love shot

у джонхана руки дрожат. его взгляд, стальной и уверенный, застывает на одной точке: он смотрит в камеру, замирает на месте, пока вспышки и щелчки фотоаппарата уже привычно мешают ему мыслить. кажется, он уже слишком привык к этому — быть моделью, быть красивым, обворожительным, потрясающим. привык слышать комплименты — от фанатов, коллег, фотографов и гримеров — от такого большого количества людей, что он уже даже не всегда может всех запомнить. джонхан почти не замечает, как жизнь становится для него полна бесконечной работы. показы, релизы, фотосессии — и он как никогда успешен, популярен, он притягивает к себе внимание, обложки модных журналов пестрят его фотографиями, дебют дуэта с вону поражает успехом и количеством продаж. джонхан уже к этому привык, он в порядке, все хорошо — вот только руки дрожат, а груз на плечах словно с каждым днем тяжелее. он должен радоваться, он должен быть счастлив, он должен быть благодарен — и это правда так, юн переполнен от чувств, но радость и благодарность — только их половина. иногда он чувствует, что всего вокруг — слишком много. когда он садится в машину, прячась от камер фанатов, когда аккуратно машет им тонкой рукой из окна, когда обсуждает свое расписание с менеджером — он в порядке. и счастлив, и даже рад. только голова разрывается от шума и мыслей. — давай вместе выпьем сегодня? — родной мужской голос мягко звучит в телефоне. джонхан слышит, что сынчоль улыбается — он уже знает ответ. они слишком давно не проводили время вместе — всегда было как-то не вовремя, не сейчас, неуместно. иногда сынчоль злился, что в сутках только двадцать четыре часа, он хотел бы найти еще парочку для джонхана. — ну как, ты доволен? — смеется сынчоль, протягивая блондину соджу, и в ответ ему с теплотой улыбаются. — спасибо, что позвал. и джонхан действительно благодарен. иногда он почти готов расплакаться от того, как устал, как скучал по друзьям, по нему, по улыбкам и прикосновениям. иногда он уже с трудом держится — напряжение и усталость застывают в груди тревожным комком. иногда. но сегодня джонхану лучше. — клянусь, еще немного и у меня был бы нервный срыв, — с усмешкой и как бы в шутку говорит юн, неловко кутаясь в теплый плед. этой ночью довольно холодно, и возможно собраться на крыше, а не в квартире, было не лучшей идеей. но прохладный воздух так приятно освежает — джонхан глубоко вдыхает, медленно выдыхая серый комок пара. сердце в его груди будто медленно успокаивается. сынчоль знает, о чем говорит джонхан. знает, потому что он единственный, кто видел его таким — кто видел джонхана настолько вымотанным, потерянным. у него бывали нервные срывы раньше — в такие дни джонхан ничего не может, только плакать и трястись, сжавшись в комок на своей кровати. а еще — безмерно злиться на самого себя. джонхан всегда был не самым выносливым мембером в их группе, он никогда этого не скрывал. он всегда об этом шутил, был открытым, просившим отдыха. он никогда не стеснялся физической усталости — отойти в сторону, пока остальные активно болтают на сцене, опереться на чужое плечо, тяжело дышать, осесть на пол и шутить, шутить — да, смотрите, моя энергия снова закончилась. он никогда не корил себя за усталость физическую. но вот моральная — вот то, что джонхан терпеть в себе не мог. он хотел бы быть более выносливым — он смотрел на невероятно сияющего докёма, на вечно энергичного хоши, на будто никогда не устающих минхао и джуна, пересаживающихся с одного самолета на другой. он смотрел и неловко терзал себя — как они так могут? как они с этим справляются? и бывали дни, когда джонхан ненавидел себя. когда он чувствовал, как внутри не остается уже ничего — ни радости, ни счастья, когда чувствовал это дрожащую в голове, ноющую усталость, когда руки его так дрожали, а сам он едва мог устоять на ногах — вот тогда джонхан ненавидел себя. ведь другие справляются, другие выдерживают — почему же не может он? он никогда не умел отдыхать — отдыхать морально, а не физически. и если справиться с ноющими мышцами и кружащейся головой было легко — просто поспать немного, вкусно поужинать, принять душ — и его тело, кажется, снова в порядке. то как быть с его головой? как вытащить из нее этот ноющий, кричащий мозг и заставить его отдохнуть? он не знал. а сердце и мозг изнывали. — кажется, я возложил на себя слишком много в этом году, — говорит юн на выдохе, отпивая соджу. алкоголь лишь слегка помогает расслабиться, только на время — джонхан знает, что утро отзовется ему привычной головной болью. — я горжусь тобой, — голос сынчоля звучит твердо, решительно, будто где-то внутри себя он уже репетировал этот диалог. джонхан ударяет сынчоля в бок и неловко смеется — его щеки алеют румянцем (то ли от соджу, то ли от этих слов). — да брось, — он забавно хихикает, мило кутаясь в пледе по плечи, почти пряча лицо. его взгляд утыкается в телефон, но глаза пробегают по строчкам инстаграма, почти их не читая. — нет, я серьезно. ты проделал огромную работу, ты потряс… — но сынчолю не позволяют договорить: слова его тонут в мягком, внезапном поцелуе. руки джонхана обхватывают чужую шею, он приземляется на сынчоля, садясь на него сверху — но осторожно, легко, тревожно боясь причинить боль своими движениями. — как твоё колено? — тихо шепчет джонхан, размыкая их губы. — уже лучше, — так же тихо произносит сынчоль в ответ, и они оба словно знают, что говорить на эту тему в голос, затрагивать, открыто и подробно обсуждать чхве никогда не будет готов. — но, кажется, теперь я ненавижу лестницы. и лицо сынчоля утыкается в чужую шею — кожа джонхана пахнет его свежими, чуть сладкими духами, словно зелеными яблоками и бергамотом — знакомый аромат слегка кружит голову. они оба привыкли к таким вечерам, а еще — смертельно, чудовищно друг по другу скучали. джонхан прижимается крепче, плавно разминая руками чужую шею — сынчоль медленно млеет от этих прикосновений. он кусает джонхана в плечо и очаровательно улыбается. джонхан хочет сказать — я соскучился, я так рад, что ты рядом, что ты со мной – но слова будто кажутся лишними и чужими, они уже слишком хорошо понимают друг друга без них. он целует сынчоля вновь — не настойчиво, а легко и тепло, как целуют друг друга до боли близкие люди. они оба — устали. безмерно, до невозможности. в последние месяцы сынчоль был слишком полон тревоги, он впервые за много лет вновь нашел в себе это жуткое, мерзкое чувство — страх. страх кусает его на сцене: в очередном прыжке, в танце, отзываясь громкой болью в колене. теперь почти каждое движение — это риск, каждый выход на сцену — победа. и сынчоль засыпает ночами в липкой, противной тревоге — он встревожен, напуган и полон стыда — он не знает, сможет ли теперь доверять своему телу как прежде. и когда на очередном концерте сынчоль застывает перед гигантской лестницей — джонхан всегда подставляет ему плечо. и ступени уже не кажутся такими огромными и тяжелыми. — спасибо тебе, — сынчоль шепчет, целуя чужую шею. джонхан было хочет спросить — за что? — но молчит, прикрывая глаза в спокойствии. он знает. они оба знают, как благодарны друг другу — за всю эту поддержку, за теплоту, скользящую во взгляде, за это чувство твердой и мощной опоры, которое они находят друг в друге. улица ночью кажется почти пустой, тихой, а небо бездонно-черным и беззвездным. алкоголь мягко растекается теплым расслаблением по телу, а чужие поцелуи — нежной колкостью тревожат кожу и губы. вдалеке где-то шумно грохочет салют, кажется, у кого-то сегодня очередной праздник. но джонхан и сынчоль даже не смотрят на него и почти не слышат, и только их сердца медленны и спокойны — им обоим, впервые за столько времени, становится легче.