Привычка писать о Кармен не осталась в Америке, - а писала я много и особенно много - о ней. Но не показывала, думала: слишком личное, неуместное, интимное. Но разве это стоит невысказанных чувств?

Это случилось в самой глубине мексиканского лета тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года. Солнце разъедало глаза, палило чётче пулемёта, пока лёгкий ветер разбрасывал песок по всей дороге, во времена порывов подхватывая его и унося всё выше и дальше. Погода не щадила никого из сотен тех обречённых скитальцев, обезумевших от того, что их запасы воды уже кончались, от бесконечной погони за счастьем в никуда и от мыслей о жизни там, за границей.

Даже сейчас я сижу у окна на окраине Болоньи, пишу это письмо, но никак не могу закончить писать, смотря на мои итальянские поля, такие же зелёные, яркие, безмятежные и теряю чувство их принадлежности мне, снова вижу тебя где-то вдали и кажется, что даже они теперь твои.

Этот день я встречаю, смотря на давно закрытый аэропорт Темпельхоф на юге Берлина: в нём двадцатилетнее сегодня жирным чёрным маркером перечеркнуло мою прошлую жизнь и дало начало новой. В нём я следовал обратно лозунгу «бери от жизни всё» и оставил всё, что у меня было, чтобы стоять поздним утром с жёлтым чемоданом и смотреть на этот город.

Как-то ночью в порыве дромомании я поехала в Испанию. Да, вот так: без плана и денег, слишком спонтанно и самонадеянно.