absolute blood vodka

не было непривычного – кровь текла по пальцам, неприятно ощущалась, запекшаяся под ногтями. все горело, дерево превратилось в угольки да тлеющие головешки в рубиновой редкой сыпи. небо свинцовое, нависшее, низко кружили вороны и гремел гром где-то вдалеке. тоджи стоял в центре поместья зенин, куда до этого путь ему был заказан. за обломками стола сидели останки наобито – он бы умер пьяным в любом из вариантов своей жизни. в этом варианте он не смог даже встать, чтоб встретить конец судьбы. тоджи закончил все. кровь все еще текла по его пальцам. каждая причина никогда сюда не возвращаться была уничтожена.  *** сукуна ведет ледяной ладонью после ледяного душа ото лба тоджи и вверх, зачесывая назад его волосы пятерней. на сукуне белая майка, изгаженная засохшим чили соусом и красной пудрой мексиканских приправ к тако, джинсы с желтоватыми потёртостями – не на выход. тоджи откисает в кровати – скомканные простыни запачканы лихорадочным потом.  – сходи помыться, – сукуна смотрит на него, щуря свои глаза. в одном из них три зрачка, и все смотрят в разные стороны. поначалу это смущало. сукуне было посрать на то, кого и что в его облике смущало, он не носил повязку ни дома, ни на улице, а солнечными очками пользовался лишь тогда, когда солнце выжигало сетчатку уже до хруста. – я как только в комнату захожу, то несет. бля, че ты? тодж?  шлепок по щеке, легчайший – и комар бы выжил после такого. потом немного сильнее.  тоджи морщится сквозь сонливость и полуприкрытые глаза. – хватит, а? – труп из себя не строй, – сукуна выдыхает и выпрямляется. обеспокоенное выражение его лица тает на духоте. – и так заебало на них смотреть. иди мойся. воздуха и без тебя не хватает, кондиционер никак не заменят, бляди. – было бы на какие шиши менять, поменяли бы.   – слушай, не мои проблемы. я уже говорил, ничего из личного счета в этой канаве менять не буду. пиздуй уже, я как раз все три капли горячего из бойлера слил сейчас, освежишься.  тоджи встает и его пошатывает. на подоконнике картонные тарелки и пенопластовые судки, все измазано мясным жиром. каким образом у них не поселились тараканы – лишь божье провидение.  – уберись тут, пока я в душе. просто все говно в пакет поскидывай, я выброшу, когда выйду. – ок. сукуна лежит на кровати, и сто процентов не сделает ничего из сказанного. будет залипать в журналы с обмасленными телочками в фейковом загаре или же на потных футболистов по барахлящему телеку. дрочер. тоджи бы иметь столько энергии, чтобы понапрасну сливать ее в кулак целыми днями – дрянная лихорадка косит его, будто смерть с косой.  холодный душ напоминает освежевание. тоджи – это нагретое в микроволновке масло, а струи – нож, тесак. его рвет в собственный рот миллиграммом желчи и он сплевывает в слив. в углы душевой испуганно забивается пена после купания сукуны. иногда кажется, что они с ним настолько близки, что можно уже есть у друг друга изо рта, как птицы – бывают времена, когда у них на двоих одна зубная щетка, и пользоваться ей поочередно чаще всего обыденность, как и одним и тем же дезодорантом, как и одним и тем же полотенцем, как и одной и той же мочалкой – ограниченность финансов, приспособительство и бега делают из незнакомцев нечто, извращено напоминающее семью.  коммуну.   сукуна вываривал от крови и потной вони его старые бинты в походном чугунке. тоджи сидел у шины поебанной пежо, смотрел на звезды, и для него их было больше, чем для других, чем на самом деле. сукуна цокал, рычал всякую хуйню, перемешивал двузубчатой вилкой для мидий, спизженной в комиссионном, закипающий бинтовой бульон. военные медальоны и стеклянные капсулы, ампулы, которые нужно разламывать. дежурство и караул, как в армии. сукуна стоял над ним, сукуна опускался к нему, вытирал его теплым полотенцем, заставлял его кусать ремни и держать под языком горькую медицину. сукуна выходил его, как некромант выхаживает мертвеца.  потом они ехали в другой город. сукуна жал руку красношеему механику с полотенцем на плече – через пару часов от машины оставался куб метала и им подгоняли новую. тоджи пил пиво, лежал на шезлонге – как в лучших ресортах – манил сукуну пальцем, чтоб тот поменял ему баночку на холодную, получал за это газетой по лбу, и, хмурившись, указывал на места ран под своей футболкой.  – ой блять. в таком случае, тебе пить вообще нельзя. кровь будет жиже, или еще какая-то лабудень. – я дезинфицируюсь. возвращаюсь к жизни. поверь, что не убивает, лишь делает нас сильнее.  сукуна закатывал глаза – каждый раз от такого действия его тройной зрачок дрожал по всему белку, будто собираясь разорваться. тоджи всасывал последние мерзкие пенистые харчки из пивной баночки, наблюдая как сукуна заходит в хибару за новым пойлом.  раны ныли.  сукуна сшивал их толстой иглой для сумок из свиной кожи, сидел сверху, иногда бил по вискам, чтобы тоджи отрубился и не дергался, не мешал, нажимал на сонную артерию. брызгал водкой через зубы по всей поверхности зашитых червоточин. встречал рассвет покрытый потцом, как мертвяк, надеясь на самое лучшее.  – алло блять! сукуна стучится бешенно, но только четыре раза, после этого – дергает дверь на себя, на ней нет щеколды.  – сука, счет за воду сам будешь платить после таких водных горок.  тоджи хочет сказать «не еби мне мозг», но, кажется, он не имеет права. он дергает их общее влажное полотенце, лежащее комком в раковине, вытирается, кидает полотенцем в лицо сукуны сразу после этого, цедит все-таки, что тот пищит как девка, и нервный слишком – надо бы сбавить обороты в скоростях, сукуна стал дерганым и чувствительным и тревожным. но тоджи возвращается в реальность – это лишь были мысли. тоджи не кидает полотенцем ни в кого и не говорит яд. сукуна смотрит тяжелым нависшим взглядом на его движения, игнорируя его тело – ему насрать. его скоро блевать начнет от замузоливших его глаза чужих рубцов, которые он собственноручно латал, как ветошь.  – я сложил мусор, – он делает кивок в сторону комнаты, где стоит наполовину заполненный стухшими харчами и объедками мешок. – пошли выбросим, потом съездим за жратвой. и курить куплю.  – хорошо.  *** свет такой оглушительный, такой твердый. слишком доебчивый луч голубовато-белого, физически тяжелый и холодный, как глыба льда. когда тоджи приоткрывает глаза, то все вокруг кажется ему смешанным в палитре, нарисованным акварелью, разведенным в воде, как порошочек юпи. нечеткое, смазанное, желейное. ремни держат его поперек шеи, поперек торса, поперек лодыжек и запястий. кое-где его тело не напоминает тело, кое-где его тело обожженно, кое-где оно обезображено. тоджи не чувствует боли, но знает, что должен чувствовать. поодаль, где-то метрах в двух стоят квадратные судна, как те, в которых лежит еда в университетском кафетерии, или на шведском столе. прикрытые крышкой, пока еще пустующие. тоджи знает. тоджи пойдет на кровяную колбасу и субпродукты, когда перестанет мучаться.  годжо смотрит на него – доебчивый луч голубовато-белого – трясет его за плечи. между зубов тоджи замотанный в тряпку толстый карандаш – в ранах тоджи мучные черви. просто так на нем растут гематомы – вглубь, как черные дыры, пробитые сверхтяжелым. годжо тянет его за волосы, как маленький ребенок, когда вырывает цветы с корнями. из мира исчезает синий цвет и появляются три неведомых.  – господи.  шоко курит на подоконнике.  – не дергай его. у него может остановиться сердце.  – ты видишь его руки? – годжо берет в две свои руки одну руку тоджи. трясет ей, как пустой пачкой чипсов. – он себя сейчас до мяса раздерет. он уже! и щас до кости раздерет.  – годжо, сядь. тебе-то какое дело?  – тебе самой нормально, что тут человек загибается?  – мне нормально. а вот почему ты такой чувствительный, я ума не могу приложить. оставь его, ему сейчас не поможешь, особенно здесь. просто не трогай.  годжо смотрит на нее, будто мальчик с игрушечным траком наперевес, почти на грани истерики в детском мире. шоко цокает в третий раз, по слогам: – не тро-гай. положи. сядь сюда, – два шлепка рядом по подоконнику. – я угощу тебя сигареткой, ладно?  ***  в баре, как американский бог. поющий шакал в человеческом обличии – он сидел в окружении других людей и рассказывал что-то, от чего все взрывались криками, срывались на ругань, затем смеялись. одна телка гладилась головой об него, как течная кошка, подстилала сиськи под его руки. все знали его как родного брата спустя два часа в этом месте. никого не смущали его глаза – ебучее захолустье, где люди видели мутации и похуже, огромные горбы, сиамских близнецов, сросшихся бедрами, три пальца на руке.  тоджи помнил, что сукуна ел человечину. как он описывал жилистое, соленое мясо, похожее на дичь, на оленину. он говорил это, поедая сырое яйцо на горе рисе, прокалывая ярко-оранжевый, почти красный желток, пялясь в телек. он сказал «не хватает соли» и тоджи не повел ухом. потом он спросил «ты знаешь, что было самое соленое, что я ел?» – тоджи не повел ухом. и сукуна выдохнул, подув в сторону, будто рис был горячим и обжег ему рот – «человечину». тоджи отодвинул стул на баре и сел на него, как чужак. заказал себе самый шмурдячный дешевый ром. сгубил его в два глотка, начал жевать лед. в голове тут же потяжелело. алкашка плохо его брала поведенчески, но иногда начинала трещать башка и урчать желудок. ему не хотелось рушить маленькую идиллию сукуны и срывать ему поебушки с местными бабами. тоджи просто хотел домой – в мотель, в машину на обочине междугородней трассы, посреди леса, заброшенный детский сад – похуй. просто не здесь, не посреди народу, галдежа, голоса сукуны, который звучал чаще, чем обычно. иначе, чем обычно.  – еще, – пальцем на стакан. бартендер повторяет ром со льдом. тоджи снова пьет это залпом. его лобные доли трещат, как грецкий орех, зажимаемый меж дверным косяком до полного раскола. горячо. – повторить.  третий.  это уже действительно больно. по системе кишечного тракта капает соляная кислота. это неудачный день и он знал это. неудачный день, чтобы глушить спиртное. неудачный день, чтобы сосуществовать с сукуной в одном пространстве замызганного бара на краю мира.  тоджи скучает, но не понимает по чему.  он идет к столу и дергает сукуну за воротник футболки. досталась им от баптистов, или еще какой-то секты. носили по очереди. «умер ли кто-то еще за твои грехи?» с отсылкой на иисуса. да, блядь. умер. много кто.  – пошли отсюда.  – ты хочешь, ты и иди, – пожимает плечом сукуна. у телки рядом с ним топ уже сполз с сисек почти полностью и видно соски. она типа игриво поправляет. дура. конченая. конченая дура. тоджи скручивал бошки таким не раз по чужой указке. он скучает не по этому. не по этому.  – дай мне ключи, я подожду в машине. – нет, ты начнешь водить пьяный. – я не пьянею. и хватит вести себя, будто ты самый умный.  зрительный контакт. только, блять, не зрительный контакт, это невыносимо. битва лазерных лучей, кто кого загасит. у сукуны явное преимущество, но тоджи привык. одна из радужек сукуны серая, как у тоджи, все остальные карие. на их стыке грязь – будто бы стерильную иглу изваляли в дождевой грязи. будто серебро влили в отпечаток конского копыта на бездорожье. тоджи помнит эти глаза на вкус. самое соленое, что он пробовал.  тоджи тоже в какой-то степени каннибал. интересно, подсовывала бы эта телка так усердно свою пизду, если бы знала, что сукуна готов полить ее майонезом не только иносказательно? в тоджи внезапно врезается хочка. ему нужно выебать бабу. почему-то выебать вдвоем. они так когда-то делали, давно-давно, убитые в говнище, но не настолько, чтоб не стояло – в пизду и в жопу одновременно. тоджи чувствовал бугор от чужого члена через тонкую прослойку между двумя внутренностями и это заставляло задыхаться. сукуна держал ее руки сзади и тянул ее на себя, чуть ли не выворачивая плечевые суставы. просто события в угаре, будто в дыму – больше такого не было. рыжие кудри той телки. которые она так сильно хотела выдать за блонд на плохо осветленных черных волосах, бритое тело, красные ногти. эта телка рядом с сукуной сейчас была абсолютно другой – не самые ухоженные руки, струящийся поток иссяня-черных волос без челки, как вороново крыло, как мазут. из общего у этих двух блядей была бы только выпуклость через мембрану, разъединяющую кишки и влагалище.  – ладно. пошли вместе. но не будем заставлять тут никого ждать меня, хорошо?  люди прощались с сукуной, будто провожали сына в армию. тоджи стоял поодаль, руки в карманах, все еще единственный, кто смотрел на глаза сукуны, особенно на серую радужку, абсолютно точно повторяющую его собственную. даже те же пятна. будто выдрали у тоджи и вплавили в чужой глаз.  – аборигены будут бузить, если я заберу их женщин. может нам вправду поехать?  сукуна пикнул ключами, тоджи сел на переднее, пристегнулся. ему хотелось курить в окно и ебаться. чтобы сосали хуй. это почти сводило его с ума. в башке смешивалось несмешимое – рассказ о человечине, рыжая баба, натянутая на два члена, эпизоды пиромании в подростковом возрасте. он рассказывал об этом сукуне как-то, а сукуна сказал «ну и ну. может ты еще и в кровать ссался? мухам крылышки отрывал?».  сука, это было невыносимо.  – таким я не занимался, – говорит тоджи будто в прошлое. сукуна прикладывает руку к его лбу через приоткрытое окно машины.  – я знаю тебя, как свои пять пальцев. ты более беспомощный, чем ребенок. ты безответственный, вспыльчивый и не можешь прожить, чтоб не вляпаться в хуету.  сукуна обходит машину, садится на водительское.  – у тебя нет харизмы, ты не располагаешь к себе людей, ты не умеешь держать связи, заводить друзей и общаться с ними. сам по себе всегда, но недостаточно обознанный в мире, чтоб выжить так. тебя будто вырастили в пробирке. как гмошную корову из будущего, не знаю, или из настоящего. делают их сейчас или нет? короче, скот. будто не предназначенный, чтоб тебя выводили в люди.  тоджи не слушает, он постанывает сквозь зубы, пытается незаметно ерзать, потираясь об свои джинсы изнутри, об тугую застегнутую ширинку. перед его глазами вся его жизнь и он уже без понятия, что его возбуждает. возбуждение такая тупая вещь. вроде все примитивно – сиськи и жопа. но почему иногда стоит на такое, что даже в обыденной жизни с трудом приходит в голову? тоджи знает, что часто у мужиков стоит, даже когда они уже трупы. иногда такое ощущение, будто стояк это не про еблю, если это вообще имеет смысл.  тоджи скрипит зубами, пока сукуна и дальше погружается в сравнения, выводит тачку на шоссе, съезжает с пустой встречки. мимо них проносится грузовик. тоджи думает, сидит ли там с водителем сейчас шлюха. все его мысли направлены в пах. алкоголь делает все горячим, все в животе горячее.  сукуна бьет его низом кулака по верхней части башки. – ты совсем уже? блядь, следи за собой получше, третий десяток не за горами.  – я просто вспомнил о кое-чем, – тоджи вытирает слюну с подбородка, улыбается про себя. на его штанах пятно смазки, а хуй еще не упал. – о странных вещах.  сукуна косится на него, но больше следит за дорогой. тоджи нащупывает мятую пачку от лаки страйк на приборной панели со стороны сукуны, почти что за рулем. зажигалка в его кармане. тоджи вспоминает очень многое. очень многое. но он не помнит, когда и как он узнал сукуну.