absolute blood vodka

– с паршивой овцы хоть шерсти клочок.  сукуна говорит, раскинув себя на кресле как гигантская каракатица; считает заляпанную валюту, будто отобранную у попрошаек из подземного перехода — некоторые из купюр такие смятые, рваные и мягкие, что их даже в трубочку не свернешь. тоджи задирает голову. он не может вспомнить, как давно появилась трещина рядом с люстрой. он правда её не замечал так долго, ложась в кровать? о, он знает, что скажет сукуна. сукуна скажет, что тоджи рефлексирует слишком много и работает слишком мало. слишком мало сидит за рулем, слишком мало приносит денег, слишком мало приносит пользы. и что тогда ему сделают? сломают шею и прикопают у зассаного богом хостела? очень уж вряд ли. сукуне нужен сдерживающий фактор. более апатичный, но не менее ебанутый, чтоб сукуна принимал если не за равного, то хотя бы за человека, которого возможно держать при себе. если они при любом течении судьбы разойдутся – это будет то же самое, что тачке вырвать с корнем тормоза.  сукуне требуется позвать два раза, чтобы тоджи его услышал.  – я говорю. понятно, что это твой кузэ-эн, но мне интересно. ты реально так заботишься о нём, или просто крысишь? конечно, ничего не имею против сохранности товара, но твои изьёбывания с тем, чтобы растолочь его наркоту с содой и прочее. ты так заботишься?  у сукуны такие глаза, будто он впервые предполагает, что кто-то о ком-то заботится в этом мире.  или он просто накуренный до вылезающих из орбит белков. тоджи не знает, заботится ли он. вряд ли он может называть это настолько громким словом, после всего. он знает, что наоя не стал бы изменять даже в покупке веществ с тех пор, как тоджи начал этим заниматься. всё покатилось в пизду, когда появился куна. но будучи снабженцем наои, тоджи действительно может контролировать потребление. контроль. хозяин чего то, кроме своей выблядской жизни и половины кровати не первой свежести. король контроля зависимости своего непутёвого младшего брата. о боже, ему надо взять себя в руки, надо взять себя в руки, подойти с умом. он расклеивается на части, распадается на составляющее, на окороки, стейки и субпродукты.  – сукуна. как долго мы здесь находимся?  – а? не тому человеку ты задаешь вопросы такого плана. можешь взять у администратора гостевую книгу. сомневаюсь, что там много имен кроме наших. здесь даже дальнобойщики не ебутся.  – а ты когда-либо замечал… – тоджи проглатывает вопрос о трещине на потолке, смахивает его рукой и переворачивается на бок. внутри нарастает тревога, но он не может понять по какому поводу. это странно. но всегда ли ему было всё равно? как давно разрастается эта трещина? был ли он целый когда-либо в принципе?  в голове вязкая мыслительность липнет к стенкам черепа, присыхает коркой. тоджи с ужасом понимает, что очень хочет домой. свернуться калачиком на своем старом татами, увидеть знакомые лица, от которых сводило рожу. это слабость? это интерес, как бы всё обстояло? разве он уже забыл, какое к нему было обращение в том проклятом месте? какие чудовища растили из него монстра? или всё было не так, он действительно помнит всё неправильно? он не помнит это. он слабо помнит многие вещи в жизни. он не помнит, что было дома и не помнит, откуда возник сукуна. как давно это происходит? два года? как давно они здесь? неделю?  как давно сукуна нависает над ним, молча смотрит ему в лицо просветлевшим взглядом?  тоджи выдыхает с такой тяжестью, будто на его грудь поставили наковальню.  – у тебя случайно сепсис не начался? лежишь не краше червивого покойничка.  – проверь. – тоджи переворачивается обратно, на спину, вытягивается по нагретой продавленной кровати с мятыми подушками и слетевшей в изножье простынью. сукуна садится ему выше уложенных коленей и задирает пропотевшую футболку. покрывшиеся коркой заскорузлые швы, старые шрамы, белые как плёнка на молоке. тоджи весь боевое ранение в этой зоне.  – если я подохну в этом месте, то лучше бы мне очнуться там, где всё началось. если я не изменю ничего, то хотя бы пойму, как всё было на самом деле и почему моя память дырявая.  – твоя память дырявая, потому что мы сомелье для шоко. – сукуна пальпирует его стежки с грубым удовольствием, утробно почти мурлыкает от того, как болезненно тоджи щурится и шумно сучит ногами. – подыхают собаки, тоджи, а ты умрёшь. имей к себе уважение. тоджи взрывается смехом то ли от боли, то ли от абсурда.  его тело мелко трясет, кроме нижней части, на которой сидит сукуна. о боже, он правда подохнет здесь? всё близится к концу? поэтому он такой чувствительный?  спина непроизвольно выгибается от неожиданности, когда сукуна расцарапывает более-менее нормально зажившую рану.  – помнишь, что я говорил об этом?  тоджи втягивает живот, когда теплая и мокрая мышца языка вываливантся из пасти сукуны и влажно приземляется на рану.  – ты ещё свежий. всё хорошо, не тухнешь.  это всё оправдание. сукуна искал способ попробовать хоть бы каплю человеческой живой крови. с паршивой овцы хоть шерсти клочок.  тоджи не важно. пусть так. сейчас он живая консерва. он разрешает сукуне продолжать делать это и его глаза слипаются, будто смазанные мёдом и залитые мазутом. теплый язык обжигает оголённое мясо, грязные зубы иногда опасно его царапают. тоджи проваливается то ли из сна в реальность, то ли из реальности в сон и он никогда не узнает, что это было на самом деле.