накрывает снежной лавиной. Глаза испуганно распахиваются, а тело бьёт мелкая дрожь.       Холодная сталь покидает девичью плоть, со звоном падая к её ногам, а на её месте теперь остаётся зияющая дыра.       Это она. Это из-за неё он… Это все из-за неё. Она всему виной. — Прости, — шёпот срывается с губ на грани слышимости. Гром отпрянывает от него, как от огня, словно в забвении качая головой.— Прости…        Рита вылетает за дверь быстрее, чем он успевает, что-то ответить. Прижимается спиной к стене уже женского туалета и, когда ноги подкашиваются, обессиленно стекает вниз, отчаянно зажимая себе рот ладонями в попытках заглушить истеричные рыдания. Пока по вискам снова и снова набатом бьют одни и те же, выворачивающие душу слова.        Я не могу тебя спасти.