absolute blood vodka

выпадающие из мозга куски памяти, как куски зубной эмали с гнилого зуба. тоджи плавило по дивану. иногда ему казалось, что он видит мир, как люди после инсульта. одна рука на подлокотнике, вторая упирается в диван и наоя приносит бургеры. временное убежище. тихая гавань – господи помоги, боже мой, если бы. наоя раскрывает свой рот и тоджи сжимает пасть, лишь бы не ляпнуть хоть что-нибудь, что обидит, или же того хуже – раззадорит на более обширный диалог.  иногда ему стыдно перед наоей. он даже не помнит, когда стыд начал присутствовать в наборе его эмоций. вероятно, это произошло в тот самый день, когда наоя повязался за ним хвостом, и когда тоджи предпринимал попытки схватить его в охапку и отвести домой, через собственную блевотину перед этим местом, но наоя вечно находил подручные средства, чтоб пригрозить своей смертью. выблядок не врал. как и все из их рода – он не боялся смерти от своих рук.  он был изрезанный и заблеванный, вызывающий желание оставить его додохнуть – так бы было намного лучше. но тоджи тогда и сам был социально диким и попросту тупым ментальным подростком в своем зрелом возрасте двадцати двух лет. он не смог. это было сложно. несколько месяцев они жили чем бог поможет – буквально, выстаиваивая очереди на супных прицерковных кухнях, кутаясь в одни тряпки во сне на двоих, будто бы змеиное кубло, лежа в бетонных трубах, заброшенных постройках, разбитых палатках, временных убежищах – они чахли и высыхали совсем одни, пока тоджи пахал грузчиком, шабашил маляром и пытался не проебывать все деньги на появившиеся аддикции. дела начали обстоять страшнее, когда тоджи раскрыл глаза.  когда наоя сказал ему, что сегодня купил еды. когда наоя сказал ему, что они могут переехать в мотель из убитого общежития, похожего на коровник. когда наоя облажался, не закрыв двери в ванную, занюхивая дорожку.  тоджи упустил его. тоджи его предал. злая бестолочь в суровых обстоятельствах прикусила язык и занялась делами. весомый аспект, отличающийся наою от множества других шлюх – ему быстро повезло наткнуться на /своего/ человека. этот чел вытащил наою из самой буквальной грязи, отмыл, причесал и начал выдавать еженедельное пособие, с которого наоя снимал им маленькую квартиру. в дни, когда этот хрен приезжал ебаться, тоджи просиживал жопу в спортивных барах и все-таки делал ставки. если он выигрывал несколько десяток, то покупал домой что-то из мексиканского ресторана. но как бы то ни было, изнутри его выжирало чувство вины.  он знал – все, что наоя делает в своей жизни, он делает ради него.  наоя сделал ради него даже эти бургеры на горе картошки, поставил блюдечко перед носом сел рядом и начал пялится с внимательным и читающим выражением. тоджи знал, что наоя будет смотреть ему прямо в рот, когда тоджи начнет жрать. он знал – наоя не отвернется от него никогда и ни за что, какую бы тоджи не сделал мерзость – ведь наоя сам по себе будто и есть сама мерзость. его поступки, его поведение, его слова – все пропитано язвой, колкостью, желанием пнуть по яйцам, наорать и выдавить глаза. наоя змея с большим предупреждающим раздутым капюшоном. но наоя обвивается вокруг тоджи, будто зачарованный змеиным заклинателем.  гомик.  два раза тоджи пытался его ебать, и он делал это так, будто между его лопаток смотрела богиня стыда, искупления и вины. наоя раздирал его плечи ногтями с черным лаком и говорил вещи, от которых хотелось вымыться. может потому что это был его родственник. может потому что наоя сам по себе вызывал брезгливость. может быть потому, что тоджи был перед ним в долгу и этот долг скручивался внутри живота, как рак двенадцатиперстной кишки.  это было мерзко.  – ты будешь есть?  глаза пересохли от долгого ебания стены взглядом – тоджи трусит башкой и лениво косится на наою, подбирая с тарелки тепло-горячий бургер. съедобно, но внутри как будто сыроват. это не страшно – желудок тоджи умеет переваривать вещи намного /намного/ хуже.  – спасибо за еду. очень вкусно. сам будешь?  почему-то наоя краснеет. смотрит внимательно и мотает головой туда-сюда, сложив руки на коленях, как примерная ученица.  – я стараюсь не есть.  о боже.  наоя всегда находит самые неведомые пути, чтобы ему понравиться. врет об анорексии и вызывает рвоту – но какое дело до этого, если в целом похуй на кондицию его тела – тоджи бы вряд ли испытывал перманентный стояк рядом с ним, даже если бы наоя был телкой. даже если бы наоя был самой худой и самой сисястой в мире бимбо. тоджи был последним человеком в мире, который должен думать про другого человека такие слова – противоестественно, богомерзко. про человека, который поднял его с самого дна на дно приемлемое, с давлением менее ощутимым. боже, проблема в нем. он снова стал слишком диким, впервые стал слишком чувствительным – как животное, не как человек с творческой душой.  он начал испытывать слишком многое, нервы не пределе, на волоске, на соплях – он закрыл глаза. его рука вдавила полусырое мясо в полураскрытый рот, красные соки брызнули и размазались по углам его рта.  – принесешь мне перец, если есть? пожалуйста.  подорвался и кивнул – шаг за шагом, и след простыл. тоджи повернул голову и посмотрел в окно. серое небо, пылевой туман, жаркая, душная буря на горизонте. кондиционер работал на двадцати градусах. в комнате было прохладно, но затхло, пахло несвежим холодильником, одеждой, плохо выстиранной без кондиционера.  тоджи хотелось спать.  наоя принес ему перец и тоджи бездумно тряс перечницу в воздухе, пока булка на бургере не стала выглядеть, как покрытая пеплом бритая голова монаха.  – схожу за сигаретами. может, за какой-то еще едой. я могу купить тебе что-нибудь, что ты любишь.  – я стараюсь много не есть, – повторил наоя. – можешь купить мне пепси. без сахара. черное. – хорошо.  так это и закончилось. дернув ручку на двери наои через час, проведенный в медленной прогулке и ленивом невдупляющем шопинге, когда твои глаза теряются между полок, тоджи не шибко то удивился, поняв, что никого нет дома. наоя мог его не дождаться. дело обыкновенное, особенно если тоджи вел себя как мудак и плохо это скрывал. тоджи положил у его двери банку черной пепси с двумя сигаретами поверх и опять спустился, шурша маленьким пакетом из супермаркета, разместив руки в карманах кофты.  в этот самый момент сатору угощал наою самой новой версией «света», усовершенствованной его невестой иери шоко в условиях карманной лаборатории – не подземелье рестика густаво фрига, но вещи шоко делала ебанутые.  – это называется «нимб».  «нимб» был ебанутой вещью. антарктическое сияние чистого разума – сатору не смотрел этот фильм. белое серебро, черное золото, крупицы розовой колотой карамели и небесно-синих леденцов – наоя нюхал всю эту прелесть через трубочку в десять баксов.  над головой годжо в чужих глазах и сломанном восприятии заискрился нимб перевернутой цифры восемь.  *** красивые мозги черного цвета, облепленные черными оводами в расколотой голове, похожей на кое-как очищенный плод граната.  звуки выстрелов разрывают грубую кожу пасмурного воздуха, пустота оглашает эхо. пустыня топких песков, высохшее болото, ушедшее на дно, тянущее с собой, как мягкие мокрые губы на самом кончике члена.  сотни пуль разрывают его на части, горячая мясорубка на ускорении, опоздавшая карма за его жизнь. сукуна ведет машину и они падают в океан миллиард за миллиардом раз. тоджи ведет машину и горы вокруг взрываются, как гнойные прыщи. облака цвета первого осознанного проклятия, принятого на свой счет, первого осознанного удара чужой руки, первой гематомы, первого сотрясения.  его волосы живы. его кожа проклята. его волосы черви, черные тонкие паразиты, живущие под скальпом. его кожа носит на себе стыд, который не выпускают ни плоть, ни кости. ни разу за пределы, ни разу на обозримое, ни разу на покаяние.  они тонут. обвязанные цепями, изрезанные редким кислородом. на одном теле четыре руки. изодранные сидения. изуродованная смерть, не знающая конца.  сукуна говорит, что у тоджи сливная параша вместо мозгов. вместо осьминогов-нейронов – сеть городской канализации.  – ты отражаешь мои слова.  я говорил это про тебя. не все дома. не все в порядке. тело взяло контроль над твоим существом, потерявшим разум и человечность.  сукуна вонзает пальцы в его одежду, будто это вторая кожа.    в них что-то сдохло. в них обоих все давно умерло. *** шприц кусает вену и тянет терпкий сок через трубочку тонкой иглы. шоко проводит тесты каждые двенадцать часов. она без понятия, для чего так часто, но под ее непробиваемыми латами абсолютно ровного отношения ко всему до сих пор ютится загнанная овечка, которая плохо влачит давным-давно расколотое копытце. она не верит. она не верит тестам, не верит чужому трупу, чужой крови, не доверяет годжо, тем более не доверяет сукуне и тоджи. тем более. ее план никогда не был таким структурированным, беспроигрышным и четким, каким она хотела его выдать самой себе. новая внезапная победа мнится ей издевательством, капканом, что подставила вселенная.  ее вещество не способно оставить следов за собой. хорошо, это, скорее всего, неправда – просто все доступные сейчас тесты еще не сталкивались с таким.  одно из двух – полное растворение, или полная не изученность.  она выходит в комнату и курит, не раскрывая створок окна.  ей нужно испытать это на большем количестве человек – и чтобы они выжили. она должна быть в безопасности.  она должна обеспечить это себе.