я тоже скучаю.

Им вместе было хорошо. Сложно, потому что оба не самые простые, но хорошо. Ругались, конечно, без этого никуда. Глеб слегка истеричный, очень эмоциональный и обидчивый, умудрялся скандалы едва ли не на пустом месте образовывать. И обижался иногда долго и нудно, как ребенок. Психовал и раздражался, потом себя корил, вновь злился. Серафим тоже не сахар. Порой слишком серьезный, моментами до невозможности строгий и холодный, на самом деле безумно ранимый и, конечно же, все внутри скрывающий. Уверенный, что справится сам, взрослый и самостоятельный. Выбешивал часто причинно и без, доводя до тех самых истерик и ссор. Но любили друг друга до безумия сильно. И пытались учиться говорить. Вместе. Через рот. Словами. Серафим «все сам», а Глеб «не хочу», но старались, и старания, конечно, не проходили даром. И конфликты со временем уменьшились, и недопонимания перестали съедать изнутри и обоих парней, и их отношения. До гармонии далеко, но люди на то и люди, что гармонично у них не бывает. Поэтому стабильность была, но по-здоровому и разнообразно прерывалась. Потому что оба живые, имеют чувства и эмоции, и оба устают. Потому вместо утайки говорили прямо. Ну почти. И конфликты так решались проще. И тактильный Глеб в объятиях Серафима чувствовал себя счастливым до глупой улыбки и блеска в глазах. Или слезы так прячет? И осторожный, закрытый Серафим в компании Глеба расслаблялся достаточно, чтобы по-человечески отдыхать и жить, а главное — доверять. Нежно, но крепко в руке чужую-родную сжимать с удовольствием и трепетом. Долго и мягко тонкие губы целовать и ни о чем не думать. Любить просто потому что это легко и теплом внутри отзывается. А потом все оборвалось, потому что жизнь не сказка, и счастливые финалы стоят слишком дорого для большинства. Один недопонял, додумал, другой оскорбился, накричал. Наговорили глупостей и разошлись, разбиваясь изнутри. Время лечит, боль пройдет. Они учились жить дальше, жить друг без друга. Они меняли места, людей, отношения. Они убегали и убеждали, что так правильно, не зная, что сердца ещё бьются в унисон.

Пока я бегу

И за мной звеня

Бежит запоздалый крик

Глеб держал в руках телефон, скрываясь под покровом ночи. Нежное «Сима» светилось на экране, а маленький кружочек показывал, что тот онлайн. Каким бы сильным себя не возомнил, как бы не твердил, что так правильно, каждый вечер позволял себе слабость: открывал чат и смотрел. Он, быть может, и не позволил бы себе ее, но слабость была его частью, а себе, как известно, сопротивляться тяжелее всего. Палец невзначай скользнул по клавиатуре, набирая буквенную белиберду, и Глеб выронил телефон, выходя из чата. Нервно усмехнулся своей глупости. С чего он взял, что Серафим — имя кололо язык и скреблось под ним, — вдруг увидит, что он что-то печатал? Ведь чат точно где-то в архиве лежит, спасибо — не заблокированный. Эта мысль тоже скребётся в голове, но он надежд не питает. Ну разве что немного, в закромах разбитого сердца. Судорожно вздохнув, он осторожно открывает чат, затем — профиль, рассматривает знакомые черты лица. «Скучаешь ли ты, Серафим?» — жалобно катится мысль, и Глеб моргает, чувствуя, как глаза предательски намокают.

Скучаешь?

Я тоже скучаю

Тут солнце сегодня

Вчера здесь был дождь

А завтра — пока не знаю

«Я скучаю, Глеб» — признает в мыслях Серафим, ведь они учились говорить, признавать и признаваться. Вместе. Краем глаза он замечает изменение в неизменном: незыблемое «онлайн» сменяется отчаянным «печатает…». Серафим моргает, вскидывает взгляд на экран. Показалось? Показалось ведь? Громкий уничижительный смешок вырывается из горла, и Серафим прикусывает губу. Как всегда любил делать Глеб. Обманчивое «онлайн» вновь режет глаза, и Серафим хватает телефон двумя руками, щурясь на надпись, как следователь на допросе с пристрастием. Перепутал, наверное. Точно. Глеб, Глеб… Даже сейчас покоя не даёт. Тело на второй половине кровати меняет положение. По спине Серафима ползут мерзкие мурашки. Все кажется неправильным, грязным и разрушенным. Впрочем, он такой и есть: меняющий партнёров в попытках забыть, убедить, что решение было верным; запачканный в собственных ошибках; запертый в разрушающихся стенах тела.

И да, я уверен.

Сказал, что уверен.

Ответил вчера,

Что уверен сегодня.

И нет, не специально,

И нет, не уверен.

Глеб уже не сдерживает всхлипов, не видит, как слезы блестят на экране, картина перед глазами плывёт, и Глеб плывёт в своей боли, тоске. Он легко вспоминает, как хорошо им было. Он легко надрывает швы на ранах, что не заживают, лишь воспаляются сильнее. Каждый раз, когда во сне он видит его, их, по кругу одно и то же. Он берет еле теплую кружку со стола и прижимается к ней щекой. Фантомное тепло чужой-родной руки сотрясает тело в рыданиях. Перед глазами сны, цветные и теплые, где Серафим рядом, дома, касается легко, обнимает, целует так, как умеет только он, и улыбается ему так ярко, так… по-настоящему. Вибрация в дрожащих руках почти не ощущается, Глеб вскидывает голову, вдыхает глубоко и судорожно, смаргивает слезы. Слезы высыхают на щеках, ласкают подбородок и звенят хрустально.       Привет Глеб уверен, что сходит с ума.       Как дела? Он приподнимается, путается в своих же ногах, с грохотом скатываясь на пол. Это сон, ему снится.

Нормально, твои?

Он чувствует себя идиотом, разговаривая с — Глеб уверен — своими галлюцинациями. Они почему-то продолжают отвечать. Серафим пишет и тут же тянется удалить, когда взгляд ловит «прочитано». Сердце пропускает удар, а затем бьётся о рёбра до боли, до потемнения в глазах. Он смеётся громко, задыхаясь, не понимает: от того, что получил ответ, или от содержания ответа.       Скучаешь? Не даёт ответить — боится услышать ответ.       Я тоже скучаю. Серафим откидывает телефон, глядит волком, а плечи дрожат, отдаваясь дрожью по всему телу. Глеб решает выколоть себе глаза. Слишком жестоко подсознание играется с ним. Видеть это больно, верить в это нельзя. Сердце крохотно бьётся где-то в глотке, мешает вдохнуть. Глеб понимает, что не пил и не принимал. Не может быть. Они встречаются ночью. Касаются со страхом, в глаза не глядят. Оба уверены, что их удел — плохой финал, на счастливый оба не заработали. — Ты… правда? Голос сиплый от молчания, от слез, за ненадобностью. Глаза блестят так знакомо, но с чуждой взгляду болью. — Да? Ответ с вопросом, страх разбиться совсем. — Мы идиоты? — Да, — твёрдо. Они молчат, смотрят в души-глаза. Они понимают, что были глупы, и глупы сейчас, если ещё не хватаются друг за друга руками. Они не помнят, почему это произошло, они сомневаются в причинах. Они учатся жить заново. Жить вместе, так, чтобы не повторить, не потерять, не потеряться. Они узнают друг друга по-новой, узнают новых себя и новое «вместе». Расколовшиеся, разбитые, они отдают друг другу последнее, в надежде… Быть может это — их цена счастливого конца?