Не тот сценарий

Он опять в галстуке. Эта съемка убьёт его окончательно. Сколько Джисон не делал намёков — Чан ничего не понимает. Хотя, может и понимает, но ничего не предпринимает. Вообще ничего. Но сегодня Чан в строгом костюме поправляет этот давящий галстук и мило улыбается девушке-визажисту, пока та наносит макияж. Что-то существует в этой жизни невыносимое? Да, существует — это смотреть на жилистые руки, что не выдерживают и оттягивают галстук, потому что уж слишком жарко в этой рубашке. — Нет, серьёзно, — он цепляется кончиками пальцев за маленькую пуговицу вверху, расстёгивая её, и снова укладывает руку на подлокотник, — я уже не могу в этой жаре находиться. Неужели нужно так сильно отапливать помещение? Тут нечем дышать. Через зеркало видно, как он широко улыбается, как бегло облизывает губы, которые, наверняка, пересыхают очень часто, пока не нанесут бальзам с помадой. Но эти губы грех не увлажнить. Ещё желательно не только бальзамом. А если ещё более желательно, то слизать этот бальзам с запахом такой ненавистной Джисону ванили и обжечься лёгким ощущением чёрного перца на губах. Этот бальзам — находка для и так пухлых уст Чана. Они слишком многообещающе краснеют от небольшого жжения, что, Джисон уверен, передастся и ему, если он попробует украсть хоть грамм с чужих губ. — Не только ты один страдаешь, — Джисон смеётся, закрывая глаза, — мне тоже не особо нравится быть в этой шляпе. — Джисон, это берет, а не шляпа. — А я не про головной убор. Не нужно было даже открывать глаз, чтобы знать, что мужчина тяжко вздыхает от очередной циничной шутки Джисона, но ничего не говорит в ответ. Этот берет правда ему не нравится, но ещё больше он не хочет знать, какие аксессуары дадут Чану для этого трейлера. Свой головной убор он уже видел и мерял, но вот как будет выглядеть финальный образ Чана... В принципе, его синие волосы уже что-то новое и необычное для их лидера. Но с этим костюмом всё вместе уже смотрится достаточно хорошо. Настолько достаточно, что глаза Джисон и закрыл, чтобы не видеть эту слишком красивую рожу и не устроить новый марафон дрочки на неопределённый срок. Ну, не менее чем на неделю — точно. — А вообще, тебя хотя бы одели презентабельно. Ну что это за шерстяная клеточка? — Джисон, — тяжёлый вздох, — тебе идёт этот образ. И это не шерсть. Прекращай выделываться. — Легко сказать, — где-то сбоку слышится голос Феликса. — Ещё легче сделать. — Я извиняюсь, но я всё ещё тут, и это я ещё не выделываюсь, — Джисон недовольно бурчит, упирая язык в щеку, по которой тут же скользит кисть с пудрой, поэтому приходится вернуть лицо к прежнему выражению. В комнате все, кроме Хана, заходятся в хохоте, но самому Джисону не весело. Этот образ ему действительно не нравится. Он из всей их мафиозной шайки выглядит так, словно его одевала бабушка на рынке в цвет своей кравчучки, и это ни разу не красиво. Но всё же он открывает глаза, чтобы ещё раз кинуть на себя оценивающий взгляд через зеркало и, конечно же, зацепить своё внимание на том, как Чану мажут губы бальзамом. Пиздец? Пиздец. «Будь ты проклят, Бан Кристофер Чан», — так и хочется сказать, да погромче, но Джисону остаётся только аккуратно подглядывать за приоткрытыми блестящими губами, что тут же соединяются, чтобы равномерно распределить косметику, и тут же причмокивают, разъединяясь. За что же тебя так мама наградила такими губищами? Да кто её знает, эту миссис Бан. Но проблема довольно колоссальная и большая для других. Точнее, для Джисона, ведь за других он не ручается, хотя уверен, что хотя бы раз, но абсолютно каждый, кто был знаком с Чаном, обращал внимание и зацикливался на его губах. Как-то не особо верится, что существуют люди с противоположной точкой зрения. Если такие и существуют, то они явно ошибка природы, и никак иначе Джисон не считает. А ещё он не считает, что такому добру нужно пропадать, но, увы, пока решить это недоразумение возможности нет. А Чан тем временем улыбчиво благодарит девушку и встаёт с кресла, чтобы мог сесть следующий мембер для своего макияжа. Джисон видит, как он усаживается на диван позади, начинает повторять несложный сценарий и берёт телефон в руки. Хану снова приходится закрыть глаза для того, чтобы его макияж полностью закончили, но краем уха он улавливает среди общего шума слова стилистов, чтобы Чан пошёл примерять аксессуары. На это Джисон точно смотреть не будет. Желательно не смотреть, да даже не дышать на съёмочной площадке в его сторону. Ладно, нет. Он так не может. Джисон не маленький ребёнок и держать себя в руках может. Но посмотреть на такого красавчика Чана в очередной раз — лишь еда для собственных фантазий. Так что конфликт в собственной голове, можно сказать, исчерпан. Девушка-визажист, что занималась его макияжем, оповестила про финиш этих пятнадцатиминутных мук, и его тут же ухватили стилисты со своим подбором аксессуаров, уводя в другую сторону. Снова берет, огромное количество колец на любой вкус и цвет, и, конечно же, горы серьг из разных моделей и вариаций. Вот эта часть уже поприятнее, ведь разные побрякушки это круто, стильно и дорого. Хотелось бы и пирсинг какой-то сделать, но вот какой... Вопрос уже давно очень актуальный и важный, но пока Джисон не решил, поэтому дальше раздумий не заходит. Но рано или поздно это случится, осталось лишь определиться. В итоге выбор остановился на нескольких браслетах, ожерелье из жемчужных бусин, серьгах-капельках, и вишенка на блюде — шикарное кольцо от шанель. На него глаз пал сразу, ведь оно усыпано красивыми камнями, привлекая взгляд яркими отблесками света. А спасать внешний вид нужно было. Ну, хотя бы за счёт побрякушек, ведь только тут он может иногда сказать своё да-нет. Так что счастью не было предела, выкручивая руку в разные стороны и любуясь красотой на собственных пальцах. Теперь дорога лишь на съёмочную площадку, и для этого нужно бы набраться больше терпения и сил, как и в очередной, собственно, раз. Шаг за шагом Джисон чувствовал, как внутренности переваривались в одном едином огненном месиве, то ли из-за переживаний о съёмке, то ли из-за Чана. Но если действительно углубиться в осознание, в которое ему пока не особо есть желание лезть, то съёмки у них проходят уже не первый раз за столько лет, а сценарий до ужаса лёгкий, даже слов нет, которые нужно говорить. Поэтому вывод прост до ужаса — Кристофер. Виной всему именно он. Но, опять-таки, подумали — да забыли, потому что легче таким самообманом отсрочить возникновение вставшего члена в штанах, который, ну никак не прикроет этот конченный пиджак. Поэтому Джисону снова придётся удалиться в туалет. Как скоро это произойдёт в этот раз — зависит от силы воли его самого. Но пока Хан расторопно идёт на площадку, чтобы первым снять пару собственных сцен и быть свободным на ещё какое-то время. Феликсу и Хёнджину предстоит отснять больше всего материала, от того они напоследок — так сказала съёмочная группа, а ему самому можно будет отдыхать после достаточного количества дублей и мучений в этом, до жути неудобном, костюме. Команда уже закончила снимать несколько сольных дублей с Чонином, ведь он справился буквально с первых попыток и достаточно быстро. Джисону же нечего больше ждать — возникает тут же, демонстрируя свою готовность, и сценаристы с остальным персоналом тут же взялись за съёмку. Немного концентрации, актёрского мастерства и никакой магии. Джисон работает качественно, на совесть, и уже стали подтягиваться другие участники для собственной участи. Феликс был уже готов, поэтому с особым энтузиазмом его подозвали для совместной съемки с Ханом, и уже их собственные сцены занимают немного больше времени из-за постоянной смены угла, настраивания света уже для двоих людей в кадре, да и не обошлось без пары оплошностей со стороны их самих. Но это часть любого проекта, поэтому ничего критического не случилось, собственно говоря. Наоборот, удивительно, что все так легко и быстро ориентируются на площадке. Но Феликс с Джисоном участвуют в финальных кадрах и отправляются на отдых. Джисон надолго, до финальной сцены, где нужно, чтобы присутствовали все, а вот Феликсу не повезло — лишь до следующего мембера. Было довольно непривычно — снимать не в хронологическом порядке сцены, но режиссёры пытались добиться таким способом резкости и неожиданности в итоговой картине, поэтому действовали по одному плану, где оставалось лишь галочки ставить. Джисон наконец-то выходит за аппаратуру, поднимаясь на этаж выше, и понимает, насколько же ему жарко в этом липнущем ко всему телу костюме. Где-то глубоко внутри есть приторное желание пойти да раздеться к чертям, но он может позволить себе только сменить на время верх. Точнее стилисты могут позволить только это. Но из раздумий его выводит внезапное восклицание собственного имени из чужих уст. Достаточно мгновения, чтобы повернуть голову в бок, и он видит, что там Чан. Блять, там Чан. Чан в очках. Чан в очках и кожаных перчатках. А вот жизнерадостная песенка и спета. Пришло время включать либо похоронный марш, либо «Sexy and I Know It», и ни одна из них не подходит сейчас, потому что Джисону ещё работать нужно. Сейчас, однако, он идёт отдыхать, но какая грёбаная разница? — Сон-и, ты хорошо справился, — Чан широко улыбается и легко подмигивает, делая несколько шагов от стены и уже направляясь к съёмочной команде. А Джисону хочется визжать. Ну, а как иначе, если свою заинтересованность в хёне он осознал только вот как несколько недель. И это не так ожидаемо, как могло показаться. Совсем нет. До этого он лишь пускал слюни на чужое тело, как Чан поднимает рубашки на сцене и выгибается всем телом в хореографии из «Venom». Какой-то идиот придумал это воображаемое вытрахивание воздуха, а Джисону теперь остаётся только помолиться да раскаяться в грехах — настолько его невообразимо возбуждал вид такого Чана. Но, тем не менее, желание всё усложнять не особо присутствует. Ведь даже если каким-то невообразимым образом его чувства взаимны, то что дальше? Они начнут встречаться? А что скажут остальным ребятам? Это, так или иначе, может пошатнуть группу. Поэтому Джисон уже даже не планирует ничего серьёзного. Это даже в некой степени горячо. Друзья с привилегиями. Если ему повезёт, конечно. А если не повезёт, тогда в лучшем случае его не пошлют нахуй и позволят один раз отсосать. Ну или хотя бы один небольшой поцелуй. Ему и этого будет достаточно, если ничего больше не светит. А ведь Чан целуется наверняка хорошо. Джисон уверен более чем на сто один процент, что чужие пухлые губы ужасно мягкие и напористые и сам мужчина целовал бы терпко и влажно, что бы аж до болезненно вставшего члена. Хан бы позволил зажать себя где-то, дать возможность искусать собственное тело и расстегнуть штаны по одному лишь щелчку. Многого не нужно предпринимать, чтобы Джисон стал послушным мальчиком у ног. Поэтому ему в срочном порядке нужно переодеться во что-то более лёгкое и более длинное, что важнее всего. Он в темпе вальса скользит меж людей, пытаясь ни в кого не врезаться, и достигает гримерки, где стояли кучи рейлов для одежды. Стилисты тут же откликаются на жалобную просьбу сменить на время наряд, потому что в этом жарко, и Джисону достаётся обычная хлопковая рубаха на размера три больше него самого. Он её уверенно отвоёвывал, пока персонал предлагал свободный кроп топ, потому что рубашка ему длиной по бёдра, а значит, прекрасно закрывает пах. Это ему и нужно было. Но сейчас пришло время вернуться на съемочную площадку, чтобы успеть узреть Чана во всей красе и слизывать свою же помаду в болезненных закусываниях губ. Джисон быстро перебирается к лестнице, откуда открывается вид на съёмку сцены Феликса с уже, чёрт бы его побрал, готовым и сидящим на стуле Чаном. Всё, что осталось Джисону, — это спуститься на несколько ступенек ниже и аккуратно присесть, чтобы случайно не навернуться. Мало ли его конечности не смогут выдержать такого давления и собственного тела, и в первую очередь проницательного взгляда старшего, что внезапно смотрит прямо на него. Тут Джисон закончился, как человек. Присутствовало лишь дикое желание подойти к этому выблядку, а иначе его не назовёшь, и ухватить за галстук, наговаривая в его лицо на пожизненное, но такое желанное. Он бы богохульно раскаялся, выплевывая уже такие нетерпеливые желания и фантазии, где и как нужно отыметь его — лишь бы Чан знал. Лишь бы Чан знал, насколько он плохо влияет, что приходится стирать ладони и резину с искусственных членов, представляя, что каждый из них принадлежит лидеру и каждый Божий раз именно он облапывает бока, давит на низ живота, чтобы ещё ярче чувствовать член внутри. Джисону кажется, что фантомные поцелуи вот-вот станут реальными, что он ещё мгновение и почувствует присутствие Чана рядом. Пальцы из раза в раз сжимают чужую, нагло спизженную толстовку, и ему остаётся только глубоко вдыхать уже почти выветренный запах мужчины и его духов. Каждый раз хочется быть крепко прижатым сверху тяжестью чужого тела и ощутить горячее дыхание на собственной до жути чувствительной шее. И приходится снова и снова выстанывать в чужую одежду его имя, боязно закрывая глаза, ведь Чан в соседней комнате. И сейчас Джисон рвано вдыхает, пытаясь сглотнуть вязкую слюну во рту, и плотнее сжимает поджатые колени, потому что член уже ощутимо твердеет. И это проблема. Это грёбаная проблема, потому что Чан продолжает следовать сценарию, хитро прикрывает веки, смотря прямо на Феликса, а следующим кадром он смотрит снова прямо на Джисона. Старшему снова нужно отвести пытливый взгляд в бок и повыше, а Джисон снова захлебывается воздухом, совсем забывая, как дышать. Это мгновение кажется слишком долго тянущимся, слишком интимным и слишком блядским. Глаза за стёклами очков не метаются по сторонам, не ускользают от зрительного контакта, а смотрят только в душу и рассекречивают все грязные мысли Джисона. И он сам даже не замечает, как собственные губы слегка приоткрыты, тихо втягивая горячий воздух, а грудная клетка рвано движется от вылетающего внутри сердца. В штанах ужасно тесно, наверняка влажно, и температура тела определённо точно выше нормы. Но он продолжает смотреть на блестящие от бальзама губы лидера, что растянулись в широкой ухмылке, и теребить края собственной рубахи. Он так больше не вынесет. Словно машинально, его тело подрывается, и сам Джисон разворачивается, чтобы побыстрее слинять в туалет, отдалённо только и слыша, что с Чаном они тоже закончили снимать. Но в попытке скрыться за поворотом он тут же врезается и чуть ли не сносит с ног Чанбина, который до ужаса перепугался из-за влетевшего в него младшего. Чёрт, это было не по плану. — Джисон, ты куда так летишь? — он слегка отшатывается, придерживая себя рукой за бетонный угол стены. — Всё в порядке? — Прости, хён, мне просто нехорошо, — почти не ложь. — Тебя проводить к уборной? — Чанбин с беспокойством смотрит на нервно бегающие зрачки и учащенное дыхание и аккуратно касается чужого плеча, пытаясь быть как можно более мягким. — Нет-нет, хён, всё хорошо, не беспокойся. — Он тихо посмеивается в ответ, пытаясь успокоить старшего, и делает шаг в сторону. — Я дойду сам, вам нужно сейчас сниматься. Если я задержусь для финального кадра — просто позовите, ладно? Джисон не теряет времени, откланявшись Чанбину, который только и успевает бегло согласиться, и направляется к двери в самом конце коридора. Ему не хочется знать, что там будет дальше на съёмочной площадке, кто снимается следующим и как скоро ему придётся вернуться. Но знает точно — времени у него не слишком много для того, чтобы расправиться с возникшей проблемой. Секунды идут, стонать от картинок в голове хочется всё сильнее, а расстегнуть пуговицы на штанах всё быстрее, поэтому он наконец-то оказывается возле уборной и тут же дёргает ладонью ручку двери, бесцеремонно вваливаясь в светлое помещение, где тут же загораются лампочки на потолке. Руки совсем слегка дрожат от волнения, что Чанбин мог всё понять, но всё-таки он защёлкивает дверь в уборную изнутри и прикладывается лбом к деревянной поверхности. На душе скребут кошки, как сильно хотелось увидеть такой проницательный взгляд на него самого ещё раз. Вряд ли этому бывать, но из головы больше не выйдет тот момент, как чужая голова медленно поворачивается в его сторону и светлые голубые глаза натыкаются на лицо Джисона. Он смотрел так глубинно, так пристально и немигающе, что кровь внутри циркулировала всё быстрее, словно специально накачивала сердце и каждую клеточку тела тестостероном. И сейчас это имеет последствия в виде твёрдого члена в штанах и дикого желания быть оттраханым здесь и сейчас. Теперь Джисон пожалел, что не всунул себе какую-нибудь пробку из имеющихся, ведь думал, что будет неудобно. К чёрту это «неудобно», потому что сейчас это было бы очень кстати. Он бы мог поиграться хотя бы с ней, а так придётся лишь стоять напротив зеркала, хватаясь за край раковины и мастурбировать лишь рукой по члену. От этой мысли спина медленно изогнулась дугой, а грудная клетка прильнула к двери, давая себе самому понять, как сильно он жаждет прикосновений. Но со слегка прикушеной губой Джисону приходится отслониться от вертикальной поверхности и поплестись к зеркалам, чтобы хотя бы посмотреть на свой внешний вид. Ну и конечно на губах не осталось и следа от блеска, ведь он уже был успешно съеденным, пока Джисон пялился на Чана. Щеки не красные благодаря слою тоналки, макияж не размазан и в принципе собственный вид был презентабельным. Но, очевидно, придётся его слегка подпортить сильным зажмуриванием глаз из-за медленно ползущей ладони прямо к собственному паху. Пальцы слегка приподнимают край рубашки, заползают под неё и сильно сжимают вставший член сквозь слой одежды, пока парень крепко придерживает себя за раковину. Одежду нельзя запачкать. Нельзя оставить ни пятна, поэтому кромка хлопковой сорочки тут же оказывается во рту, зажатая меж цепких зубов. Это всё — просто ебанутость. А Чан в чёрных перчатках, очках и костюме является амбасадором этого слова. Как только стоит закрыть глаза — на теле чувствуется чужой фантомный взгляд, что загоняет дыхание всё больше, но рука всё равно бегло расстёгивает штаны в эту ненавистную клеточку и тут же отодвигает резинку белья. По телу растекается облегчение, словно карамельная патока, а касание к изнывающему от возбуждения члену заставляет горячо выдохнуть сквозь ноздри. Его наверняка будет хорошо слышно, поэтому он тут же открывает кран с водой, создавая фоновый шум, пока пальцы снова касаются твёрдой плоти и неспеша окольцовывают набухшую головку, сжимая с каждой секундой всё сильнее. Сердце загоняется всё больше от мысли, что сейчас это мог делать Чан, дерзко снимая перчатку зубами и тут же обхватывая жилистыми пальцами его тело. Его пальцы могли бы скользить и продавливать каждую существующую в теле мышцу, вызывая хуеву тучу мурашек, и он мог плотно прижиматься сзади собственным вставшим членом, пока будет спускаться ладонью к чужому. Глотка издаёт тихое хныкание, смешанное со стоном, и зубы сжимают между собой ткань всё сильнее, пачкая её в собственной слюне. Его ладонь начинает двигаться более быстро от осознания, что пару минут назад он раздевал Чана глазами и хотел, чтобы раздели и его самого. Хочется коснуться напряжённого пресса, упереться руками в чужую грудь, пока собственная задница будет насаживаться на член. Он так давно хочет его объездить, ощутить насколько он горячий и большой и словно забивать ноги свинцом от постоянных скачков на чужих бедрах. И внезапно его поток мыслей прерывает громкий стук в дверь. — Хани, ты там? Блять. Блятьблятьблять. Джисон в панике чувствует, как возбуждение накатывает новой волной вместе с адреналином и поспешно пытается натянуть бельё и штаны, чтобы не вызывать никаких подозрений. Лучше он закончит после того, как Чан уйдёт, чем ещё минуту не будет отзываться, а потом запыханый и с широкими зрачками откроет дверь. Но паника охватывает всё сильнее, внутри все органы судорожно сжимаются, потому что он слышит ещё один стук. — Джисон? Блять. Он же точно закрыл дверь? — Да, да, — руки успешно застёгивают пуговицу штанов, и они теперь кажутся ещё более тесными чем до этого, — сейчас, одну секунду. Он мочит ладони в холодной воде, слегка брызгает себе на лицо, чтобы охладиться и сделать вид, что ему действительно было не хорошо, и выключает кран. Смотрит в зеркало — видит слегка поплывшие тени и подведённые чёрным глаза из-за того, что сильно жмурился. Ожидаемо. Но плевать, потому что спешит к двери, чтобы её открыть и впустить причину всех его кратких дрочек в любом удобном месте. Он хватает пару сухих полотенец рядом со входом, слегка промакивая от влаги, и щелчок. Джисон открывает дверь, потягивая её на себя и встречается с ним. Чан смотрит внимательно, с какой-то нечитаемой улыбкой и приподнимает одну бровь, не понимая почему младший стоит в проходе и не пропускает его внутрь. А Джисон забывает, что нужно что-либо делать, ведь объект воздыхания прямо перед ним, буквально в одном метре. Ещё секунда и он тут же реагирует, отходя в сторону раковин, и тяжело сглатывает, понимая, что подозрительно долго просто стоял и смотрел. Одно дело быть один на один с Чаном, когда ты полностью спокойный и трезвомыслящий, а другое, когда ты только что стоял и дрочил на него и пришлось прерваться, потому что сам Кристофер пришёл сюда и прервал всё происходящее. Ну не пиздец ли? — Джисон, как ты себя чувствуешь? — он тихо закрывает дверь, оставаясь пока там же, не спеша подходить, — Чанбин сказал, что тебе стало нехорошо. Да, Чан, стало нехорошо, потому что тебя одели словно главу мафии, а ты сам слишком соблазнительно ослаблял свой галстук. — Да, мне стало немного душно, и голова начала слегка кружиться. — Джисон упёрся спиной в ближайшую раковину и сложил руки на груди, бессовестно смотря прямо в чужие глаза. — Ничего такого, мне сейчас будет немного легче, и я приду, не волнуйся. Чужой взгляд скользит по телу Джисона изучающе, совсем не стыдясь того, что рассматривает парня с ног до головы, и от этого хотелось отойти подальше, чтобы скрыться от чужих глаз. Скорее всего Чан всего лишь пытается понять почему ему «было нехорошо», а не то, что он подумал. Очевидно же, чего тут надумывать... Но мужчина делает один медленный шаг ближе, и дышать как-то резко перехотелось. — А что ты делал тут? — он делает ещё один шаг и поднимает бровь, — ты не отозвался с первого раза. — Умывался, — вдох-выдох, — видишь, макияж размыт. — Джисон, он слегка размазан, а не размыт. Блять. — Да и тоналка у тебя даже не тронута. Блять. — А почему ты вообще интересуешься этим? — лучшая защита — это нападение, и бог уже с тем, что скорее всего Чан всё понял. — Ну как это? — пауза и пристальный взгляд прямо в глаза, подходя совсем близко. — Ты сначала сидел, рассматривал меня со всех сторон, не собирался и глаз отводить, а после ты уж очень быстро даёшь дёру, скрываясь из виду. Когда я стучу, ты даже не отзываешься, а потом стоишь и даже не скрываешь своей пожёванной и мокрой рубашки. Может у тебя ранение какое-то на теле, что пришлось её брать в рот? Чан смеётся, словно это было слишком очевидно и ему больше нечего противопоставить, а внутри Джисона что-то перерезает все цепи, что ещё держали всё его терпение, в попытке не показать, как на самом деле иногда хочется придушить эту довольную рожу. Он не церемонясь касается кончиками пальцев не спрятанного под расстёгнутым пиджаком галстука и тут же крепко хватает ладонью, притягивая Чана к себе впритык. Он оказывается так близко, так приятно пахнущий духами и не удерживает равновесия, оказавшись вынужденным упереться руками по обе стороны от Хана. По ушной раковине скользит горячее дыхание, внутри Чан медленно и натурально хуеет, а Джисон нарочно громко дышит рядом с чувствительным хрящом. Вот и попался птенчик. — Значит, слушай сюда, сукин ты сын, — Джисон расплывается в до жути довольной ухмылке и незаметно наматывает длинный галстук на кулак, — хочешь знать почему я брал в рот рубашку, пока дрочил на тебя? Так вот это было, чтобы не испачкать её в сперме, пока я буду представлять, как притягиваю тебя за этот блядский галстук, чтобы вылизать твой рот начисто. А потом ты прижимаешь меня к этой раковине и дрочишь мне, упираясь своим членом в задницу, смотря в зеркало на моё лицо, пока я буду кончать от твоих рук, с которых ты зубами снял перчатки. Знаешь, как сильно мне хотелось подрочить на твою самодовольную рожу, пока ты пялился на меня во время съёмок? Эти выблядские очки на тебе не давали мне возможности нормально посмотреть на тебя без вставшего члена, а потом ты заявляешься сюда, не давая мне нормально кончить и не ходить дёрганым, лишь бы никто не увидел, что у меня встал. А теперь ты пытался ещё и выставить меня... — Закрой свою пасть. — Он резко дёргает Джисона за волосы, закидывая его голову назад, слыша в ответ пронзительно и высокий стон, но широкая ухмылка на чужом лице никуда не сошла. — Думаешь, что ты один тут бедный сдерживался, пытаясь не накинуться на меня на съемках? Ты блять видел свои ноги в этих штанах? А ты знаешь, как ты со стороны выглядел, когда закидывал голову назад? Прямо как сейчас, но сейчас лучше, потому что тебя держит моя рука. А ещё ты такой эгоист, Джисон. Ты слизал весь свой бальзам, не оставив мне возможности попробовать его. — Нужно было раньше думать, — он насколько может склоняет слегка голову, чтобы посмотреть прямо на Чана и на его глазах смочить слюной уста, широко ухмыляясь, — а не сейчас пиздеть про мои губы. Какой смысл? Тебе всё равно слабо меня поцеловать. — Слабо? А вот кто-то и попался. Чану нужна лишь какая-то несчастная секунда, чтобы одним движением поднять чужую голову и грубо впиться в пухлые губы, сжимая лакированные пряди волос. Он портит причёску, утыкается носом в тоналку, но как-то совершенно плевать. Остервенелые укусы в нижнюю губу и зализывающий язык в извинение после — такие у него поцелуи. Закрытые глаза, пухлые и мягкие губы, что раздвигаются и позволяют пустить в ход длинный язык — такая у него манера. Запах ванили тут же ударяет в нос, а в устах ощутимо жжёт, ведь да, на нём всё ещё бальзам с чёрным перцем, который Джисон с удовольствием разделит на собственных губах. Никакого ожидания, никакой траты времени, а лишь попытки надышаться сквозь, к чертям сбитое дыхание. Он ведёт другой ладонью по бедру, выше под рубашку и терпко сжимает талию, заставляя изогнуться, как жаждущая шлюха, но Джисону нравится. Никакого терпения — лишь освобождение от этих оков ожидания, когда же и у кого первого лопнет шкала с выдержкой и среди них лидера нет. Пока один — один. Они идут нога в ногу. Их языки переплетаются, обмениваются собственной слюной, не желая ни на секунду отрываться друг от друга, ведь наконец-то они добрались к таким желанным губам, искусав каждый сантиметр. Свободная ладонь Джисона ползёт по чужой рубашке, нажимает на грудь сквозь слой одежды и дразнит напряжённый пресс еле ощутимыми касаниями. Чужое тело прижимается только ближе, вжимает ягодицы прямо в край раковины позади и подаётся бёдрами навстречу, давая ощутить, насколько сильно возбуждён он сам. Пальцы пролезают ещё ниже, зажатые между двух тел, но с особым удовольствием сжимают спрятанный в этой тесной одежде член, на что Чан тихо мычит прямо в липкий поцелуй. — Я хочу тебе отсосать, — Джисон отрывается от обжигающих губ и бормочет прямо в них, открывая глаза. — Ты же говорил, что хотел, чтобы я тебе подрочил. — А не нужно было меня перебивать. Чан, не раздумывая, стягивает с себя пиджак, пока давит одной рукой на чужую голову, позволяя опуститься коленями на его одежду, и теперь он сам становится спиной к раковине, упираясь руками в неё позади. На полу чище, чем в больнице, поэтому за сохранность пиджака он не волнуется, а вот за колени Джисона — да. Чужие пальцы умело расстёгивают пуговицу, молнию, не задерживаются на месте и спускают штаны вместе с бельём резко и требующе, словно Чан был должен брачную ночь уже как два года и вот наконец-то отдаёт свой долг. И Джисон с удовольствием его принимает, любуясь на увесистый и толстый член перед лицом, и тут же проводит ладонью по всей длине. Слишком хорош, слишком красив, и ему определённо точно нравится, как тот выглядит. Свободная рука убегает к собственным штанам и расстёгивает их, ведь он так и не закончил собственное удовлетворение, но планирует сейчас довести, наконец-то, дело до конца. Джисон поднимает голову вверх, видит взгляд голубых светлых линз из-под наполовину прикрытых глаз и смело облизывается с улыбкой на лице. Кончик языка скользит по уретре, пальцы окольцовывают головку и сжимают сильнее, по мере ускорения языка. Он рвано двигается по щёлке, раздразнивая её, и Джисон тут же опускается ртом на половину, скользя рукой к основанию. Щеки умело втягиваются, язык крепко прижат к члену внутри, и голова снова поднимается вместе с пальцами, выпуская из горячего рта плоть. Губы нежно причмокивают, опускаясь мокрыми поцелуями ниже по стволу, который придерживает рука, и язык тут же скользит по мошонке смачивая вязкой слюной. Он втягивает каждое яичко поочерёдно, усердно посасывая во рту и выбивая сверху стон от собственных действий, а рука, что находилась внизу, стала медленно надрачивать себе, разгоняя возбуждение по телу. Джисон никогда не умел работать хорошо обеими руками, но пришло время научиться, потому что обделять ни себя, ни Чана не хочется. И он снова поднимается выше, скользя широким мазком языка к головке и тут же насаживаясь ртом уже глубже. Он всё делает быстро, собранно и нетерпеливо; с каждым качком головы горло расслабляется всё больше, а забытые навыки снова напоминают о себе с возможностью наконец-то их использовать. В голове была одна исключительная похоть и ни единой мысли, чтобы осознать, что именно они делают, но им слишком хорошо, чтобы забивать голову этой, пока ненужной, дурью. Чан, спохватившись, наощупь открывает кран с водой, чтобы заглушить собственные стоны и влажные чвоки, что издаёт чужой рот. Он заглатывает всё больше и глубже, а мужчина чувствует, что так долго не продержится. У него не было секса уже достаточно давно, как и нормальной дрочки с этими забитыми графиками, поэтому он уверен: ещё немного и кончит. Джисона резко хватают за волосы, удерживают голову на месте, а рука на собственном члене двигается всё быстрее и быстрее. Его глотку с явным согласием начинают трахать, а он сам уже даже не напрягается, тут же заглатывая чужой член на всю длину, и Чан удовлетворённо стонет, ощущая, как парень способен его принять. Джисон давно натренировал свой рвотный рефлекс и продолжает уже на автомате упражняться, чтобы не сбавить обороты, и вот, как раз-таки ему это очень даже понадобилось. Чужие ладони крепко держат лакированные локоны, а бёдра начинают вбиваться всё резче, заставляя стонать уже Джисона от того, как используют его рот. Он поднимает глаза вверх, видит, как Чан пристально и с приоткрытым ртом смотрит прямо в его лицо, горячо дышит, пропуская тихие стоны меж уст, и вытрахивает чужой рот полностью. Они оба тихо стонут, лидер что-то бормочет, прижимая одну ладонь к собственному рту, и бёдра начинают подрагивать, сбиваясь с устойчивого ритма. Вот уже край, где он еле удерживается, перед тем как кончить, прижимаясь к раковине и прекращая свои движения, но Джисон не собирается позволить остановиться и тут же их возобновляет, качая собственной головой так же дерзко, и особо сильно втягивает твёрдый член меж щёк. Стоны обновляются, становясь особенно звонкими; ноги подкашиваются от столь сносного оргазма, что настигает слишком резко и неожиданно, а стоящий на коленях продолжает его доить, получая в награду вязкую жидкость на языке, что глотает тут же, ведь нельзя проронить ни капли. Он хватает одной рукой основание чужого члена, заводит головку за щеку и смотрит прямо в глаза снизу вверх. Его скользкий от спермы язык нализывает плоть во рту, а рука внизу сжимается всё сильнее, подгоняя и его самого к оргазму всё быстрее. Джисон стонет с членом во рту, сёрбает слюну смешанную с семенем, сжимается всем телом и зажмуривает глаза от яркого калейдоскопа перед глазами. В ушах гудит, тело ломит от последних фрикций рукой, и всё, что успевает понять, — это то, как его лицо ласково поднимают за край челюсти и нежно касаются мягкими губами, затыкая не ровное дыхание от оргазма. Он не догоняет вообще ничего, но хочется прильнуть всем телом ближе, погрузиться в объятия, и его аккуратно приподнимают крепкие руки, помогая ровно стоять. Джисону приходится оторваться от поцелуя, чтобы проморгать всю пелену перед глазами и устойчиво встать на ноги. В ушах всё ещё гудит, силуэт перед глазами приобретает какую-то форму, и даже не раздумывая он тянет ладонь в воду, чтобы смыть всю собраную там сперму. — Подожди, хён, — он только понимает, что встал в обуви на лежащий на полу элемент одежды, — твой пиджак... — Да что ему будет, у нас ведь чистая обувь, не волнуйся. Чан нежно улыбается, аккуратно отрываясь, застёгивая собственные штаны и вправляя обратно рубашку, пока Джисон вымывает руки рядом. Что это было? Да один хрен его знает, что это было, но это было круто. Глаза бегают по собственному отражению в зеркале, полностью размазанному макияжу и уничтоженной укладке, но присутствует желание только смеяться из-за того, почему же его внешний вид именно такой. Джисон закрывает кран, встряхивает руки от излишней влаги и тянется к белью, чтобы, наконец-то, заправиться. Он просит Чана подать ему пару салфеток, вытирает мокрые пальцы насухо и всё же поднимает с пола чужой пиджак, хорошенько его встряхивая от возможных следов обуви и пыли с пола. — Действительно чистый... Удивительно. — Джисона это действительно поражает, но ещё больше радует, ведь не придётся выдумывать почему выданная для съемки одежда испорчена. — Пиджак да, а вот пол... Младший не верит своим ушам и с широкими глазами поворачивается, видя как Чан вытирает бумажными полотенцами пол. Он реально не кончил на пиджак, но за то кончил на пол, который драит сам Чан. Он реально ему отсосал. Немыслимо. Но единственное, что делает Джисон в этой ситуации, — это тихо посмеивается, ведь его след останется теперь тут навсегда. Старший только возмущённо пыхтит на его смех, но не журит и наконец-то встаёт, выкидывая грязные салфетки в мусорку. Предполагаемый сценарий, однако, изменился очень сильно, ведь подумать бы: Чан повёлся на его провокации, да и сам начал эту всю ситуацию, не давая возможности даже сообразить, что сейчас произошло. Но сейчас как ни в чём не бывало он накидывает свой пиджак и после, бережно касается чужой талии, смотря прямо в глаза. — Прости, что испортил тебе причёску. — Ничего, отработаешь. — Он довольно лыбится, наклоняясь немного ближе к чужому лицу, бормоча прямо в мягкие губы и утопая в нежных объятиях. — Теперь тебе много за что нужно будет со мной рассчитаться. — Думаю у тебя будет список побольше.