Supp Niva Dirae

      «Душа? Бери, лети, как мотылёк на свет.       И кто заметит, что тебя на свете нет?»       Альфред Теннисон, «Два голоса». 25 марта, среда. pimpampum_8. Вин со вчерашнего дня не выходит на связь. даже на встречу не пришла. Ты не в курсе где она? milasavemegod. ты кто? pimpampum_8. а ой извини. Это Пэм milasavemegod. как ты меня нашла вообще? pimpampum_8. щас не до этого. Вин не видела нигде? milasavemegod. нет, вчера её нигде не было. я её только в понедельник видела последний раз pimpampum_8. ебаный сыр, вот и где мне её искать? Пиздец. milasavemegod. она часто так пропадала? когда ты ее последний раз видела? pimpampum_8. да вот в понедельник вечером только, с тех пор ни слуху ни духу. milasavemegod. ебучий случай pimpampum_8. Я попробую до неё снова дозвониться. сори что потревожила, доброй ночи. milasavemegod. надеюсь, ничего не случилось. доброй ночи.       Мила смотрит на время — 3:31 ночи. За окном, задёрнутом длинным белыми шторами почти до пола, непроглядная тьма и тёмно-апельсиновый свет фонаря, кругом расходящийся от фактуры ткани. Яркий экран слепит уставшие покрасневшие глаза, пальцы не с первого раза попадают по нужным кнопкам, и Мила, уже перехотевшая спать от неожиданных сообщений, выключив телефон и кинув его под подушку, плетётся по тёплому полу на кухню.       Щелчок — закипание — чашка — горячий кофе ночью не является отличным товарищем для бесконечных мысленных диалогов, тут, скорее, подошёл бы зелёный малиновый чай с тремя с половиной ложками сахара или, хотя, стакан холодной воды с подтаявшими кубиками льда. С каждым глотком пламенного кофе к организму подкрадывалась бессонница: девушка не помнила, когда последний раз мучилась с ней. Гадкая кикимора бессонница, навалившаяся сверху вместе с болотной тиной, пройдя сквозь непроходимые дебри стресса и нарушенных циркадных ритмов.       Рассветало до жути уныло: за горящим раскалённым солнцем, как армия за главнокомандующим, поднималось красное небо, словно зацелованное губами Мэрилин Монро или, как виноград, затоптанный босыми ногами для будущего дорогого вина. Посыпка из звёзд, будто присыпка на Пасхальном куличе, съедалось маленьким глупым ребёнком-небосводом, оставляя ало-розовую мякоть. С низов начинают раздаваться человеческие голоса, заводящиеся машины, стук высоких каблуков о сухой асфальт, глухое лаяние бездомных собак, скрежет мусорных баков от рук проснувшихся бомжей и уже родной шелест листвы, через раз перебиваемый еле уловимым шелестом крыльев.       Мила обещает себе, что это утро — последнее утро в компании приторного, взмывающего к небу дыма — утро без Парламента, Макинтоша, Кэмела и, не приведи Господь, Астры. Этот гадкий вкус прилип к языку, волочет за собой ядкий привычный горлу мотив отчаяной жизни, стремящийся разъесть лёгкие, а потом быть залитым уксусом, чтобы каждый раз впитывать сигаретный дым, как в первый.       От очередной затяжки в горле ком, а в глазах муть: та неприятная муть, которая была у Милы, когда в ресторан зашёл священник-демон-ангел-и-хуй-пойми-кто – рогатый чёрт в белом костюме тройка и бордовой розой в кармане. Официантка прокручивает в голове его образ, пока что не успевший занять отдельное место в фантазиях — небо затягивается томными тучами, розовый небесный холст с дерзкими мазками янтарной гуаши и мандариновой пастели меняется на свинцовое полотно с белыми плевками облак, громыхающее пёстрыми рваными молниями. В глазах пелена, в ушах шуршание. Проморгавшись, Мила выпаливает:       — Меня каждый раз будет хуёвить, когда ты будешь приходить? — потирает глаза сухими руками, ставит кружку кофе на подоконник и делает затяжку — дым растекается по спальне, а Антон лишь неловко морщится от горечи и, словно акварель по холсту, белых узоров в воздухе.       — Первое время — да, потом привыкнешь.       — Что пришёл? — Мила отворачивается к открытому настежь окну, меняя сигаретный дым на насыщенный, правда, не очень свежий воздух.       — Предупредить. Я не смогу этому помешать. Унылый незнакомец придёт в пять часов вечера в «Ниву», будет в красном костюме, пёстром галстуке и чем-то в карманах брюк. У вас не будет времени убежать, главное — не сопротивляйся, — быстро проговаривает Антон, подходя к девушке всё ближе: за окном на небе испаряются облака, превращаясь в дождевые капли, стучащие по крыше, торчащему подоконнику и крышкам баков. Молнии стихают, и им на смену приходит расслабленное тёмно-синее небо с серыми просветами.       Рогатый стоит слишком близко к Миле: он почти прикасается широкой грудью к тонкой сгорбленной спине, щекоча дыханием кожу за ухом. Мягко грубые руки укладываются на хрупкие плечи, а сбивчивое дыхание тёплым жаром расспается по длинным, в некоторых местах ещё невысохшим волосам — Мила рефлекторно прикрывает глаза, отдавая себя в лапы ангела, в широкие белоснежные крылья, которые девушка пока не видела — увидит, но, к сожалению, перья будут далеко не белые.       Мила ловко оборачивается, глаза цвета шоколадной крошки и влажной древесины встречаются со светлыми, как водная гладь швейцарских озёр, глазами. Официантка делает длинные глотки из чёрной кружки с сиреневыми полевыми цветами; чёрный кофе опаляет губы, а кружку в руки перехватывает Антон, ставя ту в воздухе. Тёплые руки касаются малиновых щёк, и Мила чувствует зажившие шрамы и ожоги на мягкой внутренней стороне ладони и на шершавых длинных пальцах с парой колец и перстней. Бархатистые губы соприкасаются с плотными, словно обжигают ткани поцелуем, слизывают оставшийся напиток с уголков рта и впитывают прошлую солёность — по длинным каштановым волосам сквозь пряди, прям до кончиков, проходят тонкие пальцы. Антон целует Милу чутко, втягивает в бездну нежности, в колодец с ласковой водой и неожиданной перчинкой — ангел прикусывает клыком нижнюю губу официантки, из груди выбивая протяжный стон, сходный с жалобным придыханием.       — Откуда у тебя эти шрамы? — отрываясь от прелюдии, спрашивает Мила. Интересно, она поняла, что сказала?       — Угадай, — ожидаемый ответ от Антона, прожигаюшим взглядом смотрящего в Милу: внутрь неё, в голову, в разум, в завёрнутое в чёрный мусорный пакет сознание, которое желало быть вскрытым тупым ножом и вывернутым наружу.       — Антон, издеваешься? — бурчит официантка, складывая руки на груди.       — Маленькая ещё, — со смешком отвечает ангел, не собираясь отдаляться от девушки ни на миллиметр. Мила громко, как бы оскорблённо, хмыкает. Для официантки Антон так и остаётся чёртом с алыми рогами и особенностью в виде огромных крыльев, как у Винкс.       Мила из воздуха берёт ту чёрно-фиолетовую кружку, отвернувшись к окну, делает три длинных глотка, а повернувшись, никого не обнаруживает перед носом — только пустая спальня с падающим солнечным светом, солнечным зайчиками играющим на цветочных стенах и бетонном потолке. Часовая стрелка нехило так продвинулась: часы показывают пять семнадцать утра, значит, самое время для трапезы, освежающего душа и сборов на работу. 7:53. Ресторан «Супп Нива».       Складывается ощущение, кажущееся таким правдивым, что эти четверо сидят здесь ещё со вчерашнего дня: ни позы, ни одежда, ни сопровождающие их напитки и блюда не сменились. А Мэт всё ещё подсаживается к ним и каждый раз рассказывает что-то новое: что-то выдумывает из головы, что-то действительно берёт из жизни, а иногда берёт истории знакомых и под соусом незначительных изменений подаёт гостям. Короче, развлекается, как может, пока другие гости среди трёх официантов, включающих в себя одну привлекательную, но до жути зацикленную на себе даму, затоптанную жизнью, курящую, уверенную в своих принципах девушках и такого же куряку, по десять минут выбирающего новые сигареты и газированные напитки, критикующего власть своего государства, не выберут его.       В голове Милы сейчас лишь одно — пять часов вечера, непонятный незнакомец с пёстрым галстуком и что-то страшное, что может случиться, если с ним пойти. Но официантка предпочитает пока об этом не думать, а зря — сейчас я… мы расскажем, почему.       Голос Нэн звучит из ниоткуда:       — Вин пропала, — фраза звучит не пугающе, не грустно и не предупредительно, скорее, констатирующе. — Её нужно искать, — приказ?       — В курсе.       — Пэм уже всез предупредила: и мусоров, и КГБ, и президента — всех, — затягивает хвост на голове потуже и лопает мятную жвачку.       Сердце Милы обливается кровью, горло через раз протаскивает кислород в лёгкие, а в голове щёлкает, нет, ударяет, да нет… взрывается мысль: Вин пропала, а Антон предупреждал о странном незнакомце в красном, что зайдёт в пять часов — я… мы же говорили, что расскажем.       — Её не нашли, но активно ищут, — Мила не отвечает, голосовые связки словно перерезаны скрипичным смычком, раздолбаны винтажным роялем сверху и в кашу перемешаны виолончелью. — В общем, я тебе всё сказала, — хлопает маятниковой дверью и, проворно окинув коллегу взглядом, спрячется в зале. ifvckurmom. Эйб сказал, что по району ходит какой-то хуила и пиздит девушек. я хуй знает как он это узнал, но я тебя предупредил milasavemegod. э… ну спасибо, что предупредил.       Мила не понимает, почему Эндрю написал ей, а самое интересное — откуда Эйб прознал о том самом хуиле; в общем, знала бы официантка об истории «Нивы», то всезнайка Эйб не удивил бы её совсем. З года назад. 15 августа, 2033 год.       Эйб встретился с Эндрю ночью, поздней, часа в два-три — тогда было палящее солнце, почти горящий жаром воздух и раскалённый асфальт под ногами даже ночью. Красная рубашка с короткими рукавами, карго штаны цвета хаки, еле держащиеся на талии, и плотные мартенсы на высокой подошве, чтобы ноги не прижгло, а на носу очки, чтобы глаза не сварились, как яичница в июле двадцать второго. Эйб выглядит поприличнее: фаворит всех фаворитов — чёрный костюм, мятая белая рубашка с расстёгнутыми первыми тремя пуговицами и лакированные ботинки Том Форд.       Сейчас, именно этот пустой район Москвы выглядит, как Плакли, только свет фонарей проходит по потухшему асфальту и рассеивается по широким листьям берёз и клёнов.       Они встречаются, как агенты под прикрытием, как Сальваторе Морони и Кармайн Фальконе, как Харрис и Клинболд.       — Так и нахуй ты меня сюда притащил? — интересуется Эндрю, кладя руки в карманы штанов, первый нарушая продолжительную тишину, изредка прерываемую птичьми напевами и звоном бутылок.       — Идея есть, ахуенная. В первую очередь для тебя, а то болтаешься со своей бизнесякой на грани банкротства, а так мы вместе утрём нос «Флигелю», — Эйб, как торгаш на рынке, предлагающий вкуснейшие помидоры с востока, внушает идею о чём-то непонятном, но очень прибыльном.       — Я не хочу связываться с флигелями, — Эндрю трёт глаза, переходит с лица к волосам и заправляет пока что каре за волосы.       — Тебе не придётся, это будет на мне, — изысканно парирует Эйб, щипцами вытягивая положительный ответ из собеседника.       — Допустим. Так и что за идея? — щёлк пальцев, и перед глазами сгоревшее здание, бывший ресторан. Эндрю юрким взглядом пробегается по внутренней обстановке: битые бутылки, скорее всего, с ебейше огромными ценниками, обугленная красная обивка резных стульев и тёмная древесина, безвкусные граффити на стенах, побитые картинные рамы и криво порванные холсты внутри, а под ногами скрипит песок и остатки пепла воздухом подгоняются по полу.       — Так и нахуй ты меня сюда притащил? — кажется, он уже задавал такой вопрос. Под ботинками хрустят мелкие куски стекла, Эндрю поджимает губы и громко сглатывает.       — Это бывшее здание одного из самых пафосных ресторанов Москвы, в своё время тут за неделю спускали больше баблищ, чем во «Флигеле» с момента его постройки. Это… «Супп Нива», — Эйб почти перестаёт дышать, произнеся это название. — Сюда без громкого имени или пары миллионов баксов на счету не зайдёшь. Даже в туалет, — делает фальшиво-удивлённую гримасу, тут же разворачиваясь, идя к одному из уцелевших столиков. — А поджёг один очень занимательный товарищ, которого владельцы «Нивы» не желали устраивать на работу. Он-то и основал потом «Флигель». Конечно, москвичи с раздутыми кошельками бунтовали, во «Флигеле» было плохо всё: скудное меню, до ужаса низкие цены, официанты порой харкали в блюда — в общем, поджигатель «Нивы» сделал худший ресторант в Москве, но люди продолжали туда ходить. И ходят по сей день. Здание пытались восстанавливать, но флигели всё постоянно срывали: каждый раз поджигали здание, иногда и работников. В общем, здание горело дважды — второй раз считаем из нескольких мелких.       — Твою мать, что ты хочешь? — вспыхивает Эндрю, выпаливает из себя грубый вопрос, устав слушать сию прелюдию.       — Возродить «Супп Ниву». Этот занимательный товарищ уже давно на моём пути, да я всё убрать его не могу. Представь, если мы возродим самый пиздатый ресторан, цены будут занебесные, а разбалованные богачи будут ходить сюда каждый день, настольгируя по прошлой «Ниве», — мечтает Эйб, конечно, не рассказывая о том, почему ему так нужно устранить того поджигателя, тем более, сделать это скрытно.       — У тебя деньги на это вообще есть? Тут же кучу всего менять надо: стулья, столы, обивки, обои, картины, окна, люстры — всё! Богатый дохуя?       — А ты думаешь у меня просто так наполеоновские замашки? Я отцом… клянусь, денег у нас будет хоть отбавляй, я за три дня найду бабки, чтоб восстановить «Ниву» из Тáртара, — почти молит Эйб, складывая руки на замок, отчего Эндрю приходит в замешательство.       — А я тебе тут нахуя тогда?       — Я ж культурный и добрый человек. Вытащу тебя из финансового застоя, лишь помоги мне обустроить тут всё: выбери картины, столы, стулья, хуё-моё — сам разберёшься.       — Благодари Бога, что я сейчас соглашаюсь на твои бредни, — хмыкает Эндрю, отводя взгляд сторону, даже затылком чувствуя горящие глаза Эйба.       — Встретимся восемнадцатого, в то же время, в том же месте. Чтобы все твои идеи были в тому времени на бумаге или хотя бы в башке собраны, — шутливо пригрожает указательным пальцем. 17 августа, 8:23 утра.       Эндрю засиделся, с утра пятнадцатого он выбирает холсты, чтобы их копии висели в новой «Ниве», пару художников он записал: Босх, Брейгель, Айвазовский, что-то жуткое от Врубеля, Рембрандт, разбавленный Суриковым и Моне вперемешку с Микелянджело и Санти, а на маловидных зонах — Боттичелли, Брюллов, Тёрнер и ван Эйк. Всех не уместить, но за деньги Эйба в ресторан можно и Эрмитаж засунуть — это отгоняет сомнения Эндрю, выбор картин всё сильнее кажется правильным.       Стиль классики будет сохранён, красная обивка, дорогой палисандр и эбен для ножек и горизонтальных поверхностей, витрины-бары на расплывчатых золотых ходулях, лепнина на потолке и полу, в углах и срезах, твёрдые однотонные коричневые обои, без рисунка и даже намёка на смешение фактур, уменьшенные скульптуры ангелов и демонов — даже в самых неожиданных местах, вазы с растениями, колонны с медной росписью, каменное покрытие на некоторых выступающих элементах, высокие барные стулья и стойка — ладно, я заебусь это перечислять, перейду к более интересной части Мерлезонского балета.       Алкоголь и напитки: всё, начиная водой заканчивая водкой — всё, в этом огромном промежутке. Соки — обычные, экзотические, блевотный томатный туда же, вода с газом, без газа, кубики льда в мини-холодильник под стойкой, газировка, сильно сладкие напитки, вино всех цветов, игривости и тишины, пиво, водка, шампанское, коньяк, виски… не надоело ещё читать? Я, честно, не смогу больше описывать, как Эндрю выбирал меню и мебель для «Нивы», если он-то заебался, то я… мы тоже.       Всё выписано на трёх листах А4, мелким почерком, сжатыми буквами — там всё, включая то, какие сортиры взять и куда вешать таблички «Презервативы в унитазы не бросать!» 18 августа. 2:33 ночи.       — Ты всё сделал? Всё выбрал? Оно точно сочетается друг с другом? Классика? Прошлый стиль сохранён? Точно?       — Ты заебал. Я же тебе всё дал посмотреть, что ты вопросы задаёшь? — буркает Эндрю, перелистывая в руках бумаги с примерными эскизами мебели и списком блюд.       — Мало ли. В течении недели здесь будет восстановлено всё, — Эйб снова зависает, в голове представляя будущий ресторан. В глазах снова зажигается пламя восторга, в зрачках почти видно отражение реставрированной «Нивы», вместе с яркими люстрами сверху и по бокам, а в середине мешок с деньгами. — Надо будет прикрыть здание чем-нибудь, а то снова спалят.       — Свистни, когда будет готово.       — Сигнальную ракету пущу, — кажется, это уже где-то было? 25 августа, 4:19 утра.       — Ну как? — с ухмылкой спрашивает Эйб, облокачиваясь на уже готовую барную стойку, взглядом приглашая Эндрю в глубь зала. А тот, словно зачарованный, проходит всё дальше, не зная, за что зацепиться глазами — будто ходит по Эрмитажу, смешенным с Лувром.       Будто сам Господь Бог прикоснулся к «Ниве» во время её реставрации: стены и потолки перекрыты, вместо содранных и сожжённых обоев деревянно-золотые ветвистые орнаменты, а пустоты в стенах заполняют картины, в таких же расписных рамах, покрытые тёмной медью; фаворит среди фаворитов — Босх, Брейгель, лучше них никто не дополняет ресторан. Мягкая алая ткань на стульях, резные ножки у столов, приглушённый и не холодный и не тёплый свет, колонны с еле заметной росписью, нежно-белые цветы на стыках стен с полом и потолком, Хрустальные небольшие люстры, так же позолотой поблёскиваюшие на свету — будто ступаешь по храму Божьему. В меню бездна алкоголя: все соки, виды вина, шампанского, коньяка, виски, водки — дальше больше! Какие-то названия Эндрю видит впервые, а уж что говорить о еде: такое мясо, сякое мясо, такие салаты, другие, супы, закуски, десерты, горячие блюда, холодные, ланчи — ёбаный сыр, вы ещё ценник не видели! Можно смело заявить, что в прошлой «Ниве» цены были ниже. Глаза округляются до пяти копеек и Эндрю вопросительно смотрит на Эйба.       — Ты кого-то продал, чтоб это всё соорудить и купить?       — Видимо, душу, — с какой-то стороны, даже правда.       Табличка сверху у крыши гласит «Супп Нива», а флайеры, рассклеенные на столбах и домах так и трубят, что легендарная «Нива», дважды горевшая, возвращается в строй. Эйб не может перестать улыбаться, а Эндрю всё ещё круглыми глазами осматривает новые владения, ещё даже не представляя, сколько денег отсюда он сможет выгрести.       А, да, фальшивые имена. Полностью идея Эндрю. Конечно, реальные имена всем известны, но если поджигатель узнает хоть одно из них — как Нерон будет смотреть на сгорающий Рим. В третий раз.       — Про Вин ничего не известно, её…, — голос Нэн перебивается громко хлопнувшей входной дверью. Стоит Вин, в белом платье, с каплями крови на воротнике и кусками грязи у подола, создаётся впечатление, будто она бежала сюда от кого-то, убегала от преследователя.       Гости замолкли вмиг. Лихая тишина обрушилась на «Супп Ниву», пока влетевшая блондинка с потрёпанным макияжем, поплывшей тушью и смазанной помадой на губах стояла, как примёрзшая к полу — она уворачивалась от чужих взглядов, а в глотке сохли слова, которые та была практически не в силах произнести.       — У…ходи…те, — шепчет Вин еле различимо, нарушая журчащую тишину, заставляя посетителей и персонал невольно оглянуться по сторонам. — Они уже…тут, — обессиленно продолжает блондинка, почти падая на кафельный пол, но будто ей что-то мешает — оно держит её, не отпускает, не давая потерять сознание и повалиться на холодный пол.       — Кто «они»? — озвучивает вопрос Мэт, появившийся из ниоткуда с сигаретой во рту.       На вопрос ответ не следует. Вместо этого, словно по громкоговорителю в ресторане объявляют:       — Операция «Мэйхем» начинается. Прошу, не покидайте здание и не пейте молоко, от него скрутит живот, — знакомый для Нэн проговаривает непонятную фразу. Мила смотрит на время — ровно пять часов вечера. Она представляет того самого незнакомца, о котором предупреждал Антон — красный костюм и пёстрый галстук.       Не успевает в голове и созреть хоть какая-то мысль, как в ушах звенящим писком звучит звон, заставляющих закрыть уши ладоням. Мила оглядывается — всех гостей корчит от боли. Праткически всех. В недоумениях сидит лишь тот странно одетый квартет, остальные же в агонии бесшумно открывают рты, но крик сквозь звон не слышно.       «Они» напустили какой-то дым в помещение, ярко-фиолетовый дым, от которого перед глазами бабочки и розовые пони, Мила пытается не задохнуться от сладкого запаха в попытках выбраться из ресторана.       Отворачивается — табачный дым окружил Мэта, а сам он закидывает в глотку сигарету за сигаретой, горло разъедает, но официант продолжает проглатывать никотин и горящий дым один за другим. Из лёгких высыпается пепел, глаза пыльно-серые, ногти гниют вместе с зубами — Мэт превращается в прокуренного зомби, ходящий зловонный труп. Пустыми глазами он смотрит в Милу — кидается, гниющими руками цепляясь за ворот рубашки, и официантка чувствует отвратительный до блевоты запах изо рта.       — Это мог быть я! Это должен быть я, а не Они! Я, я, я! Почему им лучшее, а мне ничего, Милана? Почему Они, а не я, ответь, чем я хуже? Ответь! Ответь! — он кричит, срывает голос в попытках быть громче звона, и Мила его отлично слышит; она ощущает бурлящий страх внутри себя, когда Мэт раскрывает её рот и почти насыпает пепла в глотку — девушка толкает коллегу в грудь, отчего тот, словно хрустальная фигура, громко падает на пол.       Отбежав от столика, Мила оказывается у другого. Её хватают за плечо и поворачивают — девушка лицезреет Нэн, но совершенно другую: блестящие тени на глазах, ресницы, подводка, нежный костюм из шёлка — одним словом, выглядит по-царски. Но стоит ей открыть рот, как всё сгорает, словно бумага в огне, тени стекают по лицу вниз вместе со стрелками и тушью, глаза краснеют и окрашиваются в белый — на Милу глядят пустые глаза, мигом вспыхивающие тонкими языками пламени. Одежда грязнеет, покрывается пятнами на глазах, и ударом руки Нэн разбивает зеркало рядом — стекло остается в руках, а остальные осколки впиваются в лицо и глаза, отчего кровь лепестками падает на кафельный пол.       Мила отбегает, а Нэн всхлипывает, вместе с кровью из глаз струятся слёзы, вмешивающиеся в непонятное отвратительное мессиво на лице, а пламя в некоторых местах пробирается сквозь одежду.       — Даже не думай убегать, паршивка! Я тебя достану из любой канавы! — хватается кровоточащей рукой за бокал и разбивает о стену рядом с Милой. — Ты это всё не заслуживаешь, оно моё. Всё моё, всё мне, я заслуживаю большего, а не эту грязную контору с ёбнутыми гостями! Я, а не ты! — хочет было вцепиться в Милу когтями, но о голову приходит тяжёлая бутылка вина, от удара разбивающаяся в щепки, из-за чего напиток растекается по полу вместе с алыми каплями крови. Нэн падается без сознания, перед этим попытавшись ухватиться за рядом стоящий столик.       Мила выбегает из кухни в зал, а там картина ещё хуже: Вин, сложив ноги к груди, только в белом тонком платье сидит на холодном кафеле и громко хнычет. Официантка подходит ближе, а блондинка резко цепляется крепкой хваткой за руку девушки, приближая Милу ближе к своему лицу: солёные слёзы прорисовали розовые дорожки под глазами, белая ткань платья намокла, оставив чёрные и серые следы. Пол скользкий, ноги подкашиваются, и официантка боится сделать лишнее движение, чтобы не упасть.       Слёзы протёрли кожу практически до дыр, полосы краснеют и бело-жёлтый гной стекает на шею, попадая на волосы.       — Всё кончено. Я никогда не выберусь из этой ямы, как была здесь всю жизнь, так и останусь. Мне никто не поможет. Мне никто не поможет, никто не поможет! — начинает трясти руку Вин, словно прося помощи у Милы. — Никто не поможет! — отпускает официантку и хватается руками за мокрые волосы, давя на голову и вытаскивая прядь за прядью — вопит от боли ещё сильнее, утыкается в кафель и плач затухает.       Отойдя от девушки, Мила подбегает к столику с квартетом, а там вообще ничего непонятно: у того болезненного в стакане вставная челюсть, он улыбается, а вместо зубов сгнившие камни, и несёт от него, как от мусорки; тот в расписном костюме почти не шевелится, лишь изредка дёргаясь и потягиваясь за едой, которая тут же пролетает в желудок, и он снова откидывается на спинку стула; «демон» смотрит снова в Милу, пока в бокале пылает маленьким пламенем шампанское, а глаза покрасневшие, как у наркомана, вместо волос сгоревшее сено; а парень в чёрном с изображением черепа на лице, сложив руки на столе, смотрит по сторонам и делает небольшие глотки текилы из стакана, приговаривая что-то в роде «Это конец» себе под нос.       Сзади слышится звук битого стекла, прилетевшие в окна бокалы разбивают их, и разбиваются сами. За плечи разворачивает к себе Эндрю, подорвавшийся от злости и залитыми чёрным глазами. На руках синим просвечивают вены, капли пота стекают по лицу, чёрные молнии проявляются на коже, чернота сочится из глаз и крупными брызгами остаётся на рубашке. Рука мертвецки сильно хватает за шею, и Эндрю несёт Милу к стене, отчего та прикладывается головой и сдавленно шипит. Из горлá вырывается скрипящий голос, давящий на уши не хуже, чем звон.       — Сдохни уже наконец. Ни Матвей, ни Настя, ни Василиса не смогли тебя убить, может хоть я придушу, — хрипит над ухом, сдавливая шею крепче. Мила лишь впустую цепляется за его руки, пытаясь их убрать или ослабить хватку. Перед взглядом пелена, из-за которой глаза закрываются и слезятся, но, нащупав тонкой рукой ножку от раздолбанного стула, Мила замахивается и попадает Эндрю по уху. Тот вмиг отпускает официантку, отчего та сползает вниз по стене и тревожно выдыхает.       — Блять, зачем в ухо?! — рычит, прикрывает лицо ладонями и еле удерживается на ногах. Пальцами Эндрю хватается за мягкую ткань под глазами и тянет кожу вниз — Мила отходит-отползает к входной двери, мясо под глазами начинает чернеть и заливаться кровью, вспенивается вода, стекающая чернота разъедает кожу, вены и мышцы. Эндрю подходит ближе к девушке, та прижимается спиной к стеклу плотнее, но владелец «Нивы», в последний раз заплыв глазной чернью, валится на пол.       Мила разворачивается к двери, а за ней стоит незнакомец, именно тот незнакомец в красном костюме и пёстрым галстуком на груди. Последний раз вдохнув едко-сладкий фиолетовый дым и спросив —       — Ёхин?       — официантка теряет сознание, падая на пол перед дверью.