Копаем могилы

Дом уже не был таким, как прежде. Толстые каменные стены, тепло гобеленов, затейливые украшения на немногочисленных предметах мебели — Нечистое Царство было прекрасно и знакомо, как никогда, и от вида его на сердце у Не Хуайсана становилось тепло. Но люди… Первые шичэнь после триумфального возвращения Не Хуайсана домой ушли на то, чтобы поселить Лань Сичэнь в его обычных гостевых покоях — тот спросил про камеру, но ему ответили, что все они заняты запасными веерами Не Хуайсана, отчего Лань Ванцзи и Вэй Усянь на полминуты развеселились — перед тем чтобы вспомнить, как всё ужасно — и поселить в других гостевых покоях, чтобы они могли наедине решить свою маленькую дилемму с держанием за руки и откровениями чувств. Следующие три дня ушли на то, чтобы разобраться с тем, что вся секта Не Хуайсана хотела с ним поговорить. Или даже просто посмотреть на него с выражением такого глубокого и сильного облегчения — как будто перед ними бесценное духовное сокровище, которое может спасти им жизни — от чего Не Хуайсан чувствовал себя крайне неуютно. И всё же, те, кто смотрел на него, были лучше, чем те, кто, казалось, должен был найти причину, чтобы прикоснуться к нему, будто они могли вытрясти из него удачу. Это было странно. Он был свирепым трупом. Инстинктивные попытки сабель уничтожить его выглядели гораздо естественнее. Только поздно вечером он смог, наконец, выбраться из толпы. К счастью, сон теперь был необязателен — а может, и вовсе не нужен, он не был уверен, ведь он еще не расспрашивал Вэй Усяня о точных деталях жизни свирепого трупа, и в любом случае, когда он это сделает, он собирался поднять список жалоб и предложений по улучшению, над которыми сам начал работать в глубине сознания — так что у него ещё оставались силы, чтобы сделать то, что он хотел сделать всё это время. Для начала: поговорить с Не Минцзюэ. Даге был рядом с Не Хуайсаном каждую секунду, пока они не достигли Нечистого Царства, но по настоянию и приказу Не Хуайсана отступил, чтобы отдохнуть, но ничего не сказал. При нём был один из вееров Не Хуайсана, он достал из могил ради него сабли, уничтожил для него секту Цзинь, он сделал так много… Но он ничего не сказал. Не Хуайсан отправился на его поиски. Это заняло некоторое время, поскольку Не Минцзюэ, судя по всему, укрылся в спальне Не Хуайсана, а не в своей собственной, и Не Хуайсан не догадался бы об этом и за тысячу лет — хотя, возможно, ему следовало бы догадаться. — Даге? — нерешительно спросил он, подойдя к сидящему на кровати Не Минцзюэ, который безучастно смотрел на одну из стен, не видя ни одной из картин, которые повесил здесь Не Хуайсан. Не Хуайсан все еще не мог привыкнуть к тому, что на лице его брата не было никаких эмоций. Брат всегда был полон жизни, всегда злился, радовался или что-то еще — даже если он пытался контролировать себя, у него не получалось, его глаза всегда выдавали его; и даже те, кто не знал его, те, кто ошибочно считали его только злящимся, что было не дальше от истины, даже они не подумали бы, что его брат… Может выглядеть так. — Даге?.. Не Минцзюэ, казалось, наконец, услышал его и повернулся, чтобы посмотреть на него. — Хуайсан, — сказал он, и в его голосе слышалась легкая дрожь: страх, боль, потеря, и этого было так много, что оно переполняло его. Не Хуайсан сел рядом с ним, наклонившись так, что их плечи соприкоснулись. Он чувствовал себя беспомощным. Конечно, он знал, что даге любит его. Они не были похожи на секту Цзян, где одна сторона пыталась показать свою привязанность лекциями, а другая — жертвенными поступками, и ни одна из сторон не понимала другую; они не были похожи на секту Цзинь, где все улыбки прятались за кинжалами, и ни один из них не любил других; они даже не были похожи на секту Лань, где два брата так тесно общались, что могли быть почти близнецами, родившимися с разницей в несколько лет, и редко сталкивались друг с другом по любому поводу. Они были Не, где Не Минцзюэ гнался, а Не Хуайсан убегал; Не Хуайсан жаловался, а Не Минцзюэ ругал; Не Хуайсан дразнил, а Не Минцзюэ делал вид, что не смеётся. Даге всегда старался поступать с ним правильно, иногда балуя его, иногда будучи слишком строгим с ним — ребенок, воспитывающий другого ребенка; неуклюже, но искренне, решительно выполняющий свою работу, потому что отдать Не Хуайсана на воспитание кому-то другому означало бы полностью отказаться от него. Потому что секта Не верила в усыновление только в том случае, если оно происходило от чистого сердца. Отдав Не Хуайсана на воспитание какому-то старшему кузену, наследником обязательно стал бы кто-то другой, а это всегда было неприемлемо для Не Минцюэ. Как бы ни был бесполезен Не Хуайсан, Не Минцзюэ ни разу не поколебался в своей вере в то, что Не Хуайсан заслуживает всего хорошего в мире. Что бы о них ни говорили — что они всего лишь единокровные братья; что странно, что Не Минцюэ держит его рядом с собой; что жаль, что Не Хуайсан это пустая трата времени — это не имело ни малейшего значения для даге. Да, Не Хуайсан всегда знал, что его старший брат его любит. В основном он жил счастливой жизнью, чувствовал себя в безопасности и довольстве, зная, что, что бы ни случилось, у него есть брат, который поддержит его в этом мире. А теперь брат нуждался в нём, а не наоборот, и он не знал, что делать. Он снова оказался бессилен помочь. Когда Не Хуайсану только исполнилось семь лет, тогда умер их отец, но он помнил об этом больше, чем ему хотелось бы. Человек, которого Не Хуайсан знал как своего отца, был навсегда потерян в тот момент, когда его сабля разлетелась на куски, а ядовитое прикосновение и самодовольная улыбка Вэнь Жоханя стали нависшей тенью, но, на самом деле, прошло ещё шесть месяцев, прежде чем тот действительно скончался. Шесть ужасных месяцев безумия и боли, которые для Не Хуайсана были лишь слабыми звуками злых голосов и синяками на руках, потому что отец уже не помнил, что он был ребенком, который не мог дать сдачи. Не Минцюэ держал его, как можно дальше от всего этого, принимая на себя основную тяжесть, которую Не Хуайсан не понимал в детстве, но от этого было не уйти. Не Хуайсан помнил, как обрадовался, когда пришло известие о смерти лидера секты: тогда он был слишком мал, чтобы понять, что такое сыновняя почтительность, что их ждут три года траура и целая жизнь в поисках мести; Не Минцзюэ запер и забаррикадировал его дверь, чтобы никто не мог проникнуть внутрь в ярости, и единственным выходом было высокое окно, через которое его брат тайком проникал в комнату, когда было немного безопаснее. Он как-то самостоятельно выбрался из своей комнаты и побежал искать брата, по глупости решив поделиться с ним радостной новостью о том, что монстра больше нет. Вместо этого он нашел брата, стоящего на коленях на полу в одной из внутренних комнат, которая когда-то была комнатой их отца. Повсюду была кровь, драгоценная сабля Не Минцзюэ валялась на полу, словно мусор, а руки брата были сомкнуты вокруг себя, как будто ему было холодно, и всё его тело неудержимо тряслось, словно он страдал от боли. Не Хуайсан подбежал к нему и спросил: всё ли в порядке, не случилось ли чего, всё ли будет хорошо, и единственное, что брат сказал в ответ, повторяя это слово снова и снова, будто это были единственные слова, которые он знал: я не знаю… Тогда Не Хуайсан ничего не мог сделать — теперь же он вырос, жил и даже умер, и был так же беспомощен помочь брату, как и в детстве. Он никогда не чувствовал себя более бесполезным, чем сейчас. — Даге… Брат вдруг зашевелился, притянув Не Хуайсана к себе, словно он снова стал маленьким ребенком. — Хуайсан, — произнес брат, и его голос теперь действительно дрожал. — Хуайсан, прости меня. — Простить тебя? — изумленно переспросил Не Хуайсан, обнимая брата и позволяя ему уткнуться лицом в свое плечо, пока тот дрожал и плакал, словно ребенок. — За что? — Я потерял тебя, — прошептал его брат. — Я потерял тебя, я подвёл тебя, тебя не было… — Ты не потерял меня, ты не подвёл меня, нет! Я теперь здесь, верно? Ты не сделал тогда ничего плохого. Ты не знал, что произойдет. Ты не мог знать, что он нарушит свою клятву тебе — что он обратит своё внимание на меня. Ты даже отомстил за меня… ладно, возможно, ты немного перестарался… Это было больше, чем «немного». Брат Не Хуайсана за одну убийственную ночь добился того, чего Вэнь Жохань добивался годами, но так и не добился: Вэнь больше нет, Цзинь больше нет, секты Цзян и Лань всё ещё восстанавливаются, осталась только одна секта, обладающая хоть какой-то силой и влиянием, и теперь все знали об этом. Как он узнал из бесчисленных часов, проведенных со своей сектой, мир уже начал меняться, даже когда все они были заняты своими личными драмами: командирам секты Не уже начали задавать вопросы, будто они были командирами всех остальных; их силы были насильно раздуты за счёт большого количества нетерпеливых добровольцев, которых сейчас отправляли прочёсывать землю в поисках зла, если не по другой причине, то чтобы они были слишком заняты, чтобы задавать вышеупомянутые вопросы; а один из внутренних учеников секты, отвечающий за переписку, случайно упомянул Не Хуайсану о поистине чудовищной куче заявок от небольших сект, желающих официально зарегистрироваться, как лояльные подчиненные секты Цинхэ Не. Было даже, кажется, очень жесткое заявление от самого Цзян Чэна с просьбой официально подтвердить новое положение дел. Если бы Не Хуайсан знал обо всём, он, возможно, не стал бы так охотно брать Лань Сичэнь под стражу. Он не считал Лань Сичэня виновным в поступке своего названного брата, но полагал, что неплохо было бы устроить по этому поводу разбирательство. Лань Сичэнь нуждался в чистом суде, в осуждении и наказании, чтобы смыть с себя грязь, которой покрыл его названный брат — ведь именно двусмысленность, вопросы и будут настоящей мукой. Только когда всё будет признано, когда жгучий свет правды озарит все тёмные места, он сможет признать, что единственным преступлением Лань Сичэня было доверие не тому человеку по всем правильным причинам. Только тогда тот сможет жить дальше. Только тогда Не Минцзюэ сможет избавиться от той роли, которую он сыграл: Цзинь Гуанъяо также был его названным братом, и именно он дал разрешение на отъезд Не Хуайсана. Только тогда Не Хуайсан смог бы простить себя за то, что вовремя не догадался остановить всё это. Он был глуп. Он знал, что Цзинь Гуанъяо предан Ланьлин Цзинь, что напряжение нарастает, и даже знал, как и его даге, что Цзинь Гуанъяо более безжалостен, чем кажется. И всё же, ему нравились снисходительность Цзинь Гуанъяо, его маленькие подарки, его сочувствие, и этого было достаточно, чтобы не обращать внимания на остальное; он ни на минуту не задумался о том, что нужно беспокоиться. Он никогда не думал, что Цзинь Гуаньяо убьёт его. Как и не думал, что Цзинь Гуанъяо причинит Не Минцзюэ такую подлую боль, медленно сводя его с ума коварным ядом. Судя по тому, что рассказали братья Лань на обратном пути, песня должна была заставить Не Минцзюэ шаг за шагом отправиться в отклонение ци, что стало бы окончательной судьбой их семьи, и от одной только мысли об этом у Не Хуайсана во рту появился привкус желчи и пепла. Если бы он не был слишком любопытен, его брат мог бы однажды закончить так же, как… Он не хотел об этом думать. В детстве его месяцами мучили кошмары на эту тему, как во время, так и после — приступы паники днём, вызванные громкими звуками, резкими движениями или слишком долгим отсутствием брата, и ужасы ночью, которые не давали ему спать, оставляя дрожать, даже когда он занимал место в кровати брата, не давая измученному новоиспеченному лидеру секты отдохнуть. Он часами смотрел на лицо даге, боясь, что стоит ему моргнуть, и его глаза нальются кровью, щеки раскраснеются, вены запульсируют, даже лопнув от напряжения непрекращающейся ярости. Цзинь Гуанъяо сделал это нарочно. И Не Хуайсан едва не пропустил это — ради чего? Улыбки? Отсутствие необходимости тренироваться? Красивых вееров? Лучше бы они все сгорели. Да, им нужно было испытание. Они все нуждались в испытании, чтобы отмыться от грязи. Возможно, настаивая на испытании, Не Хуайсан наконец-то оправдал своё семейное наследие. В конце концов, их секта всегда ставила на первое место справедливость, правосудие и его близкую кровную месть; только после того, как справедливость была восстановлена, весы уравновешены, можно было переходить к исцелению и очищению, к строительству заново на новом, лучшем фундаменте. Но если отбросить в сторону то, что суд будет значить для них лично, Не Хуайсан вынужден был признать, что не задумывался о его последствиях, о более широком значении. Как всё это будет выглядеть для остального мира? Лидер секты Лань, добровольно отдавший себя в их руки, признающий право секты Не вершить суд над ним. Даже если они не хотели быть главными, у них не было выбора. — …у нас будет очень много работы, — мрачно констатировал Не Хуайсан. Теперь на них лежала ответственность. Он знал своего брата: тот никогда не согласится править без обязанности заботиться, а это означало, что они должны заботиться обо всем мире… Ему казалось, что он знает своего брата. Нет. Нет. Он всё ещё знал его. Это был всё ещё его даге, всё ещё Не Минцюэ — немного сломанный, немного повреждённый, все эти разбитые части собраны вместе так, что уже никогда не будут прежними, но всё ещё его брат. (Это не было похоже на их отца. Не было.) Его брат тихонько рассмеялся; его дыхание было тёплым на шее Не Хуайсана, и Не Хуайсан знал, что если он обнимет брата так же, это будет уже не то. — Тебя больше всего беспокоит перспектива бумажной работы, не так ли? Не это больше всего волновало Не Хуайсана, отнюдь нет, но он потратил годы на то, чтобы стать бесстыдным лентяем, и не собирался выбрасывать их на ветер, поэтому он принужденно рассмеялся и сказал: — Представляешь? Наши предки в гробу перевернулись бы при мысли о свирепом трупе, исполняющем работу от имени секты… — Я вскрыл могилы, — сказал Не Минцюэ, и Не Хуайсан остановился, потому что да, он вскрыл, да? Он осквернил могилы их предков, и всё это ради Не Хуайсана. — Я не жалею об этом, — непринужденно продолжен Не Минцзюэ. — Пусть меня накажут, пусть проклянут, как недостойного ребёнка или позор нашего имени, мне всё равно. Это стоило того, чтобы воздать им по заслугам; за то, что они сделали с тобой, и даже больше. Мы все заслужили плату. Не Хуайсан понял, что в ближайшее время ему придётся быть очень осторожным в высказываниях и поступках. То ли из-за того, что с ним произошло, то ли отравленная музыка завела Не Минцзюэ слишком далеко в тупик — да, брат по-прежнему оставался его братом, по-прежнему любимым, но в нём появилась полоса горького безумия, с которой придётся очень осторожно бороться, если Не Хуайсан хочет, чтобы его брат полностью восстановил здоровье и рассудок. Если он не хочет видеть новых разрушений. Если он не хотел, чтобы его брат, в конце концов, обратил Баксию против себя. — Ты отомстил за меня, — наконец, произнес Не Хуайсан. — Ты отомстил за меня, а Вэй-сюн вернул меня обратно; ты сделал всё, что нужно было сделать. Ты сделал это, даге. Теперь ты можешь отдохнуть, хорошо? Ты сделал всё, что нужно, и теперь моя очередь немного разобраться с делами. Его даге немного посмеялся при мысли о том, что Не Хуайсан будет разбираться со всеми проблемами, и Не Хуайсан полагал, что заслужил это, но, так или иначе, ему удалось уговорить брата наконец-то немного поспать, улегшись рядом с ним на его собственной кровати, как не было с тех пор, как он вырос из детства. Не Хуайсан был уверен, что это был первый настоящий сон брата после его смерти. Сам он не спал. Он смотрел на потолок своей детской спальни и впервые в жизни начал строить идеи. Не Хуайсан начал строить планы.