Во власти пламени.

Лада неторопливо встала с постели. В последнее время ей это давалась со всё большим трудом, а по ночам, несмотря на открытое настежь, зимой окно, было так душно, что она сбрасывала одеяло, ворочась, пытаясь уснуть. Их было три сестры. Молчаливые Боги не дали родителям сына, одарив лишь дочерьми, но как же были благодарны они за дочек. Отец не мог нарадоваться, гордился ими, всё хвастал перед друзьями — умницы, красавицы, покладистые, целеустремлённые, мать же видела в них отраду, подруг, помощниц. Совсем скоро свадьбу должны были играть сын сельского старосты и средняя сестра, Верея. Всё к этому несколько лет шло. Мать готовила приданное, откладывала посуду, ткани, шила наряды, но… Верея, столь красивая, юная, полная жизни, так и не стала невестой — её забрала смерть прежде, чем та надела белое блатье. И до сих пор Ладе было от этого не по себе. У неё будто забрали половину сердца, ей предательски чего-то не хватало, чего-то очень важного, нужного, привычного. И, пусть отношения с Вереей были порой трудными, пусть она и завидовала сестре, не желала ей никогда такой ужасной участи. По ночам душили слёзы, душила обида, душила боль. Кто или что убило Верею? Почему Боги забрали её, столь юную? Вместо того, что бы готовиться к свадьбе с любимым, она теперь покоилась в заколоченной деревянной избе, где никто уже не потревожит сон. Лада винила себя. В тот день, она не подняла панику, не позвала с собой ребят искать сестру, может, если бы они объединились, сумели бы её найти нетронутой. Но она не посмела, она танцевала вместе с ними, танцевала так, что перехватывало дыхание, видя в костре силуэты, и каждое её прежде неуклюжее движение, выглядело теперь грациозно, пылко, ярко, ей хотелось насладиться этим праздником, хотелось петь, водя хороводы, хотелось жить впервые так сильно, что она не стала тревожить никого, заметив пропажу. Решив, что Верея просто ушла домой. И лишь когда дома не оказалось, побежала искать. И нашла. Но уже мёртвой… Слёзы застыли в голубых глазах. Посыпались точно ударами обжигающей плети по лицу, опаляя белую кожу, заставляя вздрагивать. Она винила себя, винила Драгана, винила его больше, чем кого-либо! Он чем-то расстроил сестру, но она так и не сказала, чем. Не решилась. И сейчас, Лада ненавидела его так сильно, что готова была сжечь дотла, очищая пламенем огня от того, что не уберёг, что причинил боль. Она ненавидела его, проклинала, ненавидела и проклинала себя, ненавидела и проклинала Верею за то, что ушла так скоро, оставив её и родителей наедине с этим страшным горем утраты. Ступая босыми ступнями по деревянному полу, Лада умыла лицо ледяной водой, и пошла на кухню, где, сидя у окна, вышивала Ганна. Еще одна боль родителей — это Ганна. Старшая из сестёр, которая должна была быть помощницей, опорой, защитой, поддержкой, а стала обузой. Она не умела говорить, казалось, совершенно не понимала, что происходит, а на похоронах и вовсе рассмеялась, будто одержимая, и Лада впервые постеснялась иметь такую сестру. Не здороваясь с ней, ведь это всё равно ничего бы не изменило, Лада обула сапожки и набросила на хрупкие плечи расшитую шаль. Подарок отца на совершенолетие. После вышла во двор, что бы убрать почти расстаявший снег. Работа помогала ей справиться с утратой, забыть об этой боли хоть на несколько часов. После смерти сестры, Лада стала еще усерднее, трудясь за них обеих. Морозный воздух наполнял лёгкие, обжигая их, точно пагубный дым, к которому после утраты пристрастился убитый горем, отец. Руки горели, трескаясь от холода, а щеки краснели, но не от смущения, а от холодных, резких порывов северного ветра. Вот она, небольшая деревушка за полярным кругом, где даже летом порой мог выпасть снег. Прежде, здесь жили кочевники, они и до сих пор, говорят, где-то остались, но в деревне больше не появлялись, остались лишь их потомки, одним из которых был Озар. Семья Лады жила здесь несколько столетий. Теперь, это был и их дом. Их по праву. Лада стала колоть дрова, что бы обогреть дом. Каждое движение было лёгким, отточенным, правду говорят, захочешь — научишься всему, только это было в её случае вынужденной мерой. Лада не имела права подвести семью. На неё была теперь вся надежда. Лишь бы посвататься к ней не решили. Отдадут же, а сами от одиночества с ума сходить будут. Лада невольно нахмурилась, вспоминая ожерелье, подаренное Драганом ей. Оно должно было украшать шею Вереи, не её. Но ей он приподнёс лишь платок. Своей невесте — платок, сестре невесты — украшение. Бесстыжий, еще и надеть просил. Но Лада не стала, не стала в тот роковой день и не станет сейчас. А если явится — гнать будет в три шеи, пусть только посмеет ей в глаза взглянуть! Проклянёт… Из-за неё умерла сестра, он ей сердце разбил. А слово Лады было крепким. Липким. Когда она сердилась, не остановить было, поэтому предпочитала молчать. И даже лучше. Беду, говорят, могла навести одним лишь взглядом. Драган от этого ведьмой прозвал. Приворожила, заворожила, заставила гореть этой ненавистью, сгорать дотла, сгубила. И сестру свою сгубила. И всех сгубит. Ненавидел он её. И себя ненавидел за то, что её ненавидеть не мог. За то, что засматривался, за то, что не мог глаз отвести, за то, что желал её вместо Вереи. За то, что сердце разбил той, с кем должен был жить долго и счастливо. *** Озар наблюдал за девушкой. Наблюдал уже давно. Не то, что бы специально. Но когда попадалась на глаза, не мог не затаиться, задержав взгляд узких, чёрных, как угольки, глаз. Она напоминала ему собой хищницу. Было что-то в её походке, в её звонком голосе, в её ухмылке, что-то, что вызывало желание понаблюдать за ней, что-то, что притягивало и одновременно отталкивало. Что-то дикое, неподвластное времени, первозданное. Красивой была, стройной, высокой, но сколько горечи таилось и боли в каждом её, брошенном, слове, в каждом движении, в каждой улыбке. Нравилась ему. Нравилась и не нравилась. Чужды ему были славянские Боги, свои были ближе, но и близкими казались в одночасье, ведь той же справедливости учила их вера, и той же мудрости. Озар был потомственным шаманом. Это все знали. Знали и пугались гнева его. Шаман это не совсем человек, это — дух, живущий в теле. И умирая, перенесется в другое. Уважали и обходили стороной. — Не там ответов ищешь. — Тихо сказал Драгану, когда тот пришёл, спрашивая, что с Вереей случилось. Озар посмотрел в глаза парню, после чего ухмыльнулся. Драган попятился. Было что-то жуткое в Озаре, и он даже не понимал, что именно так пугало. Он будто насквозь человека мог видеть, как открытую книгу читать. — Она нашла её первой. — Сквозь боль произнёс Драган. — Ведьма эта… — Ведьма? — Озар фальшиво усмехнулся. — Ну-ну. Драган смолчал, окидывая взглядом хижину Озара. Нелюдимый, он жил словно отшельник, почти у тумана, собирал кости животных, точно трофеи, принося в жертву Богам у костра. Ударами осыпал старый бубен, камланием призывал духов предков, и самодельная шапка во время жутких ритуалов скрывала под кожаными лентами его глаза. — Помоги мне. — Устало произнёс Драган. — Знаешь, кто её убил? — С чего бы мне помогать? — Хмыкнул Драган. — Её не вернёшь, Драган. — Я не хочу вернуть. Я хочу справедливости. — Справедливости? Боги посчитали нужным её забрать. Кто ты такой, оспаривать Их волю? — Ты ведь знаешь, кто это сделал. Я заплачу тебе. Чего ты хочешь? — Обессиленно пробормотал парень. — Золота? Ткани? — Я не стану нарушать волю Богов. — Хмыкнул Озар. — И тебе не советую. Беду накличешь. Мы и без того обречены. Все мы… Все до единого. Уходи. И не смей появляться. — Но… — Девчонке скажешь, что бы пришла. С ней говорить буду. — Пробормотал Озар, снова ударив в бубен. И разразился гром, а вместе с ним — стук копыт.