И ты ценнее всего меня

Он пьяный, а мне скучно. Не хочу слушать ничего из того, о чем он говорит. Девка бросила, нигера убил. Ну и чушь. - У тебя есть ноут? Или смартфон? Или планшет? - выпаливаю я. - Тут даже телека нет, как ты развлекаешься? - Чё? - выдыхает Шнурок и поднимает на меня мутные глаза. - Хуй через плечо, - брякаю я. Ясное дело, что у него ничего нет. Но у меня же есть?  Вспоминаю, как перебирал свои шмотки перед стиркой. В карманах ничего не было. Блять, я посеял телефон. Просто замечательно. Что мне делать с этим пьяным ребёнком? - Эй, макака! - зовёт он. Не могу удержаться, чтобы не закатить глаза. Я, конечно, маленький и вёрткий, но равнять меня с обезьяной - уже слишком. - Макака! - тянет он.  Хрен с ним. - М? - Ты откуда? - Из помойки. Ты же меня из контейнера вытащил, верно? - Это да, - улыбается Шнурок. - Я тебя в него и запихал. - Зачем? - я ошарашен. - Ты меня видел. - И что? - Не хочу, чтобы меня видели. - Да где я тебя видел-то? О чём ты? - Когда мы от ментов убегали. Я спрятался в остановке, а ты там валялся. Ты алкаш? Или нарик? Долбанные ярлыки. Но это потом.  - В какой остановке я валялся? - У площади трех кинотеатров. Не помнишь? У площади? Там остановки нет давно. Ещё кто тут алкаш и нарик. - Как ты туда попал? Я тебя не знаю. - А почему ты должен меня знать? - меня это начинает выбешивать. - Я знаю всех нигеров в городе. Нет, с ним совершенно невозможно разговаривать. Какая-то бессвязная ерунда. - И даже убил одного, - хмыкает он. - И как же ты его убил? - ладно, я уже готов к любому бреду. - Арматурой с братвой забили. - Зачем? - Потому что нигер. - Какая связь-то? - Я - бон! Мы - боны! Мы - братва! - Очень за вас рад… - начинаю я, и вдруг в памяти всплывает что-то из детства. Мой отец в молодости, когда ещё не был законченным алкашом, постоянно опасался каких-то группировок. Он был совершенно чернокожим, и его путь до учёбы, а потом и работы, то и дело доставлял ему неприятности. По улицам ходила мрачная слава о группе бритоголовых парней, которые пытались прессовать приезжих. Но это когда было? Их пересажали давно. Это что, новое поколение уже народилось? - Твой отец тоже был боном? - пытаюсь выйти на миролюбивый диалог. Папка, сыночек, семья и прочие милости. - У меня нет отца, - голубые глаза сверлят меня. - А откуда ты набрался этой дряни? - Эй, слышь, макака! Это не дрянь! Это целая идеология! В нашей стране черножопых нет! Откуда вы понаехали? Валите в свою Африку с пальм бананы собирать! Сажусь перед ним на корточки. Он сейчас серьёзно? Наклоняю голову к плечу. Холодный взгляд глаз с полопавшимися капиллярами цепляется за мой. Наклоняю голову к другому плечу. Шнурок дёргает подбородком. - И много вас таких? - А чё? Ментам сдашь? Ты у меня на крючке, никуда не денешься. Он поднимается с постели и скидывает одеяло. Конечно же, полотенце с него давно сползло. На лобке волосы не такие чёрные, как у меня, но и не совсем светлые. Член не успеваю рассмотреть, потому что разум опять вырубается. Поднимаю голову с пола. Вот блять, опять привязал к батарее. Зря я не убежал ещё днем. Бабка какая-то, котлеты. Ничего хорошего тут нет. Пожалуй, он прав, на него ещё и в полицию заявить надо. Сука малолетняя. Какой же мусор у тебя в бритой башке. Говна кусок. Пленника себе привёл. Интересно, он корешам своим рассказал про меня? Для чего я ему? Расправу задумал? Ублюдок. Всю ночь бормочу себе под нос тексты моей грязи. Шнурок сладко дрыхнет на постели. Вот гондон, это бельё я выпросил у бабки в обмен на то, что постирал всё её тряпьё. И где благодарность? Как я оказался в остановке? Да ещё и у трёх кинотеатров. Последнее, что помню - как занюхивал сладкое в сортире офиса. Обычно после такого количества я очухиваюсь у Эльфа. Точнее говоря, у Эльфа я и занюхиваю такое количество, так что неудивительно. Какого хрена меня понесло на улицу? Шнурок во сне издает какие-то звуки. То ли храпит, то ли сопит, то ли вздыхает. Прикольно звучит, очень ритмично. Пытаюсь развлечься, лёжа у батареи. Почитываю рэп под этот нелепый бит. Неплохо выходит. Как заебало. Руки затекли. Дёргаю. Нет, в этот раз намертво привязал, сука бессердечная. Что я тебе сделал? Нигер, блять. Бон, блять, кукольный, чёрт бы тебя побрал. В окне светлеет. Просыпайся, ублюдок, в школу пора. Хотя, если ему уже восемнадцать, какая школа.  Жрать хочу. Пить хочу. Домой хочу. Хотя нет, домой точно не хочу. Ой, упасите. Там тоже кругом одни ублюдки. Поди угадай, где лучше. Хотя, на кроватке с ортопедическим матрасом и подушками-обнимашками ощутимо приятнее, чем крючком на дощатом полу у батареи. Давайте представим, где я. В моём районе коммуналок точно нет, их все давно переделали под элитные многокомнатные квартиры. У Эльфа даже одна такая есть, он там оргии мужицкие устраивает, блядь такая. По приглашениям. Там я с ним и познакомился. Не особо люблю оргии, поди угадай, кто явится. В заявке написано «доминантный актив», а припирается торчок на приходе, молящий, чтобы его выебали. В тот раз нас было тринадцать, а активов только двое. Я никого не знал, кроме Томаса. Он меня туда и привёл. Ну и хуйня выдался вечер, я почти и не поебался. Только сидел курил на кухне среди таких же разочарованных.  Ладно, о чём это я. Коммуналка, значит. Где в городе остались коммуналки? Не уверен, но, скорее всего, в старом районе, где малоэтажная застройка прошлого века. Площадь трёх кинотеатров километрах в семи оттуда. Он волок меня с площади семь километров? Да, я маленький и лёгкий, но нахер ему это было надо? В помойке спрятал, сволочь беспардонная. И достал потом ещё. Как Эльф. Засандалил меня в эту тусовку обдолбанных пассов, а потом вытащил, типа герой, ага. Ну ладно, поначалу было очень даже весело. Но он оказался пиздаболом, и я должен был с самого начала это понять. И тут то же самое. Какой же я долбаёб. - Эй, макака. Уплыв в воспоминания, я совершенно отвлёкся от происходящего. Шнурок, обряженный в белую футболку и синие джинсы на подтяжках, стоит возле меня.  Пошёл он. Не буду реагировать. Пусть думает, что я сдох. Может, отнесёт на ту же помойку. А что, тут, что ли, лучше? - Макака, - зовёт он. - Хуяка, - рявкаю я. - Я пойду бабла подшаблю. Ты нарик? Надо чего? В ужасе царапаю щекой по полу и пялюсь на него снизу вверх. - Тебя ломает? На чём сидишь? Моя братва знает места. - Места знаю я и сам, - ухмыляюсь я. - Вали. - А можно тебя попросить… - Шнурок поджимает губы. - Пусть бабка ещё котлет приготовит. Что ты сделал для неё? Повтори, как вчера. А я тебе дури достану. - Ты ебанутый? - вырывается у меня. - Это что за бартер такой? - Я серьёзно, - длинное лицо такое простое, совершенно детское. - Ты колешься или нюхаешь? - Нюхаю, - против моей воли вырывается у меня. - Замётано! Голос радостен, и длинные руки тянутся отвязать меня. Пока я разминаю запястья, он обувает чёрные ботинки с белыми шнурками, накидывает бомбер, цепляет рюкзак и скрывается за дверью, не запирая. Чё за дичь? И этот покупает меня за наркоту? Да пошёл он в сраку!  Но всё потом. Нужно поспать. Тело хрустит. Лягу-ка в его постель, благо только вчера перестелена. Как душно пахнет от подушки! Словно ладаном в церкви. Какой тяжёлый запах! Какой сладкий запах… - Эй, макака! Голос возмущён. Сколько я проспал? Господи, ещё пять минуточек. Не могу оторвать голову от подушки. Этот ладан опьяняет не хуже сладкого.  - Котлеты где? Пинок в бок. Не могу разомкнуть руки от одеяла. Давно я так божественно не высыпался!  - Макака… Голос обеспокоен. Мне так холодно, что каждое движение скручивает все жилы и суставы. Никогда в жизни не вылезу из этой постели, и пусть он что хочет со мной делает.  Так мокро, словно я купаюсь в собственном поту. Отлично. Ломка настигла очень вовремя. Как и всегда. Будь проклят Эльф. - Макака… - Юноша… Чей голос? Бабки, что ли? Открываю один глаз. Не хочу являть своё лицо. Однозначно, оно очень стрёмное, опухшее, с мешками и заломами от подушки. Уж я-то себя знаю. - Таблеточку выпей, милок, - бабкин голос утаскивает меня в детство. Послушно открываю рот, глотаю таблетку и запиваю водой, пока кто-то держит мой подбородок.  Открываю глаза. За окном закат. Шнурок сидит за столом и что-то пишет, судя по скрипу. Я еле слышно кашляю. Он подрывается и оборачивается.  - Макака!  Голос радостен. Ты погляди-ка. Но я безрадостен. Ощущаю, какие маленькие у меня глазёнки. Отёки прямо наплыли на них. Не хочу никого видеть. - Макака! - он вскакивает и в ту же секунду оказывается возле моей постели. Точнее, это его постель, но, раз уж на ней возлегаю я, сейчас это моя постель. - Ты как? Он сдёргивает с меня пропотевшее одеяло и поднимает за плечи. Сижу и смотрю вниз. - Ты выздоровел? Тебе лучше? Я чё, болел? Это ломка. Эх, дитя, ничего ты не знаешь. - Будешь пиво? Мотаю головой. - А что будешь? Ничего не хочется. Зачем я проснулся? Сейчас опять привяжет к батарее.  - Я стих написал. Хочешь послушать? Занятно.  - Валяй. Он кидается к столу, приносит тетрадку и усаживается на кровать.  Есть болезни, от которых избавляет лишь смерть Есть болезни, от которых избавляет лишь жизнь, Дверь закрытая не значит то, что выхода нет Дверь открытая не значит, что есть смысл входить Твои чувства, твои мысли никому не нужны,  Каждый встреченный тобою человек - это знак Кто заставил твои нервы быть на грани войны Как же выйти отсюда? Одно слово - никак Опалит мои лёгкие огонь словно яд В этом бункере я заперт словно пленник в аду И нет ни шага вперёд, и ни шага назад Никуда и ни за что я вовек не дойду Почему мне так хочется быть кем-то другим Убеди в том, что ты такой же, как я Если нет - то, откуда пришёл, уходи Или научи, что делать, чтоб найти себя Ничего не могу с собой поделать.  - Как мило, - я совершенно растерял обиду. - Ты только что это написал? - Ну не за одну минуту, конечно, - в голосе плохо скрываемая гордость. - Пока ты с температурой валялся. Ну так, пару часов. - Ясно, - не могу прекратить улыбаться. Очевидно, такой наивный детский порыв нельзя критиковать. - Ты поэт? - Иногда балуюсь, - он опускает глаза, и моё сердце сжимается. Он очарователен. - Такие тексты можно положить на бит, и получится неплохой подростковый хип-хоп. - Эй, макака! - он возмущён и обижен. - Засунь свои нигерские замашки знаешь куда? - Почему нигерские? Рэп - это общественное творчество, - начинаю я, но он меня прерывает. - Нельзя. - Почему? - Я - бон! Мне нельзя нигерскую музыку писать. - Но ты же хочешь? - Не хочу. Я знаю, что он врёт.  - А давай я своим нигерским голосом исполню. Его зрачки столь широки, что мне не по себе. - Не ссы, Шнурок, дай попробовать. Забираю у него тетрадь и от души зачитываю слова, похлопывая ладонью по постели. Он обмирает. Лишь едва качающаяся голова подаёт знаки, что он ещё здесь.