Кармена, Кармелита

Самой счастливой? Я считаю, что счастье и спасение - это вещи совершенно разные, чуждые друг другу. Счастье - это за тысячи миль, далёкая звезда - разве дотянешься? А спасение - это... ты. Авиталь, ты как возрождение иврита; чего-то давно (когда и время не считалось, а слёзы сливались с одной из десяти рек, и не разберёшь: радости ли, горя) забытого, но замирающе-прекрасного. А остальное - целиком, без остатка - это Кармен. Милая, милая Кармен - зачем всё сейчас так? Я не смогу забыть полёт пули, пронзающей её сердце, тихоокеанские волны (мне казалось, что в тот момент они начали петь), и как мы одновременно упали на песок: горячий, почти раскалённый. Вот как это понять? Мне суждено жить в родной Италии, задыхась от её тепла и несправедливости. А у Кармен в груди пуля пограничника, и самое последнее действие на земле - бег в сторону мексиканской границы. Разве этого она хотела? Но желание вернуться тогда сработало, как рефлекс - такой же жестокий, как вынужденная иммиграция. Но позволь сегодня говорить не об этом, а о её чёрных глазах, которые искали на моём итальянском флаге герб Мексики. «Почему у вас на флаге нет герба?» - и мне захотелось подойти ближе, обнять и сказать, что я тоже знаю многое о тоске. Но я лишь ответила: «Потому что это Италия». Говорить о чувствах нам довелось немногим позже, а моя эстафета слов о том, что Кармен - моя бедная Кармен - притягивает так же, как ночной Рим и музыка Ricchi e Poveri - эта эстафета никогда до меня не дошла. Она заблудилась в буквах знака Голливуда, а потом сбросилась с них, как давняя греческая поэтесса - с Левкадской скалы... Только помню, как мы возвращались с моего выпускного и Кармен призналась, что я её Мексика, её потерянный, затонувший дом. Я рассмеялась от шока, ведь это было даже не признание в любви, а в чём-то гораздо большем. Я ответила, что и она моя Италия. А ночью я трогала свои груди и представляла, что у меня в руках её - смуглые, на ощупь - как всего день назад созревшие плоды лимона. (Как же мне сладко с тобой; как же мне горько, когда ты убегаешь в сторону границы в каждом моём римском сне. А просыпаюсь - и так хочется, чтобы ты тогда осталась на родине.) На следующий день мы встретились в парке, и Кармен говорила лишь о том, что хочет домой, что Америка - это приманка, сверкающая реклама на падающем билборде. Я, как обычно, обещала ей возвращение, как всегда, она без конца повторяла, что я её самый лучший друг. Так же монотонно, как в любой другой день, я смотрела, как она заходила домой - розовая потрескавшаяся субстанция вместо краски, решётки на окнах (дорогая, за что же ты их так любила?) и одиноко стоящая пальма во дворе - я так понимала и её, и Кармен одиночество! Как-то я одна сидела на лавке запасных игроков, пока остальные играли в волейбол, и Кармен подошла ко мне. Было пусто, беззвучно, спокойно, и я решилась заговорить с ней о том что до того непрерывно звучало в мыслях. - Что ты чувствуешь, когда видишь девушек? - она недоуменно на меня взглянула. - Ну, у тебя есть какие-то странные ощущения? В душевой после школьных уроков плавания, например? - Да, да, - я задержала дыхание. - Такая тягучесть в животе, - я чуть не подпрыгнула на месте, - как будто снова наелась бабушкиных тамале, и солнце солнечным зайчиком с улицы прыгает в дом, - её глаза заблестели. - У нас же всегда бассейн после ланча. Глупое расписание... Потом Кармен ушла, а я снова осталась одна в этой тишине до того времени, когда закончился урок, ко мне подошла Оливия и спросила: «О чём думаешь с такой грустью? О SAT?» Я сказала: «Пускай это будет секретом» и мысленно (но при этом так же тихо, как если бы кто-нибудь мог услышать) стала напевать: Кармена, Кармелита... Не знаю, почему. Её ведь на самом деле звали Кармен Мария Гонсалес - это её полное имя, каждой буквой мексиканское. Как она им гордилась, как она гордилась своей Мексикой! («Франческа, - иногда она подбегала ко мне на перерывах, - нет страны краше», - и уходила, а мне оставалось смотреть в стену напротив и думать о том, что никогда не будет никого в моей жизни, кто мог бы хоть немного сравняться с Кармен - в её нескончаемой любви к латинской родине, в её иммигрантском несчастьи, в её личной - но отчего-то разделяемой миллионами - трагедии. «Я никогда, клянусь, никогда не любила никого и ничего больше Мексики» - а мне хотелось разреветься и ответить: «Я обещаю никогда не любить иную девушку сильнее, чем люблю тебя». Ох, моя Кармена, Кармелита...) А спустя два года встретились мы, разве это не не похоже на магию? В старой синагоге, оплакивая прошедшую любовь, неся за собой целый шлейф потерь - и кто в момент такой тоски решил бы заговорить друг с другом? Но когда мы выходили (тоже, кажется, одновременно), и дорога обратно извивалась вдоль римских квартирных блоков и магазинчиков снизу, ты сказала, что к вечеру будет гроза, а я добавила: «Куда уж больше гроз...» - прямо перед нами пролетела чайка. Потом наш разговор перешёл в рассказ о твоём женихе Лоренцо, вашем ребёнке, которого ты носила, и о том дне, когда он не вернулся из Милана. Я рассказала тебе о Кармен, моей любимой Кармен, - и эти люди из наших прошлых жизней связали нас (так и вижу: золотые нервущиеся нити на наших запястьях. Может, именно поэтому они так болят, когда мы уезжаем далеко друг от друга?) У меня есть странное ощущение, что всё только приближало нашу встречу, - и когда тебя выгнали из дома, узнав о нас, будто не существовало никакого другого варианта, кроме переезда в общую квартиру и жизни втроём: я, ты, Рахиль. Она сегодня целый день просит меня поехать на площадь Испании - думает, что ты уехала туда. А я с самого утра пишу. За все месяцы, когда казалось, что писать не о чём, у меня скопилось слишком много слов. Но до того, как я начала это письмо, любое слово ощущалось совсем не тем, - и вот теперь я пишу о том, о чём правда хочется. (Прости, что снова не о тебе. За такое же извиняются?) Привычка писать о Кармен не осталась в Америке, - а писала я много и особенно много - о ней. Но не показывала, думала: слишком личное, неуместное, интимное. Но разве это стоит невысказанных чувств? Иногда и в моих стихах об Италии её чёрные кудри сквозили в строках. (Один раз я даже начала читать свой свежий стих и запиналась на каждом слове, начинавшемся с «К».) Поэтому я стала читать ей мои любовные стихи, посвящённые вечно родной стране, с такой эмоцией, что казалось: конечно, она поймёт, что так можно обращаться только к человеку. Но после каждого прочтения я смахивала песчинки слёз, а Кармен, дрожа, шептала: «Это всё о Мексике...» Однажды мы гуляли по центру Лос Анджелеса и я пыталась перекричать машины стихом про лакея, бросившегося в окно от невзаимной любви. Золотые косы его любимой я произносила почти как «blacken hair» вместо «golden», её имя - Аделаида - у меня перевоплощалось в Cadelaide. Мне казалось это невероятно смелым, казалось, что все понимают, кому на самом деле посвящён этот стих, и весь город в тот вечер знал. (И она, и она!) А, обернувшись к ней, я снова услышала, что это прекрасная аллегория на высшую любовь из всех возможных - к родной стране. Кармен шла, вытирая слёзы рукавом кофты, и я поняла, что ни Мексикой, ни её городом - Меридой - мне для неё никогда не стать. А на выпускном, где Кармен была такой нежной, такой беззащитной - белая лилия, которую ветер унёс со склона родной горы в невообразимую даль, - на этом выпускном случился мой первый раз. Я плакала, сидя на кафеле уборной, - от того, что слишком хотелось позвать Кармен на вальс, но она отдалялась, куда-то всё время убегала и целый вечер бредила Меридой. Оставалось говорить с ней о безобидных вещах вроде формы облаков, когда хотелось коснуться её губ - пухлых, таких же воздушных, в виде кучки сверкающих звёзд. Я не заметила, как в комнату вошла девушка - высокая, рыжая, - вот и всё, что я о ней помню. Ещё губы у неё были чёрные, а платье - неопределённого цвета, блестящее. Она села рядом и я вздрогнула. («Кармен?» - и ведь правда почудилась она!) Девушка легла мне на плечи, мне стало тяжело дышать - за год восхищения Кармен я забыла, как ощущается близость с девушкой - неважно: случайная или нарочная. Сначала как легким током ударяет, а потом - нечем дышать и кажется: вот-вот ноги подкосятся. Хотя зачем я это тебе рассказываю? Хорошо, оставлю этот штрих. Она стала стягивать моё платье, спустила верхнюю часть своего и мы трогали груди друг друга следующие несколько минут. Неловко, не к месту, но по какому-то природному наитию. Было хорошо, легко, спокойно, - и одновременно с этим воздуха не хватало, было очень жарко. (Наверное, Кармен так же вяло шла по пустыне к границе с Америкой и чуть ли не падала на песок от такой же жары, - июль восемьдесят четвёртого был необычайно солнечным, но каким же трагичным!) Я будто куда-то уплывала и было всё равно, что меня уже унесло в открытый океан - такое это блаженство... Когда дверь открылась и кто-то вошёл, я мигом отскочила от девушки и начала одеваться, она же облокотилась на стену, и её груди с капельками пота остались нагими - выглядело, как картина. Точнее, выглядит так сейчас, когда я воссоздаю это в памяти. А тогда я бросилась к двери и чуть не столкнулась с Кармен. Она посмотрела мне в глаза - так по-детски наивно, - а я, задыхаясь и поправляя платье, спросила, не хочет ли она уйти. Кармен - маленькая, маленькая Кармен - согласилась. Потом ты знаешь: я - её Мексика, она - моя Италия, калифорнийская ночь. По дороге к нашим домам Кармен говорила одну из тех вещей, которые она постоянно повторяла: из Мексики видно куда больше звёзд, а Америка - почти что беззвёздная с ненастоящим небом. Я никогда ей этого не рассказывала, но у меня было желание - и всё ещё есть - поехать в Мексику и увидеть её ночи, - волшебные, по словам Кармен. Но сейчас думаю: пускай Мексика останется для меня, как и Израиль, безвозвратной святой страной, реальность пребывания в которой только смажет краски на картине латинского неба, - и красота её городов сразу померкнет, а мираж растворится в летнем зное воображаемой страны. Но давай вернёмся на пару часов до. Мы были в комнате отеля в Сан-Диего, семья Кармен - её мать, тетя и младшая сестра - была на пляже и ждала нас. Кармен сидела на кровати и смотрела в окно - на горизонте небо сливалось с синим океаном и каждые несколько секунд снаружи доносились голоса прохожих, - Кармен без конца твердила, что вон тот человек говорил на испанском, а я слышала только английский. - Сейчас точно был испанский, он такой музыкальный, такой звучащий - я его ни с чем не спутаю. Иногда слышу на улице - и так хочется домой... Это не язык - это сплошная музыка... Она была слишком красивой в тот день, - и мне так тоскливо от того, что никакой меридский парень не полюбил её чёрные кудри, пухлые губы и взгляд, в котором читалось одно направление: дом. Я смотрела на неё, когда она собирала рюкзак для пляжа, и мне захотелось, чтобы она знала, пусть и не о себе, пусть чувства будут высказанны хотя бы наполовину. - Мне нравятся девушки, - сказала я. Кармен остановилась с купальником в руках, а потом: - Это как? - глупая, глупая моя Кармен... - Точно так же, как с любовью к мужчинам, но наоборот, понимаешь? - (мне так хотелось, чтобы в тот вечер я прикасалась к тебе, а не к той пьяной девушке, теперь понимаешь?) - Не знаю, - она убрала купальник в рюкзак. - Я вообще понимаю только любовь к родине, - ни Мексикой, ни Меридой, ни даже Юкатаном! - Но ты всё равно моя Италия, - Кармен взглянула на меня и тут же отвела взгляд. - Tú también, - какая же ты была прелестная... Сейчас перечитываю и кажется, что все эти воспоминания обвивает та же самая мысль: её тянуло к Мексике, меня тянуло к ней, - и год нашей дружбы мы только тонули в этой тяге и говорили то о потере родины, то о моих стихах (которые были вовсе не об Италии!) Конечно, всё было не так. Иногда Кармен отпускала Мексику, - ненадолго, на соседнюю улицу, но отпускала. Тогда наши отношения были настолько близкими, что (и за это тоже прости) мне кажется, будто мы с тобой никогда не доходили до такой глубины, такой близости... Она приправляла испанскими словами свой английский и это звучало, как умчавшаяся на чьей-то машине мелодия, потом ещё одна, другая, - и из них складывалось предложение: бессвязное, нелепое, но до чего же прекрасное! Я учила её итальянскому, мы могли часами лежать на ковре моей комнаты и говорить о пустых вещах вроде громкости школьного звонка, пролетевшей мухи или того, как она каждую ночь на ходу придумывала молитвы о доме. «Я уверена, что сама Мексика посылает мне эти слова». «Потому что она тебя очень любит». Бывало, после подобных разговоров мы засыпали, а, проснувшись, я сплетала наши волосы в одно целое. Ох, Кармена, Кармелита... Ещё помню: мы шли по нашему району, проходили дом за домом, смеялись с шуток, понятных одним нам, - и было так свежо после недавнего дождя, что дороги и деревья блестели. Я сказала, что это мир светит нам - и больше никому. Кармен рассмеялась - почти не издавая никакого звука - и ответила, что только мы знаем. Я не стала спрашивать, что именно, ведь иногда - и я заявляю это, как писатель! - совсем не нужны слова. Они громкие, с миллионами значений, - и ни одно не может передать то, что я чувствую, когда гуляю по Риму и встречаю туристов, говорящих на испанском. Кармен была права, он звучит, как первозданная, самая чистая на свете музыка. Я слишком много говорю о ней, да? Не подумай, что ты для меня значишь меньше, чем Кармен. Я не знаю, как провела мой первый итальянский год без тебя: за окном - такая родная страна, в прошлом - ночи, полные слёз о ней (встретимся ли мы, рабыня Рима?), в мыслях - никого и ничего, кроме Кармен. Но вот мы сравнялись на мятом пороге и мне кажется, что никогда больше не разойдёмся, не заблудимся на витиеватой дороге, - и куда она нас ведёт? К каким далёким континентам и странам? Мне сегодня особенно одиноко, Рахиль уже заснула. («Мама ещё на площади?» - вот как ей объяснить, что Испания находится не здесь?) Мне настолько одиноко, что у меня выходят одни трагедии. Даже сейчас я начала отвечать на твой вопрос о счастье, а вышла драма, драма, драма... Поэтому прошу, Авиталь, возвращайся скорее. Зачем тебе Мадрид, когда в этом мире существует Рим? - я часто задавала себе этот вопрос ещё в Америке. «Зачем мне Лос Анджелес, когда в мире есть Рим?» Люблю: тебя, Италию и навеки семнадцатилетнюю мексиканку. Ненавижу: расстояние между нами. Любимая, езжай скорей домой. Sempre твоя Франческа.