Просто издевательство...

Джонни привык к шуткам. К подколам, к принадлежности огромной группе армейских — привык ещё с измальства добиваться своего. По-доброму, с иронией и, желательно, без крови и пыток. Но всё меняется. Джонни привык к ответам. Он редко не получал их, к счастью, в армии с этим оказалось гораздо проще — уставы требовалось чтить, а не ответить старшему по званию — быть избитым всем личным составом за несколько штрафных километров бега в полной боевой экипировке. Джонни ко многому привык, даже к этой квартирке на окраине Детройта, где они с Саймоном Райли должны были по очередной наводке пробыть несколько дней. А потом и недель, а затем… Всё меняется. У него никогда в жизни ещё не было таких мыслей — никогда. Бывали моменты, разумеется, когда странное желание, но вполне реалистичное, когда тебе шестнадцать, изъедало организм. Разумеется, проще было замкнуться в туалете и исполнить все свои дела за несколько минут, избавившись от мучений, но и это изменилось. Изменился не только Джонни. Изменился ещё и Саймон, и произошло это далеко не по щелчку пальцев. — Кружка. Она осталась на краю стойки. Убери. — холодный тон почти стаскивает с Мактавиша последний защитный слой, будто с книжки плёнку. Теперь он беззащитный, пусть и крепкий, и от него совершенно нечего ожидать. Он стоит у самого выхода, только вернувшийся с прогулки-разведки, по зачёсанным волосам стекает дождевая вода. Он почти мечтает поднять с пола мобильник и швырнуть в Райли со всей дури, да так, чтобы остался синяк, но выдерживает. Сжимает кулаки, но стоически сражается с демонами. В прошлый раз это была бутылка. Пустая бутылка. Неделю назад это был журнал. Полторы недели назад причиной ледяного тона стала оставленная футболка. Просто футболка. Просто оставленная. Просто, мать его так, на грёбанной стойке. — Ох, блять. — Джон поднимает голову и не может ничего больше произнести. Это длилось уже достаточно, чтобы перебить в нём всякое желание исследовать потаённые уголки Саймона Райли. Если раньше он чувствовал всем сердцем, хотел вытаскивать из него интересные истории и факты о жизни, то сейчас… — Я оставил её специально. — когда Мактавиш прошёл мимо, намеренно задев рукой плечо Райли, то тот застыл, напрягшись всем телом — от и до. — Зачем? — Чтобы ты извёлся. — А с чего ты взял, что я извёлся? — теперь в голосе лейтенанта лишь на секунду, которую Мактавиш ухватил с дичайшим удовольствием, скользнула неприязнь. Именно такого он и добивался, и это было настоящим ребячеством. Когда в одной квартире возникают два мешающих друг другу огня, не давая пожару разгореться, начинается подобное сумасшествие. Они умело наступали друг другу на пятки, пусть и скрывали, что этому непременно требуется продолжение. Бытовые разборки — лишь причина. Саймон вне службы выглядит обычным. Да, он всё ещё высок и немыслимо, иногда до обреченных выдохов Джона, силён. У него неровный рост волос, отчего чёлка выглядит постоянно растрёпанной, и ему приходится убирать отросшие пряди за уши. Эти жесты заставляют его, такого неприступного и мстительного до мелочей, выглядеть… иначе. Джон хочет, ужасно хочет врезать ему порой. Иногда настолько сильно, чтобы Райли понял наконец — он не один такой «плохой полицейский». — Потому что ты трогаешь волосы. — Мактавиш уселся за стойку и двинул к себе ту самую кружку. В ней ещё остался заледеневший кофе. Забавное сравнение щёлкнуло в голове. — А ты у нас — Шерлок? Просканировал меня, покопался в голове? — Да, именно так. А ещё тебя корёжит, когда я тебя трогаю. Только пальцем трогаю, и ты уже каменеешь, нацепляешь свою любимую, блять, защитную маску. Прокололся. Да, снова дал себе слабину и надавил на их непростые отношения. Потому что один раз случилось — и всё пошло по наклонной. Теперь оба ведут себя, как давно разругавшиеся супруги. И это просто отвратительно. — Потому что мне не нравится, когда ты ко мне прикасаешься. Разве это не понятно? — Саймон вновь становится неприкосновенной собственностью его личного форта. Где-то там, за голубыми глазами, изрезанными тёмными радужками, его, мать твою так, насилуют мысли. Джон ведёт пальцами по керамике. Размазывает остывшие капли на ней, там, где ещё недавно прижимался губами Райли. Красиво. Даже романтично, но хочется врезать. Хочется разбить. — У меня отвратительное настроение. — негромко, но ровно произносит Мактавиш, чувствуя, как по животу растекается неприятное предчувствие, — И я не хочу, чтобы оно становилось ещё хуже из-за твоих укоров. — Я никогда в жизни больше не соглашусь проводить с тобой время в чужой стране. Тем более — жить на одной территории. — Ещё слово — и будет плохо. — Джон поджимает губы и изнутри его тянет, будто собаку, которая сопротивляется поводку. Он не хочет конфликта, не хочет разборок. Саймон тоже не хочет — это видно, когда он сжимает пальцы, длинные и издевательски притягательные, на ручке чайника. Тогда его рука отчего-то вздрагивает, и кипяток расплёскивается по столу. Тихий шорох воды, стекающей прямо вниз, по стойке, капли, разбивающиеся о босые ноги Саймона Райли — Джон выискивает в себе последние зачатки сил, чтобы только не дать себе слабости. — Я потом уберу. — глухо произносит лейтенант. На лице — очередное старательно укрытое волнение. — Да, это была ошибка. — резко говорит Мактавиш. Он двигает кружку подальше от края, чтобы ненароком не разбить. — О чём ты? — звучит уже издалека, но более напряжённо. — Быть с тобой рядом — просто издевательство. Джон знает наверняка — Саймон кивнул, — пусть этого и не видно за стеной. Их ругань давно перешла грань «просто сослуживцы не поделили территорию», а теперь находилась между настоящей ненавистью и неприличной жаждой — с ней было тяжелее всего. Раньше было проще, потому что если ты ненавидишь человека, то хочешь разбить ему лицо, получить от него в ответ — и всё тут. В школе, колледже, армии. Берёшь — и бьёшь прямо в нос, кровь хлещет неугомонным потоком. Если любишь, то любишь полноценно, бережешь и лелеешь — так думал Мактавиш. С любовью пусть и было сложнее, но она, хотя бы, была несомненной. А было то, что случилось между ними с Райли — грёбанный поток неизвестных, необузданных агрессивных чувств. Притяжение, неприязнь, раздражение, агония. Голод. У Райли были принципы, нарушив которые единожды он повторно нарушать зарёкся. Именно поэтому он припоминает каждую мелочь, поэтому тыркает и пьёт из его кружки. Джон поднимается, намереваясь уйти в гостиную, но в проходе натыкается на Саймона. Тот, сжимая и разжимая кулаки, выглядит разъяренным. Глаза почти горят от ненависти, и Джон облегченно выдыхает. — Бей. — Нет. — Давай уже разберёмся, Саймон. — Джон облизывается и не хочет отступать. У него всё тело горит, а мысли разбредаются. Райли перед ним — вот он, открытый. С ледяным взглядом, пахнущий кофе, с лёгким прищуром вглядывающийся в самое нутро. — С чем разбираться? У нас проблемы — это и так понятно, решаются они просто. Никакого больше формального взаимодействия. Только работа. — Будто я просил тебя о чём-то другом… — Мактавиша за живое задевает каждое слово, но он мычит, переминаясь с ноги на ногу, а затем толкает Райли в грудь и обходит его. Чем ближе они друг к другу, тем сильнее хочется сорваться, натворить чего-нибудь ненужного, разорвать в клочья. Соперничество, которое должно сопровождать их на пути к чему-то иному, протесалось сквозь. Осталось между ними стальным прутом, от которого в груди ноет и жжёт, как при заражении. Саймон прижимается к стене, так и не двинувшись с места. Теперь он больше похож на разочарованного, озадаченного, глубоко потерявшегося в себе человека. Джон не умеет признавать поражения. Да, он смеётся, когда кто-то обходит его, когда появляются причины для самоуничижения. Он не против шуток, и он ко многому привык. Но он не мог привыкнуть к разрушению. К той его части, которая мешает им быть собой. К той стороне медали. от которой тянет медью и горечью. Как же он хочет его поцеловать. Облизать, позволить языку раскрыть собственный рот, оголтело прощупывать тело лейтенанта мокрыми от пота руками — пусть будет, что будет, но разве это поможет? — Я чувствую себя… отвратительно, Джон. — голос Саймона издевательски спокоен, но сам он опускает голову и медленно кивает, — И вся проблема в чём? В какой-то гнусной гордости. — Я уже не понимаю, в чем действительно «проблема». — Мактавиш усилием воли на него смотрит, прогоняя единую мысль о поцелуе. Так оно и происходит — отрицание пожирает не только голову, но ещё и внутренности, чувства, подкорку. Дарит ощущение полноценной потерянности — вот он ты есть, а потом — не знаешь, куда себя деть. Они не станут драться. Бить друг друга, портить физиономии, меряться, у кого удар будет настолько жёстким, что изо рта кровь потечёт. Саймон держится уверенно, когда горделиво поднимает подбородок рядом с сержантом, а у Джона больше не дрожат кулаки. — Давай больше не будем друг над другом издеваться? — спрашивает Райли. — Если только ты перестанешь мне врать. — Джон пускает руку по груди старшего и тот дёргается, недовольно поджав губы. Под пальцами Мактавиш чувствует напряжение, но Райли не отступает. Он прижимается к его ладони, молча разрешая продолжить движение. Пальцы пускаются под одежду и крепко сжимают. Губы Райли широко мажут по рту Мактавиша, раскрывают в одном лишь движении; дыхание вздрагивает где-то наперекор заждавшемуся стону, а сила, пропитывающая хватку лейтенанта, разрастается на всё тело, проводя целые волны мурашек. — Иногда это работает. — Что? — уже тише интересуется Джон. — Врать тебе. — Я же говорил… просто издевательство.