Любятово.

      Результат работы оказывается видно уже на следующее утро. Снова шёл дождь, что для этой местности, кажется, абсолютно нормально, и на этот раз сам дом остался сухим. Арсений уже напрягся, что будет делать осенью. Если, конечно, он всё ещё будет здесь. — Засыпать у тебя скоро станет привычкой, — сонно бормочет Антон, выпрямляя руку и укладывая её поперёк груди мужчины. — Ну, это ведь полезная привычка? — улыбка трогает губы. — Или ты возражаешь?       В ответ тишина, но Арсений видит на щеках парня румянец и не допытывается. Вставать совсем не хочется. Есть ли у них сегодня планы? У Антона наверняка, он вообще парень деятельный, всегда находит, чем занять умелые руки. Арсений даже завидует, сам он порой умирает от скуки.       Антон глаза так и не открывает, но пальцами нерешительно водит по его груди, напряжённо сжимая губы. Ему неловко? Желая снизить градус чужого напряжения, Арсений вплетает пальцы в чужие волосы, начинает массировать, и следит за тем, как лицо парня расслабляется. — Ты как кот.       Антон посмеивается и всё-таки с трудом открывает глаза. Щурится, но смотрит на него, и до чего же он смешной сейчас. — Очень симпатичный кот. — Хватит, — без силы тычет его в рёбра, и это не больно, но щекотно. — У нас есть на сегодня планы? — Да. Нужно прополоть грядки и собрать, что там. Поливать не надо, ночью сильный дождь был.       Антон вытягивается с довольным стоном, однако вскоре он становится болезненным. Парень хмурится и недовольно пыхтит, скручиваясь обратно. — Вот твоя крыша мне и аукнулась, — недовольный закрывает глаза, утыкаясь лбом в чужое голое плечо. — Мышцы? — Ага, руки и спина охренели. — Есть какая-нибудь мазь? — Мне двадцать шесть, разумеется, у меня нет мази от боли в спине. — Может, у соседок поспрашивать? У них точно найдётся что-то такое. — Да нормально всё, полежу ещё чуть-чуть и оклемаюсь, не наводи панику.       Арсений не спорит, целует парня в лоб и уходит на кухню, решив, что время завтрака настало уже давно, возможно, стоит уже задуматься и об обеде.       А Антон остался один в постели, рассматривая полоски света, пробивающиеся в окна. В доме ещё сохранилась прохлада, но на улице наверняка печёт. Следовало бы слазить на крышу и на чердак, чтобы удостовериться, что всё в порядке, но это он сделает ближе к вечеру. Или завтра? А если плесень к тому моменту успеет разрастись? Вряд ли за сутки она охватит весь чердак, конечно, но… — Омлет будешь? — кричит Арсений из кухни. — Буду.       Такой простой вопрос, простой ответ, но что-то внутри сжимается. Как он здесь оказался? Не буквально, проблем с памятью у него нет. Но как так вышло, что в этом захолустье он встретил такого прекрасного мужчину, влюбился, да ещё и взаимно, и теперь лежит в его постели и ждёт, когда он приготовит омлет. Неужели впервые за двадцать шесть лет судьба решила, что он заслуживает счастья? Нет, конечно, он и раньше был счастлив. Когда проводил время с отцом, гулял, что-то мастерил. Но это было до пяти лет, пока он не умер. Ещё был счастлив, когда бабушка учила его стряпать, читала ему сказки, даже когда он уже давно учился в школе, когда она рассказывала о своём прошлом. Но потом она тоже умерла, когда ему было четырнадцать. И, конечно, он был счастлив рядом с любящей матерью. С ней, к счастью, всё хорошо, но она тоже его покинула, когда уехала в город. Был ли он хоть раз счастлив за то время, что прожил здесь один? Наверное, нет. Мимолётная радость — это ещё не счастье. А вдруг Арсений тоже уедет? Усмешка сама возникает на губах. Конечно, он уедет. Это вопрос времени.       Его жизнь — замкнутый круг, по которому он ходит из года в год, и раньше он на это совсем не жаловался. А потом случился Арсений, и продолжает случаться, сметая своим напором его устоявшуюся жизнь. — Кофе или чай? — Чай, — откликается Антон и переворачивается на спину, уговаривая себя встать.       Мышцы и правда не в порядке после вчерашнего, стоило бы сегодня дать им отдохнуть, но у него дел невпроворот, он и так на половину забил в последнее время.       На кухне Арсений пританцовывает под песню в своей голове, двигая бёдрами и качая головой, и до чего же он живой… От него эта энергия волнами плещется, заряжая хоть немного, и не улыбнуться этому зрелищу невозможно. — Почти готово. Бутерброды нарезать? — Не надо. — Ладно.       Арсений целует коротко, но нежно, и Антон сам себя останавливает силой, чтобы не потянуться за этими губами, когда он отворачивается обратно к сковороде, принимаясь раскладывать по тарелкам омлет. Ещё немного, и он будет тянуться к этим поцелуям как задыхающийся к кислородной маске.

***

      Спустя два часа споров, уговоров и убеждающих поцелуев Антон согласился позволить Арсению отблагодарить себя своей полезностью на огороде. Поцелуи сыграли решающую роль — он до сих пор так теряется от этого дурманящего чувства, что ради ещё хотя бы пары касаний готов согласиться на всё, даже не подумав.       Поэтому теперь он сидел на крыльце, курил и наблюдал за тем, как старательно Арсений выполняет порученное ему задание. Без присмотра оставлять его в огороде рискованно, он может что-то затоптать или не то вырвать. Солнце припекает, и Антон плотнее придвигается к стене дома, чтобы скрыться в теньке. Арсению не позавидуешь, он стоит, склонившись в три погибели, и на футболке уже проступили следы пота. — И вот это ты проделываешь каждый день? — устало спрашивает Арсений, разгибаясь и разминая спину. — Не каждый. Раз в дня три, примерно. Иногда пореже, если лень.       Арсений вздыхает и возвращается к работе, а Антону снова становится совестно. Очень вряд ли он в городе занимался физическим трудом, так что точно скоро устанет, но не скажет, а потом будет также сидеть с больной спиной. — Можешь эту грядку оставить, а остальные я завтра прополю, — предпринимает попытку Шастун, но Арсений в ответ хмурится. — Ты меня слабаком считаешь или что?       Антон не ответил, только прикрыл глаза и облокотился головой на стену. Получать помощь приятно, но непривычно. Не хотелось бы злоупотреблять его добротой, но и отказаться теперь не получается, это кажется грубостью, и Арсений уже дал понять, как к этому относится.              Вот и что с этим всем делать? Как ему себя вести? Сейчас, да и в целом?       Тревожные мысли снова заполнили голову. Нужно отвлечься, а не идти у них на поводу, иначе… — Тебе удобно так сидеть? Я уже запомнил, как выглядят лебеда и прочая ненужная трава, если засомневаюсь, то оставлю, чтобы лишнего не вырвать, так что можешь идти в дом.       Арсений прав, вытянуться на диване ему было бы лучше, но бросать его одного здесь совсем не хочется, поэтому он только ближе к груди прижимает коленки и улыбается. В ответ ему больше ничего не говорят, только хмыкают.       Сколько проходит времени к моменту, когда Арсений заканчивает, неизвестно. Но за это время Антон скурил ещё три сигареты. — Всё, — с видом победителя отчитывается мужчина, падает на крыльцо рядом и делает затяжку от почти докуренной сигареты. — Теперь с чувством выполненного долга мы можем идти в дом и лежать до тех пор, пока солнце не сядет, и эта ужасная жара не пройдёт. — Какая же ты неженка, — закатывает глаза Антон, но тут же целует его, чтобы показать, что он это не серьёзно, просто шутит.       Зайдя в дом, Антон заваливается на диван, утыкаясь в него лицом, наконец-то выпрямляясь. Пригрело его нормально так на улице, и он был бы не против вздремнуть, хотя ничего не делал, устать ему было не от чего, но, может, в этом и проблема? Арсений приходит чуть позже, сполоснувшийся из ведра, в котором под солнцем вода немного нагрелась, переодевшийся и вполне себе активный. Откуда в нём столько энергии каждый день берётся? — Уснул? — Нет. За кого ты меня принимаешь? — сонно проворчал Шастун, но стоило почувствовать вес приземлившегося на него тела, как дрёма сошла на нет. — Ты что творишь? — Буду делать тебе массаж.       Поёрзав на чужих ягодицах, Арсений и правда начинает гладить его спину, понемногу усиливая нажатия. Ощущения непривычные, и Антон об этом не просил, так что напрягается всем телом, пока его не щипают больно за бок. — Выдыхай уже, я просто помну спину, даже футболку с тебя не снимаю. Хотя так было бы действеннее, думаю. Нет, всё-таки сними.       И Антон без лишних вопросов выполняет указание. Теперь, чувствуя касания напрямую к коже, тело отказывается напрягаться, тая под чужими ладонями. Говорят, что спина — самое уязвимое место человека. Антон уязвлён этой нежностью прикосновений, этими стараниями промять каждую мышцу, этим скольжением по мягким частям его тела, вроде боков. Это расслабляет. А ещё почему-то возбуждает. — Не больно? — уточняет Арсений почему-то вполголоса, массируя область между лопатками.       Получается только промычать, и в ответ ему доносится смешок. — Вот и кто из нас ещё неженка?       Смущение обдаёт жаром, но спорить бессмысленно. Да, он далеко не скала и не кремень. Его тело сдалось под весом дурацких стройматериалов, а сердце под давлением незамысловатых ласк. — Ты знаешь, что у многих людей спина — мощная эрогенная зона?       Антон не знает, но на собственном опыте может увериться, что это так. Ему под этими сильными руками хочется растечься, словно масло по сковородке. — И у тебя? — срывается необдуманный вопрос. — Да.       Сильные нажатия сменяются поглаживаниями сначала кончиками пальцев, а потом и невесомыми царапаньями ногтями. И это настолько приятно, что по коже бегут мурашки, а член всё сильнее упирается в диван. — У тебя такая кожа нежная, — говорит Арсений, прикасаясь к левой лопатке губами, и Антон жалеет, что тоже не помылся. — Слезешь с меня?       Губы, руки и вес пропадают сразу же, как только звучит просьба. Так резко, что Антон даже пугается, резко поворачивается и чуть не задевает коленкой этот и без того необычный нос. Арсений, к счастью, чужую ногу успевает поймать и осторожно укладывает на диван. — Тяжело стало? — Да, — отвечает Антон и быстро наклоняется, врезаясь в губы напротив.       Целоваться с Арсением не просто приятно, а крышесносно. Ему всё время мало, его к этим губам тянет, и он не понимает, почему раньше его не преследовало это чувство? Теперь кажется невероятным, что увидев эти губы впервые, у него не было этого инстинкта целовать и кусать их. Как он вообще жил все эти годы без этого прекрасного чувства?       Арсений отвечает активно, перехватывает инициативу и валит его на диван, нависая сверху. Рукой касается его щеки, волос, шеи, и это кажется лучшим моментом во всей его жизни. Неужели каждый новый поцелуй будет затмевать предыдущий и казаться вершиной кайфа?       Через какое-то бесконечное и неопределимое время Арсений отстраняется и ложится рядом, говоря, что руки устали. Оба берут время на передышку, лёжа лицом к лицу, соприкасаясь носами. И Антон не выдерживает первым, снова целуя, но уже без напора — лишь прижимается на несколько секунд. Отстраниться не даёт Арсений, продолжая эти нарочито медленные и тянущиеся поцелуи, от которых возбуждение не сбивает волной, но отзывается бабочками в животе.

***

      Проходит неделя, когда Антон заканчивает своё новое изделие. Мог бы и быстрее со всем справиться, но Арсений мешал, отвлекал и делал всё, чтобы вытащить его из мастерской, куда ему вход был закрыт. Но Антон не жалуется, эта неделя была прекрасной. Когда он смотрел фильмы, где были глупые влюблённые персонажи с этими глупыми улыбками и взглядами, с сопливыми фразочками, то и подумать не мог, что сам превратится в такого. Не предполагал, что сам будет готов часами рассматривать родинки на чужой спине, слушать биение сердца и утопать в этой неге. И жизнь стала играть новыми красками, давая это чувство эйфории, когда и дышится легче, и смеётся громче. — Антон, долго тебя ждать?       Арсений заходит в дом с явным возмущением, потому что ждёт уже настолько долго, что ужин уже стал остывать и по телевизору ничего интересного так и не обнаружилось. Антон заглянул к нему после мастерской, поцеловал и обещал через две минуты вернуться, ушёл и пропал. — Прости, иду, — отмер Антон, убирая за спину свой подарок.       Стоит ли его дарить? Это ведь глупо. Да и на такое обидеться можно. Когда эта идея пришла к нему в голову, она показалась ему гениальной и смешной, и они ведь на одной волне, Арс точно должен оценить. Но вдруг это слишком? Почему он сразу об этом не задумался? Зачем вообще решил заняться этой глупостью… — Всё нормально? Чего стоишь-то? — Да-да, иду.       Сомнение на лице Арсения было таким выразительным, что Антон ещё больше замялся. Как же глупо всё выходит… — Хватит так смотреть, пошли. — Какой ты колючий, когда нервничаешь. Что нервничаешь-то? — Не важно.       Арсений снова закатывает глаза, но злым явно не выглядит. Дверь придерживает, в бок пальцем тычет и губы дует, как будто он обиделся, но понарошку… — Мистер Колючка, что случилось? — Ничего. — А что у тебя в руках? — Секрет.       Смех разряжает обстановку, и Антон немного выдыхает. Снова сам себя загнал в эти тревожные мысли, расстроился, нагрубил и… — Ты красивый, даже когда хмуришься, — тихо шепчет Арсений, и улыбка на губах всё-таки проявляется. — Я не хмурюсь, а туплю и… — Паста уже почти остыла, а ещё началось «Поле чудес», и мы пропустили начало. Садись.       Арсений первый заваливается на кровать с тарелкой, делает телевизор громче и устраивается удобнее. — Антон, ты меня пугаешь. — Бля, я идиот…       Звук приходится сделать тише, а тарелку отложить. Казалось бы, такая мелочь случилась, а Антон раздувает, но он не может остановиться. Если бы мог, то и не начинал бы, но… — Я слушаю. — Короче, я придумал тебе подарок. Решил, что это смешно, а потом загнался, что ты обидишься.       Даже звучит глупо, но Арсений не смеётся, только приподнимает бровь и уголки губ. — У тебя для меня подарок? — Или оскорбление. Как посмотреть. — Подарков-оскорблений у меня ещё не было. Давай, даже интересно. — Предупреждаю сразу, я не имею в виду, что ты ленивый и ничего не умеешь. — Но так считаешь? — Арсений издевается, но Антон слишком серьёзен, поэтому краснеет и чувствует себя второклассником, сказавшим глупость у доски. — Нет. — Тогда дари свой подарок. Я готов.       Тяжело вздохнув, Антон всё-таки сдаётся. Достаёт из-за спины свой оригинальный подарок, который не самым лучшим образом говорит о его чувствах, не особо-то нужен, да и вообще… Но Арсений принимает его, улыбается, пока разглядывает, а потом и вовсе смеётся, хватает парня за руки и тянет на себя, роняя к себе на колени. — Баклуши мне ещё точно не дарили. — Это тупо, я знаю. — Нет, Антон, это супер. Ещё и такие красивые. Под гжель, да? Теперь я буду официально нихера не делать и не чувствовать вину. Спасибо.       Арсений бьёт пару раз эти кривоватые ложки друг о друга и улыбается, рассматривает их и гладит по гладкой поверхности. Выглядит действительно довольным, и Антон позволяет себе выдохнуть и расслабиться окончательно. Да, Арс ни разу не давал повода подумать, что может быть грубым или жестоким, но он привык ждать угрозу и ничего с собой поделать не может. — Правда нравится?       Арсений только улыбается и целует его, то ли в знак благодарности, то ли пытаясь успокоить. Но в любом случае, это помогает, и Антон поддаётся и давлению на плечи, и давлению на бёдра. Словно пластилин в чужих руках, сначала холодный и не поддающийся чужим движениям, а теперь тёплый и мягкий. — У тебя отличное чувство юмора, а мне и правда пора научиться что-то делать. — Ты уже умеешь. Вот и с огородом помогаешь, и готовишь тут… всякое. Да даже косить научился!       Похвала вызывает только снисходительную улыбку. Не считает, что правда что-то умеет или полезное делает. Но не спорит снова. Снова целует.       И Антону кажется, что он самый счастливый человек на планете.