Мраморное искушение

And I say, "Hello Satan, I believe it is time to go" Me and the Devil Walking side by side

(Me and the Devil — Soap&Skin)

      Его жизнь была предрешена в тот момент, когда он вышел из утробы матери и залился громким плачем, словно предвидев то, что его ждёт. Родиться в семье учителя воскресной школы и певчей в храме означало родиться без права выбора. Они уготовили для своего сына собственный сценарий, что начинался с крайне неприятной процедуры крещения, которую он, благо, не помнил, и заканчивался на смерти от старости, будучи епископом.              Чонгук был гордостью семьи: молился по утрам и вечерам, посещал воскресные мессы и учился на отлично. Свой первый страшный грех он совершил в тринадцать лет, когда дотронулся до себя в сокровенном месте, поддавшись рукоблудству и разврату. Не став скрывать этот телесный грех от своих духовных наставников в лице родителей, Чонгук послушно отправился на исповедь. Преклонившись, он покаялся в совершённом преступлении против самого себя, и священник отпустил ему грех.       Несмотря на душевный подъëм, Чонгук стал замечать, как сильно тянет его на рукоблудие — им игрался сам Сатана, не иначе. Он продолжал грешить и исповедоваться в церкви, но уже втайне от родителей. И сокрытие этого было вторым его серьёзным грехом.       Третий случился в возрасте восемнадцати лет, когда Чонгук по очередному наставлению родителей поступил в семинарию. В место, где воспитывались одни лишь юноши — те стали его главным искушением. Бог не слышал слёзной мольбы, в которой один отчаявшийся мальчишка умолял сделать его «нормальным». И каждый раз, когда во снах к Чонгуку приходили грязные образы сверстников, тот сомневался в своей вере.       Казалось, именно таким тяжёлым испытанием ему воздаётся за все содеянные грехи. Он старался выдержать его достойно: молился часами, до боли в коленях, до пересохших губ; не ласкал себя и гнал тёмные мысли прочь, но те всё равно возвращались к нему по ночам, и наутро Чонгук просыпался с непотребной влагой в нижнем белье.       Церковь учила, что влечение к своему полу не является грехом в отличие от поступков, продиктованных этой тягой, поэтому он старался не переходить опасную грань, толкающую его на дьявольскую тропу. Но каждый раз, когда пухлые юношеские губы смыкались на фильтре сигареты, а затем, выпуская дым в сторону, молвили: «Не грешен лишь сам Бог», — Чонгука откровенно вело.       Это произошло накануне его рукоположения на служение, когда один из его духовных братьев признался в отречении от Бога. Это был тот сверстник, за мысли о котором он терзал себя часовыми молитвами. Присутствие человека, отпавшего от веры, в семинарии и в жизни Чонгука казалось полным абсурдом: он всё больше убеждался в том, что попал в цепкие лапы дьявола, и тот ухищрённо измывался над ним. Этот юноша — его имя было под запретом — не хотел совершать отступничество в одиночку: он потянул Чонгука в этот омут за собой.       Щекотка где-то на уровне шеи, палящее дыхание, шуршание кителя и расстёгнутая молния на брюках — всё это было безумием. Но чувствуя теплоту чужого тела, он не думал о Боге — Чонгук нырял с головой в это развратное сладострастие и с чувством предавался манящему экстазу любви. В тот переломный момент он понял, почему людям так сложно отказаться от греха. И если в первый раз, предавшись рукоблудию, Чонгук дрожал от страха, то после содомского акта мужеложства он шёл на исповедь, подгоняемый обязательством, а не чувством вины. Возможно, будет боязно потом, во время Страшного суда, но было предчувствие, что до тех пор, пока тот не случится, он успеет сотворить ещё не один грех.       Тот парень досрочно покинул семинарию и, думалось Чонгуку, ступил на путь апостасии. Жил, наверное, земным наслаждением и погряз в людской похоти. И мысли о новой жизни бывшего брата призывали к ещё одному греху — зависти. Чонгук завидовал не только ему, но и другим ученикам семинарии: те не становились объектом игр распутного беса. Он физически чувствовал, что душа его становилась темнее кителя и собственного цвета волос.       — Слышал, твои родители желают, чтобы ты прошёл срок послушания в монастыре? — очищая алтарь от накапавшего воска, достаточно громко заговорил священник Донву.       Не считая некоторых участников общины, они находились практически вдвоём: Донву убирался после мессы, и Чонгук, принявший сан дьякона, неохотно ему помогал. Отвлёкшись от расстановки стульев для прихожан, он поднял голову и робко улыбнулся.       — Всё верно, это позволяет быть ближе к Богу, — последние слова он проговорил себе под нос, опустив глаза.       Вероятно, мужчина сделал из этого красноречивого действия свои выводы и, слегка нахмурившись, серьёзно сказал:       — Следуя путём Христа, ты будешь обязан принять более строгий обет послушания, бедности и целомудрия. — На последнем слове из Чонгука вырвалась абсолютно демоническая ухмылка, которую он тут же стёр ладонью. — Это должно являться не волей родителей, а твоим сильным духовным призванием.       — Отче, это желание исходит прямиком из моего сердца.       Он продолжал наслаивать ложь на ложь, чувствуя за это лёгкие уколы вины. С каждым непокаянным актом рукоблудия, с каждым сном или воспоминанием о манящем грехе Чонгук становился лишь наоборот дальше от Бога. Тем не менее, Донву с теплотой улыбнулся и отложил влажную тряпку — он был священником с действительно пылким сердцем. Крайне идейный мужчина с чистым разумом, мечтающий стать мессией, о котором будут слагать легенды.       — Про Церковь Святого Иоанна слышал доселе? — сверкая энтузиазмом, спросил Донву.       Конечно, вопрос был риторическим: был ли хоть один выпускник Южно-корейской семинарии, не слышавший об одной из самых крупных церквей? Чонгук не был исключением, более того, бывал там в детстве вместе с родителями.       — Та, что в Соннаме? — быстрое уточнение и после довольного кивка краткое: — Разумеется.       — Меня направляют туда буквально на два дня для участия в мессе, — вернувшись к натиранию алтаря до блеска, оповестил Донву. — У них не хватает дьяконов, помощь не помешает. Там красивейший монастырь при церкви со свободными кельями. Могу договориться, чтобы на время моего пребывания там ты пожил в одной из них и принял необходимое решение.       Расстраивать этого добродушного мужчину не хотелось ровно столько, сколько действительно становиться монахом по указке родителей. Но небольшая «командировка» не могла навредить Чонгуку: может, там, в тихой келье, он сможет совладать со своим поражённым страстью рассудком.       — Я буду поистине счастлив такому ценному опыту. — Сложив ладони, Чонгук низко и почтительно поклонился.       Мать и отец, наверное, будут вне себя от восторга, узнав новость о том, что их сын добровольно уединится в келье. Чонгук был уверен, что они начнут давить на него ещё сильнее, но он всё равно был рад отдохнуть от них хотя бы пару дней. Библия учит быть благосклонными к ближним своим — это пятая заповедь закона Божьего. Чонгук своими мыслями вновь её нарушал.       «Ничего страшного», — отмахивался мысленно он — вечером отмолит.

* * *

      Несмотря на то, что из столицы в Соннам не больше получаса езды, вместо утреннего автобуса они отправились в путь в ночь воскресенья. К сожалению, возвышающееся величественное здание пронеслось мимо смазанной картинкой: в такое время не было никакой необходимости делать остановку у закрытой церкви. Мужской монастырь находился поблизости — в паре минут езды. Его территория в разы превосходила территорию церкви: вдоль тянулись белоснежные келейные корпуса, сделанные из прочного камня; по другую сторону находилась трапезная с широким крыльцом и массивными дверьми из дерева, там же соединённый с ней настоятельский корпус.       Вместе со слегка уставшим, но всё ещё довольным Донву Чонгук ступил на мощённую дорожку, соединяющую главные ворота и соборную площадь. Не удержавшись, он сжал пальцы на ручке чемодана со своими пожитками и обернулся через левое плечо на церковь. Её верхушка виднелась издалека: крестоцвет возвышался над городом, словно величественный корабль, устремлённый к небесам. Одна из башен служила колокольней, при взгляде на которую в ушах стихийно слышался оглушающий звон. Чонгук, переживающий настоящий кризис веры, всё же залюбовался. Заметив его глаза, что блестели в жёлтом свете уличных фонарей, Донву подошёл ближе и по-отечески похлопал ладонью по спине.       — Ну чего ты, налюбуешься же ещё, — заверил достопочтенный. — Отец Ёнсук нас заждался.       Сморгнув дымку перед глазами, Чонгук быстро закивал и спешно зашагал к воротам. Те были плотно заперты, однако небольшая калитка сбоку — приветливо открыта. За высокой каменной оградой скрывался одноэтажный настоятельский корпус, в стрельчатых окнах которого горел тёплый свет. С крыльца, скрипя деревянными ступеньками, спускался мужчина в чёрной рясе. На его лице с короткой седой бородкой играли причудливые тени от лампадки, которую он держал в обеих руках. Стоило священнику подойти ближе, как на его осунувшемся лице стала проглядываться дружелюбная белозубая улыбка. Чонгук сглотнул неприятный ком и низко поклонился, приветствуя.       — Доброй ночи, брат по сану! — Донву и Ёнсук обменялись коротким объятием.       — Приветствую, братья. — Мужчина бросил беглый взгляд на Чонгука и отвернувшись, вкрадчиво промолвил: — Благодарю тебя, Донву, за то, что вы приехали в столь поздний час. Месса начнётся к полудню, но к подготовке приступим с самого утра. Приедет автобус с туристами, без вас никак не справимся.       — Ну, что Вы, это большая честь. Это наш молодой дьякон — Чонгук, весьма достойный, — с ноткой гордости представил Донву. — Хочет принять для себя решение насчёт пострига в монахи, переночевать в келье, примерить на себя эту роль.       — Да разве ж такие вопросы за день решаются, — покачал головой Отец Ёнсук. — Ты, главное, сердце своё слушай. Никого другого — только себя. Кельи свободные у нас есть, поселим тебя на это время в одиночную, но после пострижения будешь жить в братской с остальными послушниками.       Чонгук нахмурился: несмотря на наставления, казалось, за него уже приняли решение. Быстро вернув бесстрастное выражение лица, он согласно кивнул.       — В настоятельском корпусе ещё не спят: ожидают тебя, — эти слова были обращены к Донву, а затем Отец Ёнсук повернулся к Чонгуку, что всё ещё не мог найти себе места. — Пойдём со мной, я провожу тебя в келью. Время позднее, экскурсию устроим завтра перед мессой.       Келья представляла собой комнатку три на четыре метра с кроватью, жёсткой уже только на вид, столом из дерева, задвинутым стулом и узким шкафом для вещей. Оставшись наедине с собой да Господом Богом, Чонгук вытер подошвы ботинок о небольшую половицу и, тяжело вздохнув, прошёл к столу. Водрузил на неровную поверхность свой чемодан, затем раскрыл его и достал брюки для сна и тунику. Переодевшись, он обернулся к иконе Спасителя, преклонил колени и сложил ладони в молитвенном жесте.       — Отче наш, сущий на небесах…       Чонгук, измотанный тяжестью дня, провалился в сон, стоило голове коснуться тонкой, ничуть не мягкой подушки. И во сне, на удивление, он слышал голос Бога.       Впервые после окончания семинарии утро началось с оглушающего звона колокола. Завершив утреннюю молитву, Чонгук по приглашению Отца Ёнсука отправился в трапезную на завтрак. Там, за столом крестообразной формы, он занял место ближе к настоятелю монастыря и, смиренно прочитав молитву в унисон с остальными, приступил к еде.       — Нужна помощь в скульптурном зале, — шепнул Отец Ёнсук, восседающий по правую руку. — Он находится в самой церкви рядом с капеллой. Бывал там когда-нибудь?       Чонгук напряг память: многие воспоминания из юношества затёрлись более новыми, однако монументальный зал с массивными колоннами и десятком изваяний серафимов и архангелов в человеческий рост он помнил отлично. В памяти чётко сохранилась картинка, как он, ещё совсем мальчишка, носится среди величественных статуй с горящими от восторга глазами. Несколько раз в тот день Чонгук возвращался к архангелу Михаилу — защитнику церкви и бойцу, что противостоял Сатане и злым силам. С неприлично открытым ртом он рассматривал его доспехи, выполненные так филигранно, будто мрамор — это вовсе не камень, а мягкий пластичный материал.       Но ещё большее внимание приковывал возвышающийся рядом ангел, не имеющий ни пламенного щита, ни меча, ни лаврового венка. От наготы статую отделяла лёгкая и воздушная на вид ткань, что была чуть ниже тазовых костей — та казалась что ни на есть настоящей, но стоило маленькому Чонгуку завороженно прикоснуться к ней, под пальцами почувствовалась твёрдость камня.       И пока мать с отцом рассматривали архангела Гавриила, Чонгук не мог оторвать взора от фигуры молодого юноши. Но затем он — сам не понял как — поранил руку о совсем маленький скол на крыле и запачкал хлынувшей кровью низ живота ангела, перепугав родителей и людей поблизости.       — Да, в детстве, — спустя недолгую паузу ответил Чонгук. — Необходим наблюдатель?       — Нет, нет, — покачал головой мужчина. — У одной из статуй пошла небольшая трещина, нужно будет убрать её с помощью заполнителя, у нас всё имеется.       Чонгук замешкался.       — А разве этим не должны заниматься реставраторы?       — Трещина несерьёзная, да и таковых здесь сейчас нет, а церковь открывается через два часа. Мы обращались к профессионалам неделю назад, они залатали довольно большой разлом, но тот дал снова о себе знать, — священник досадливо пожал плечами. — Уж не знаем, что и делать: это творится только с одной определённой статуей. Наверное, нужно будет провести полную реконструкцию.       В ответ Чонгук лишь кивнул, принимая поручение, и вернулся к рисовой каше. День предстоял тяжёлый — ему необходимо было насытиться энергией до обеда.       После завтрака один из монахов — уже совсем дедушка — провёл ему экскурсию по монастырю, правда, совсем короткую: вскоре их созвали в церковь для подготовки к мессе и нашествию прихожан. Дьякон, чьё имя Чонгук забыл, как только услышал, провёл его в скульптурный зал и оставил там наедине с материалами для реставрации. Видимо, у них действительно не хватало рабочих рук, раз они доверили такую ответственность приезжему парню.       Зал представлял собой полукруглую пристройку, одна сторона которой была соединена с церковью, а другая являлась рядом высоких резных колонн, сквозь которые виднелась соборная площадь. Толкая перед собой маленькую металлическую тележку, похожую на сервировочную, Чонгук медленно пробирался к нужной скульптуре, на которую ему махнули рукой. Шея бессознательно поворачивалась на величественные статуи. Хотелось как в детстве: подойти к каждой и рассмотреть детально. Но времени до открытия церкви было всего ничего, а Чонгук до этого момента ещё никогда не заделывал трещины в религиозных статуях — да и в любых других, в принципе, тоже.       Чонгук понял, что «проблемной» скульптурой была та самая, о которую он поранился больше десяти лет назад. Тот самый прекрасный полуголый юноша, на которого засмотрелась его маленькая версия. То же самое случилось с ним и сейчас — он просто не мог отвести глаз от красивых черт лица, пухлых губ и идеально ровного носа. В зрелом возрасте Чонгук стал понимать, что духовные существа не имели этнической принадлежности, однако ангел имел явно азиатские раскосые глаза. Может, именно поэтому он засмотрелся на него в детстве?       Скосив взгляд на установленную возле статуи табличку, Чонгук мысленно прочитал:       Ангел Теониэль. Глашатай непорочной любви.       Было ощущение, что такой титул идеально ему подходил. Ангел без меча в руке, который держали некоторые херувимы, был вооружён безумной красотой и притягательностью. Каменные крылья, простирающиеся за спиной, такие мощные и одновременно хрупкие на вид, были чуть согнуты, словно готовились к широкому взмаху. Поза у Теониэля излучала тихое благородство: плечи раскрыты, а голова едва склонена вниз, отчего пронзительный взгляд статуи был направлен не прямо, а на Чонгука, вновь замершего перед ним. Рельеф живота и крепкая грудь выглядели настолько реально, что к лицу приливал предательский жар от Лукавого. Если Чонгук пустит в голову блудные мысли и возжелает лик святого, это станет настоящим грехопадением — преступлением куда более тяжким, чем секс в семинарии.       Прогоняя мучающие его помыслы, он наконец заметил расходящиеся на груди ангела трещины, словно символ терзающих сердце ран. Сглотнув вязкий ком и прогнав мандраж, Чонгук протянул ладонь и опустил её на холодную грудь Теониэля — прямо на то место, где был повреждён мрамор. Он перевёл опасливый взор с пальцев чуть выше и боязно вздрогнул, встретившись с глазами ангела, что выглядели слишком живыми для многовековой бездушной статуи. Капли слёз, которые Чонгук заметил только сейчас, будто показывали боль Теониэля, разочарованного рабом Божьим.       На мгновенье мрамор под пальцами отдал обжигающим жаром, а трещина вспыхнула голубым пламенем. Чонгук дёрнулся, сматерившись, и тут же машинально ударил себя по губам. Сморгнув наваждение, он присмотрелся: никакого огня не было, а трещина выглядела так же, как и минуту назад. Даже не стараясь унять колотящееся сердце, он схватил тряпку с телеги и начал протирать пыль на груди ангела, подготавливая мрамор.       — О, светлый глашатай, ставший свидетелем моего искушения и смятения, я каюсь в своих прегрешениях и блудных мыслях, что обуревали меня, — затараторил как не в себя Чонгук.       Не зная пропорций, он смешал специальный порошок с водой и с помощью шпателя начал быстро заполнять трещину. Когда смесь более менее достаточно проникла вглубь, Чонгук попытался выровнять поверхность и убрать излишки тряпкой.       — Прости меня, недостойного раба, за слабость духа и осквернение чистоты разума…       — О, как трогательно, мой дорогой дьякон, — вмиг раздался голос, низкий и тягучий, словно мёд.       Выронив инструмент, Чонгук заозирался: неужели кто-то из священников поймал его, лапающего грудь ангела? Дыхание сбилось, а чувства обострились. Сердце болезненно колотилось, но он никого не видел.       — Кто здесь? — несмотря на сухость во рту, прошелестел Чонгук.       — Не туда смотришь, — прозвучало с усмешкой.       Чонгук хотел было дать дёру, но, заприметив фигуру, облокотившуюся на колонну, застыл. По спине пробежал холодок, а сердце, заходящееся в тахикардии, резко ухнуло вниз.       — Думаешь, молитвы спасут тебя? — хищно склонив голову, поинтересовался силуэт, подсвечиваемый восходящим солнцем, лучи которого пробивались между колоннами.       Это был парень с лицом Теониэля, но совсем на него не похожий. Рога, изогнутые и острые, венчали его голову, а за спиной трепетали крылья, отнюдь не ангельские, а словно те, что были у летучих мышей — чёрные, как уголь, с перепонками, натянутыми на тонкие кости. Тело, такое же атлетичное и изящное, как у статуи, было одето в полупрозрачную тёмную ткань — Чонгук был так напуган, что не мог позволить себе опустить взгляд ниже его горящих золотом глаз. Демон, принявший образ ангела, не иначе.       Или же Чонгук попросту сходил с ума, слишком много размышляя по поводу своих грехов.       — Отче наш, сущий на небесах, — зажмурившись, взмолился он.       — Не думаю, что Ему сейчас до тебя.       Существо, судя по шуму, оттолкнулось от колонны, и Чонгук, замолчав, невольно раскрыл глаза: движения были плавные, как у готового к нападению хищника, а губы, изогнутые в обольстительной улыбке, манили и пугали одновременно.       — Ты не похож на глашатая непорочной любви, — пытаясь сдвинуться с места, заметил Чонгук, став бледнее любой статуи.       — Скорее, на глашатая похоти и разврата. — Демон оказался поблизости в одно мгновенье. — Этот небесный червяк знатно исковеркал мою сущность.       Он подошёл к статуе Михаила и подцепил его вздёрнутый подбородок пальцем. Глаза демона горели ненавистью, а рот, недавно демонстрирующий улыбку, был презрительно искривлён. Чонгук не хотел становиться свидетелем распрей между недо-ангелом и каменным изваянием архангела как минимум потому, что считал происходящее выдумкой его собственного сознания. Пальцы начали остервенело и до боли щипать бедро под стихарём, но безумный сон, подосланный Лукавым, никак не уходил. Существо, заметив это, легко взобралось на крыло Михаила и закинуло ногу на ногу.       — Я тебя ждал, Чонгук, — пленительно заявил он.       — Ты знаешь моё имя? — растирая лицо дрожащими руками, зачем-то спросил тот.       Если это не сон, а настоящий бес, то тот наверняка знал не только его имя, но ещё и все грехи. Даже мысли, пришедшие в больную голову при прикосновении к статуе Теониэля, ему были известны.       — Конечно, глупый, — демон заливисто рассмеялся. — Будет невежливо, если ты не будешь знать моего в ответ и продолжишь величать Теониэлем.       Чонгук ничего не ответил, продолжая попытки смахнуть страшный сон, что был столь реальным.       — Тиэль, хозяин чертогов наслажденья и владыка ночных искушений. — Демон самодовольно раскинул руки в стороны, заваливаясь назад, но от падения его спасли крылья, вознёсшие к потолку.       Зацепившись за второй титул, Чонгук, едва унявший дрожь в голосе, переспросил:       — Инкуб, что ли?       И он был готов поклясться, что увидел, как демон закатил глаза.       — А ты спишь?       — Надеюсь.       Опустившись на босые ступни, Тиэль усмехнулся.       — Ты забавный, Чонгук. Не место тебе здесь с такими-то мыслями. — Он вновь забрался на статую Михаила, словно пытаясь свернуть тому шею. — Прошлый человек, запачкавший меня своей тёплой кровью, сбежал, сверкая пятками. Да и было это лет двести назад.       Чонгук сделал бы то же самое, если бы страх не сковал его похлеще железных цепей.       — Но ты абсолютно другой, и не потому, что продолжаешь слушать мои речи. — Тиэль щёлкнул длинными пальцами и указал на него указательным. — Ты погряз во грехе, Чонгук, и нет тебе спасения. Поэтому мне нужна твоя… ой-ёй.       Демон прервался на полуслове и, игриво склонив голову, перевёл глаза с золотистым отливом в сторону входа в скульптурный зал.       — Ты закончил? — бесшумно лавируя между статуями, спросил вошедший Отец Донву. — Нужна помощь в расстановке свечей.       Мужчина удивлённо покосился на скульптуру Михаила, на которую взирал испуганный до — как бы это ни звучало — чёртиков Чонгук. Его взгляд не задержался и на секунду, подтвердив то, что Тиэля он не видел.       — Тебе нездоровится? — Обеспокоенный Донву положил ладонь на плечо Чонгука. — Бледный как полотно.       — Нет, нет, пойдёмте, — заспешил к выходу тот.       Он даже не стал возвращаться к статуе Теониэля — ангела, существование которого теперь вызывало огромный вопрос — и поднимать упавший инвентарь. До мессы ещё есть время, кто-нибудь да уберёт.       — До скорой встречи, Чонгук, — смакуя его имя, бросил им в спину Тиэль.       И когда Чонгук, поддавшись соблазну, обернулся, демона и след простыл.       На протяжении всей мессы он мучался от обуявшей тело лихорадки — Отец Донву то и дело поглядывал на него, делая какие-то свои выводы. Когда началось чтение Евангелия, Чонгуку показалось, что над ним производят обряд экзорцизма: сердце застучало так, что едва не выпрыгнуло из груди, а трясущееся тело не давало стоять смирно. Благо, он находился позади ровных рядов прихожан и поодаль от остальных дьяконов и священников, а то те могли взаправду подумать, что в него вселился бес.       После окончания богослужения прихожане разбрелись по церкви: у исповедальни выстроилась внушительная очередь; кто-то решил побеседовать с Отцом Ёнгуком, а другие действительно направились в скульптурный зал. Чонгук затаился у входа и прислушался: не напугал ли Тиэль кого-нибудь.       Когда чья-то рука аккуратно дотронулась до его напряжённой спины, из уст чуть не вырвался испуганный вскрик. Крупно вздрогнув всем телом, Чонгук воровато обернулся на Донву, подкравшегося незаметно.       — Пойдём присядем, — шепнул тот и махнул на освободившуюся скамью.       Чонгук поджал пересохшие губы в плотную линию и, накрутив чётки на кулак, решительно кивнул. Они, вдали от остальных, уместились на краю, и Отец Донву нахмурился.       — Вижу же, что сам не свой. Расскажи, что на душе у тебя лежит, что беспокоит.       Чонгук сглотнул вязкий ком сомнений и начал нервно теребить чётки, перебирая пальцами левой руки каждую бусину.       — Скажите, Отче, являлись ли к вам хоть раз бесы?       Священник заметно растерялся, явно не ожидая такого вопроса от юного дьякона.       — А к кому они не являлись? Искушения и страхи — это беспокоящие нас демоны. Они могут приходить во снах, мешая видениям от Бога. И только лишь искренняя исповедь поможет избавиться от Лукавого.       Чонгук не сомневался, что Господь мог бы отпустить ему все грехи, но не всегда он в них по-настоящему раскаивался. Сейчас же он и вовсе злился на Всевышнего за то, что тот не уберёг его от злых сил.       — А если демон явится наяву?       — Главное, не бояться: они могут запугать нас, но наша вера в Бога сильнее. Вспомни слова из Писания: «Не бойтесь их, ибо Господь, Бог ваш, Сам сражается за вас».       Отец Донву говорил псалмами — становилось очевидно, что тот не оказывался в такой страшной ситуации. А Чонгука распирало излишнее любопытство: ему было интересно узнать, что могут эти демоны, самому, а не из фантазий несведущих монахов.       — Все мы, люди, не безгрешны, — не услышав ответа, продолжил Донву. — Сначала кошки на душе скребут, а потом ведь снова хочется, и у желаний мы своих под крестом. Этим мы и веселим демонов, подпитываем их. Но Господь поможет с мыслями бесовскими, поэтому молись и работай, и испарится это всё из души и тела.       Получился вялый кивок: Отец Донву, судя по всему, неправильно понял его вопрос. Подумал, что Чонгук говорит о демоне как о мыслях порочных, что дурманили разум. Не хотелось развивать эту тему: священник тогда даже не увидел Тиэля, сидящего прямо на архангеле Михаиле.       — Отец Ёнсук сказал, что за пару минут до мессы по статуе вновь пошла трещина, — продолжил Донву, а Чонгука бросило в жар. — После обеда снова понадобится твоя помощь в зале.       — Так разве это не говорит о том, что моя помощь с утра была бесполезна?       — Молись и работай, — нарекая, вновь повторил священник и поднялся с места.       За трапезой Чонгук не промолвил ни слова, кроме молитвы. Он балансировал между страхом и любопытством, утягивающим его в бездонную пропасть. От поручения отказываться не стал, но во время дневной Литургии впервые за долгое время обращался к Господу со всей искренностью, прося избавить его от беса. Чонгук дал обещание укрепить собственную веру, если по возвращению в скульптурный зал Тиэля там не окажется.       — Он что, в другом месте треснул? — едва не уронив челюсть на пол, уточнил он у дьякона, что привёл его сюда с утра.       Но вопрос был ни к чему: глаза у Чонгука были на месте. Статуя Теониэля пошла трещинами неподалёку от его неумелой реставрации.       — Мы уже не знаем, что и думать, — понуро отозвался мужчина. — Всё-таки повезём на реконструкцию, но пока обойдёмся подручными средствами.       — Поражаюсь упорству людей, — словно гром среди ясного неба зазвучал уже знакомый голос.       Чонгук перехватил шпатель покрепче, чтобы вновь его не выронить, и отвёл глаза от демона, высунувшегося из-за собственной статуи. На лице другого дьякона не дрогнул ни один мускул — он продолжал с неодобрением поглядывать на расходящиеся в разные стороны трещины.       — Послушайте, а Вы не находите это странным? — стараясь не подавать виду, обратился к нему Чонгук. — Это же только со святым Теониэлем происходит?       — Конечно, нахожу, брат мой, — нервно хохотнул дьякон.       — Так может и не место ему здесь…       Возле уха раздался низкий, щекочущий слух хохот. Слова Чонгука явно забавляли наблюдающего за ним демона.       — Ты что такое говоришь? — искренне оскорбился мужчина, будто он собственноручно возводил здесь эту скульптуру. — Это же святой Теониэль, он был создан Богом с одной целью — быть хранителем истинной любви, которая объединяет души и направляет их к вечному свету. Ты же знаешь его заслуги?       Чонгук перевёл взгляд на Тиэля, что согнулся в три погибели от смеха, и отрицательно мотнул головой. В глазах стоящего напротив дьякона заплясали огоньки: наверное, это был его шанс блеснуть знаниями перед кем-то.       — В священном предании гласилось, что Теониэль был обладателем мелодичного голоса и участником Великого Праздника Любви, проводящегося в раю каждый тысячелетний цикл…       — Брехня, — хмыкнул чуть успокоившийся Тиэль.       — …а ещё он был руководителем хора, что воспевал хвалу Богу. Его песнопения сопровождали архангела Гавриила, когда тот сообщал Марии благую весть. Голос Теониэля мог успокоить и вдохновить даже самых беспокойных ангелов.       Дьякон замолк, ожидая ответа или по крайней мере восхищения его подкованностью в таком вопросе, но Чонгук вновь отвлёкся на демона, облокотившегося на крыло Теониэля.       — Проводи этого несведущего шарлатана, и я расскажу тебе, как было на самом деле, — настоял тот.       — Чувствую стыд от того, что не знал этого. — Чонгук устремил глаза в пол. — Хотя, кажется, припоминаю что-то такое из уроков в семинарии.       Ложь. С семинарией у него связаны совсем другие воспоминания.       — Я приведу его в надлежащий вид, — продолжил он.       Дьякон гордо улыбнулся и, кивнув, ретировался. Разом выпустив весь воздух из лёгких, Чонгук подошёл к телеге и принялся размешивать смесь для заполнения трещины. Тиэль, всё ещё облокачивающийся о статую, не отрывал от него внимательного взгляда.       — Никакого Теониэля не существует, — тут же огорошил Чонгука он. — Это я.       Стараясь не показывать волнения, тот набрал на шпатель получившуюся смесь и принялся повторять уже знакомую работу. Но скрывать было бессмысленно — он держал ухо востро, стараясь не пропустить ни единого слова, льющегося из уст демона.       — Начнём с того, что никаким хором я не руководил, а голос мой не успокаивал ангелов, а приводил их к сладкому и желанному падению.       Тиэль обнял свою статую со спины и пальцами приласкал каменный пресс, не касаясь при этом самого Чонгука.       — Мы встретились с Гавриилом в борьбе за душу одной молодой особы. Я спросил его, что же он получил от Бога, которому так верно и долго служит, кроме лишения истинных наслаждений. Его праведные речи на меня не действовали, а вот мои на него — ещё как. Гавриил был верным слугой, но я показал ему мир соблазна, о котором он даже не подозревал. Со мной он мог испытать всё, что было ему недоступно в служении. — Тиэль оторвался от несуществующего Теониэля и юркнул Чонгуку за спину.       Невозможно было не обернуться. Демон обхаживал статую Гавриила, возвышающуюся чуть поодаль. Когда его ладонь с длинными, изящно ровными пальцами легла на грудь архангела, Чонгук сглотнул и пропустил в сознании мысль, что хочет почувствовать эти прикосновения на себе. В это же мгновенье Тиэль метнул в его сторону взгляд золотых глаз, явно прочитав тёмные и гадкие мысли, и улыбнулся. Однако от Гавриила не отошёл.       — Я ослепил его новыми ощущениями, и он начал забывать о своей миссии и истинной природе. Поддался этому искушению, и мы провели ночь, погружённые в страсть и удовольствие. — Выражение лица Тиэля было невозможно прочесть, однако голос его отдавал печалью. — Всё шло по моему плану: Гавриил полностью потерял свою божественную сущность, поддавшись плотским утехам. Представляешь, какое это было предательство для небес?       Чонгук настолько заслушался гипнотизирующий рассказ, что перестал проводить манипуляции над статуей и замер как вкопанный, уставившись на неспокойного демона, что теперь лавировал между скульптурами, едва касаясь пола босыми ногами.       — Но затем в преисподнюю спустился этот filius canis Михаил. — Лицо Тиэля скривилось. — Гнев его, конечно, был неописуем. А Гавриил тут же трусливо поджал крылья и в ужасе упал ему в ноги. Михаил в одиночку обрушил на меня весь свет, лишая сил. Он низвергнул на Землю самого Сатану, и пусть я один из лучших его служителей, у меня не было ни единого шанса.       Рот был открыт в немом шоке: неужели перед Чонгуком предстал демон, что не просто заставлял ангелов пасть, но ещё и искусил самого архангела Гавриила. Какая бы фантазия у него не была, такое придумать попросту невозможно. От осознания, что это действительно могло происходить наяву, становилось дурно.       — Но если я тебя вижу, значит, Михаил тебя не убил? — едва шевеля губами, спросил Чонгук.       — Какой догадливый, — промурлыкал Тиэль и начал медленно приближаться. — Михаил был хитёр, немудрено, почему Владыка хотел заиметь его рядом с собой, ещё будучи Люцифером. Он полностью подменил факты, стёр моё имя и придумал несуществующую легенду. Глашатай непорочной любви… Да его ангелы ублажали меня!       У Чонгука подкашивались ноги.       — Ты знаешь, какую силу питает небожитель, имеющий статую из мрамора? — сбавил обороты Тиэль и перевёл тему. — Можешь не отвечать. Ангелы спустились на Землю и пришли к своим статуям, чтобы получить преимущество перед небесной битвой. А знаешь, какое значение несут эти статуи для нас?       — Они делают вас слабее.       — В точку, мой дорогой дьякон. — Тиэль подошёл почти вплотную. — Этот свет, исходящий от них, слепит нас. Людишки пели оды несуществующему Теониэлю, но они доходили до меня и раздражали слух. Я раздирал горло, пытаясь заглушить их, и сходил с ума. А затем они начали вырезать статуи из чистого белого мрамора одну за другой, и сил моих больше не осталось. Смотри.       Тиэль поднял руку, а Чонгук замер в томительном ожидании. Но его пальцы, которые он положил на тяжело вздымающуюся грудь, прошли сквозь тело, не вызвав и щекотки. Чонгук разочарованно наблюдал, как изящная рука демона с красивейшим рельефом утопает в нём.       — Ты даже не представляешь, сколько веков мне понадобилось, чтобы разрушить одну за другой. Я искал союзников в разных уголках света и даровал каждому такое наслаждение, о котором они не могли и мечтать. Статуя здесь — последняя, но как я уже сказал, прошлый человек сбежал в ужасе и так и не услышал эту историю, которую я поведал тебе.       Чонгук всё же сделал шаг назад и, нащупав телегу, опустил на неё уже ненужный шпатель.       — Не понимаю… — отчаялся он.       — Кровь — это сильнейший инструмент, и твоя недавно впиталась в эту статую.       Губы дёрнулись в усмешке: недавно… Это было больше десятилетия назад, но для столь могущественного существа такое время наверняка казалось ничтожным. Словно пара секунд для простого смертного.       — Это позволило сделать меня видимым для тебя, и я знаю, тебе это очень нравится, — последние слова Тиэль произнёс хриплым полушёпотом. — С того момента я следил за тобой, но, к сожалению, не мог предстать как сейчас, потому что могу явиться лишь возле статуи. Поэтому я посылал тебе прекрасные сны, от которых ты пытаешься отмолиться, но мы оба понимаем, как сильно они тебе нравятся.       — Ты… — дрожащим то ли от гнева, то ли от осознания голосом, прохрипел Чонгук. — А те искушения, когда я был подростком… А то, что случилось в семинарии?!       — Ага, — Тиэль был доволен собой. — Ты никогда не был чист от похоти, и я давал только то, чего ты желал. Мы лишь святых искушаем, а ты просто секса хочешь.       — Блядь, так это получается всё из-за тебя?       — Ай-яй-яй. Когда мы материмся, Богородица плачет, а земля под ногами горит, забыл? — над ним ухищрённо издевались.       — Замолчи! — взорвался Чонгук.       Тиэль обернулся через обнажённое плечо и цыкнул:       — Тише, а то подумают ещё, что ты с демонами общаешься, — и, засмеявшись от собственного остроумия, добавил: — Или ещё хуже, начнут обряд экзорцизма проводить. А ты мне ещё нужен, Чонгук. Очень нужен.       У Чонгука кружилась голова: демон, что смог утащить архангела в постель, нуждался в его помощи. Это звучало настолько сюрреалистично, что искривлённый от ярости рот выдал неожиданную улыбку. Всё ещё держась за голову и сжимая в пальцах пряди волос, Чонгук захихикал словно сумасшедший.       Господи, да он и есть сумасшедший!       Тиэль склонил голову, а крылья за его спиной затрепыхались, будто от удовольствия.       — В твоих глазах пляшут бесовские огоньки, Чонгук. У тебя демоническая красота, и это безбожно возбуждает.       Человек, имеющий священный сан и владеющий демонической красотой, вёл разговоры с демоном, обладающим благолепием. Эта абсурдная мысль не давала покоя.       — Я бы хотел тебя коснуться, но не могу, а вот ты… — Тиэль обогнул Чонгука, заставляя наблюдать за собой, и вернулся к своей статуе. — Дотронься до меня, как сделал это с утра.       Если говорить начистоту, Чонгук даже не пытался противиться. Он вновь положил правую ладонь на идеально вылепленную грудь Тиэля, тот, в свою очередь, встал рядом и пленительно закусил губу. Тело пылало, жар окутывал его невидимыми нитями и скручивался ниже живота, в паху. Это были чары злых сил или чёрная, абсолютно грешная душа Чонгука? Ему повезло, что людей поблизости не было, а его силуэт скрывал лабиринт из десятка ангелов, наверняка наблюдающих за ним с осуждением.       Да и плевать, ведь единственный среди них демон смотрел с настоящим вожделением.       — Ты хочешь, чтобы я разбил статую лже-ангела, которая стоит бешеных денег и несёт огромную ценность?       — Именно. Сам я могу лишь пускать по ней трещины, чтобы неравнодушные заполняли их смесью, не имеющей ничего общего с чистым мрамором и ослабляющей его силу. И после того, как последняя статуя падёт, я войду в мир людей и верну им то удовольствие, которого они пытаются добиться каждый Божий день.       — Думаешь, я сделаю это? — с вызовом поинтересовался Чонгук.       Тиэль устало покачал головой и дёрнул покоящуюся на бёдрах ткань, отчего взгляд тут же метнулся к его наготе.       — Сделаешь, Чонгук, а затем я лично покажу тебе такой грех, от которого станет больно в штанах.

* * *

      — Господи, помоги, подай знак, я сын твой, я перед тобой, избавь от дурных помыслов, — звучала непрестанная молитва. — Господи, помоги, подай знак…       Отужинав, Чонгук бродил во внутреннем дворе вдали от остальных монахов. Он лепетал одни и те же слова себе под нос, умоляя Бога спасти его от неразумных решений, но с каждым произнесённым словом его всё сильнее манило в злосчастный скульптурный зал.       Отчаяние охватывало грешное тело с каждой секундой: казалось, что его занесло не в монастырь, а на гору Искушения. Возможно, это было очередным его испытанием за одним исключением — оно походило на последнее. Чонгук чувствовал, что сейчас он впервые настолько далёк от Господа.       Взгляд зацепился за работяг-мирян, делающих передышку возле инструментального помещения. Интересно, они закрывают его на ночь? Сможет ли Чонгук пробраться туда и взять что-то, чем он сможет разбить статую? А может, получится уронить её на пол? Хотя это вряд ли: уж слишком много та весит.       Помотав головой, будто отгоняя прочь лишние мысли, Чонгук зашагал дальше в сторону кельи. Если Бог действительно захочет защитить раба своего, то подарит ему крепкий сон, избавив от всех терзающих сомнений. В противном случае… Думать об этом не хотелось, но, как назло, в голову лез прекрасный образ и хитрые глаза цвета осени.       Несмотря на то, что его необжитая временная комнатка была абсолютно пустой, в ней всё равно ощущалось Его присутствие. И сложно было сказать наверняка: «Его» это — Господа Бога или Тиэля. Невидимые глаза прожигали его спину, а тело покалывало от невыносимого желания стряхнуть этот взгляд.       — Да сука… — выдохнул Чонгук в пустоту, и плевать, что услышат.       Если за ним всё же наблюдал Господь, то он явно неодобрительно качал головой. Если же… этот несносный демон, обаявший его своими бесстыдными речами, то он наверняка растягивал пухлые, слишком красивые губы в насмешливой улыбке.       Блядь.       Колени со стуком ударились о твёрдый древесный пол. Боль прострелила тело, но на неё не обратили должного внимания. Пальцы, которые ни на секунду не покидала дрожь, нащупали наперсный крест и сжали в железной хватке. Чонгук склонился перед иконой Спасителя, что висела наверняка в каждой келье.       Безумие какое-то. Неужели он действительно был сбит с толку такими вещами? Ему нужно было всего-то дождаться следующего утра и уехать в родной город, забыв произошедшее как самый жуткий кошмар. Если никакого Тиэля не было, и Чонгук, запавший на статую ангела, разговаривал сам с собой, то у него шизофрения и его жизнь бессмысленна, но если этот притягательный демон всё же ждёт его там…       — К чёрту! — выплюнул Чонгук, прервав молитву.       Он поднялся на ноги и, тяжело дыша, отпустил крест. Затем раскрыл ладонь и посмотрел на неё затуманенным взглядом: на покрасневшей коже оставалось его очертание. Ему необходимо перетерпеть одну ночь. Наплевав на всё и даже не закончив вечернюю молитву, Чонгук взял в руки одежду для сна и шмыгнул за дверь в поисках ванной.       Ею оказалось небольшое помещение в виде пристройки к основному корпусу. Помимо общей бани, из дверей которой слышались чужие голоса, там находились и обычные душевые, разделённые невысокими тонкими перегородками. Чонгук завернул в самую дальнюю и, раскрутив вентиль, встал под упругие струи. Ладони, слегка шершавые, тут же заскользили по телу, будто задавая направление тёплой воде. Боль в мышцах понемногу отступала, а в решётчатый слив, казалось, стекала вся тяжесть прошедшего дня.       Интересно, наблюдает ли Тиэль за его наготой сейчас?       До боли впившись зубами в нижнюю губу, Чонгук подавил стон, полный желания, в шуме воды. Неужели этот проклятый демон не только насылал на него влажные сны и дьявольские искушения, но и проникал в голову, подселяя лишние мысли?       Рука упёрлась в стену, к которой крепилась лейка душа. Чонгук поднял лицо навстречу каплям воды — те тут же разбились об его порозовевшие щёки, хмурый лоб и закушенные губы. Свободная ладонь продолжила исследовать тело: огладила гладкую крепкую грудь, поднялась выше и приласкала напряжённую шею, затем юрко опустилась вниз, к лобку. Пальцы игрались с начинающими отрастать волосками, но обманывать самого себя так долго не вышло. В паху всё горело и жаждало прикосновений: наверное, именно сексуальная неудовлетворённость и была причиной таким противоречивым мыслям.       Убедившись, что в душевых никого нет, Чонгук обернулся вокруг ноющей от желания плоти и принялся ритмично двигать рукой. Обычно он уделял этому больше времени и чувств, однако сейчас рукоблудие было лишь необходимостью, как бы это не звучало.       Чёрт, да ему просто нужно подрочить, чтобы выгнать из головы образ обнажённого мужчины-демона, смотрящего на него с опасным огоньком.       В келью Чонгук вернулся хорошо распаренным и приятно разморенным — казалось, его мозг отключится, как только голова коснётся подушки. Так и случилось: он, переодевшийся в тунику и лёгкие брюки, завалился на скрипучую кровать и, даже не успев подумать о том, что засыпает, провалился в сон.       Но пробыть в сладком забытьи вышло лишь пару часов от силы. Когда Чонгук, видевший размытый обнажённый образ на внутренней стороне век, проснулся, за окном всё ещё горели мерцающие звёзды и яркая луна. В брюках было тесно. Вот чёрт.       Не думая о том, что в его мыслях слово «чёрт» стало пробегать чаще, чем «Господи», Чонгук со вздохом перевернулся на правый бок и попытался вернуть себе упущенный сон. Тщетно. Пах изнывал, а голову будто бы набили ватой: с ним снова играются. Чонгук подтянулся к окну и приоткрыл форточку, впуская в келью ночную свежесть и прохладу. Вдохнув полной грудью, он принял вертикальное положение, а затем и вовсе поднялся с кровати, потягиваясь. Обычно ему хватало одной эякуляции в день, чтобы чувствовать себя удовлетворённым, но с принятия душа не прошло и половины суток, а член стоял так крепко, что им можно было разбить эту чёртову статую.       Да этот демон, блядь, издевается.       Недовольно промычав, Чонгук принялся отжиматься: абсолютно все монахи и священники советовали заняться спортом, чтобы лишний раз не тянуло на грех.       «Ты погряз в грехе, Чонгук, и нет тебе спасения», — зазвучал в голове чужой голос. Собственная ладонь ударила по лбу, пытаясь выкинуть этого негодяя из черепной коробки.       — Отвали, — тяжело дыша, отмахнулся Чонгук.       Он прекрасно знал, что Тиэль его слышал. Возбуждение не отступало. Перевернувшись на спину, Чонгук начал делать упражнения на пресс. Когда счёт достиг сорока, он злостно прорычал и упал на спину: во время скручивания головка, прижимаемая тканью, то и дело тёрлась о живот. Около пупка уже чувствовалась влага выделившейся смазки.       — Ладно, — недовольный скрежет сквозь плотно сжатые зубы.       Чонгук быстро обулся и, натянув тунику, выбежал из кельи, хлопнув дверью. Он даже не взглянул на время: а вдруг не все ещё отошли ко сну? Безумие. Настоящее.       Улица встретила ласковым ветром, что тут же огладил его одинокую фигуру, и сверчками, громко переговаривающимися с поющими цикадами — их было особенно слышно из-за удалённости монастыря. На улице было темно — ни души, ни лампадки поблизости. Ориентируясь на лунный свет и привыкшие к темноте глаза, Чонгук набрёл на инструментальное помещение. Вопрос, взбредший в голову несколько часов назад, нашёл ответ: нет, миряне не закрывали дверь на ночь. Да и двери здесь как таковой не было. Оно и понятно, вряд ли кто-то в здравом уме будет отсюда что-то красть.       Чонгук шагнул внутрь помещения, больше похожего на большой сарай, и попытался напрячь глаза, но, хоть убей, ничего не мог различить. Пришлось искать на ощупь. Пока руки перебирали ненужные зубила и отбойные молотки, в пальцы несколько раз воткнулись разбросанные гвозди и занозы от валяющихся досок. Чонгук вздохнул с облегчением, когда он нашёл что-то, похожее на молот, прежде чем его ладони наткнулись на пилу. По весу инструмента стало ясно, что это кувалда, и, выйдя с ней на свет, догадки подтвердились.       Лицо исказил очередной смешок: ему не только тащиться до церкви добрых десять минут, но ещё и как-то пробираться через — пусть и невысокий — забор и охранников. Последние, правда, наверняка уже дремали.       Может, в этот раз его там и вовсе не окажется? Вдруг это всё-таки была галлюцинация после трудного дня? Ну, так или иначе, не было другого способа проверить.       Поначалу он пытался хоть как-то спрятать эту кувалду, но, пройдя с ней пять минут, откровенно задолбался и закинул себе на плечо, хоть как-то распределив вес. Под конец пути Чонгук свернул с вымощенной дорожки и завернул за церковь: он же не дурак, чтобы идти к главным воротам.       Но определённо дурак, чтобы идти крушить статую, потому что ему так нашептал чертовски сексуальный демон.       Перебросив кувалду через забор, Чонгук шустро запрыгнул следом и заторопился в сторону скульптурного зала. Зашёл с улицы, юркнув между колоннами, и остановился перед злосчастной статуей. Долго смотрел Теониэлю в глаза, пытаясь понять хоть что-то, сделать хоть один разумный вывод, но потом послышался довольный голос, и Чонгук прикрыл вмиг потяжелевшие веки.       — Я заждался. — Тиэль медленно лавировал между скульптурами, подбираясь ближе. — Думал, дашь дёру как твой предшественник.       — Ты знал, что я приду, — хмуро отрезал Чонгук. — Ты всё для этого сделал.       Тиэль пытался выглядеть оскорблённым, но гаденькая и до ужаса довольная усмешка сдавала его с поличным.       — Брось, — он пожал голыми, идеально гладкими и крепкими плечами, — я ещё ничего не сделал, но обязательно сделаю. У нас же уговор, Чонгук, на крови, а демоны чтят подобные сделки.       — Я не заключал никаких договоров, — прозвучало слишком уж напряженно. — Я просто порезался о скол и случайно испачкал тебя.       — Интересная случайность. — Тиэль прижал палец к подбородку и возвёл взгляд к потолку. — На мне оказалась кровь мальчишки, откровенно засмотревшегося на меня, так ещё и будущего дьякона, любящего поиграться с грехом. Те люди, что разбили остальные статуи, просили меня о деньгах, здоровье и благополучии, в общем, обо всём том, о чём просят у Господа. Но ты от них отличаешься: ты не богатств хочешь, а тела моего.       Чонгук застыл, едва не выронив кувалду из рук. Он ведь действительно здесь, в шаге от преступления, лишь потому, что хочет провести ночь, полную похоти и разврата, с этим прекрасным мужчиной, а не потому, что хочет разбогатеть. Было бы проще, будь перед ним золотая рыбка или джинн, а не сексуальный поджарый красавец.       — Хочешь, пересмотрим условия? — усевшись на крыло статуи, вздёрнул подбородок Тиэль. — Ты парень энергичный и очень привлекательный, в отличие от тех простофиль, что я встречал раньше. Этот мир претерпел слишком много изменений, и, думаю, мне полезен такой ресурс, как ты.       — Человек — ресурс, может, и полезный, но не бесконечный, — заметил заслушавшийся Чонгук.       — По Эдему прогуляться тебе, конечно, не светит, но после смерти я лично проведу тебе экскурсию по своим владениям.       И как кто-то смог выставить приглашение в Ад в столь привлекательном свете?       — Хочешь, чтобы я служил тебе до смерти? — вскинул бровь Чонгук.       — Ну, своему Богу ты тоже служишь всю жизнь, но он тебе ничего не разрешает, за всё винит, никак не поощряет, — загибал пальцы Тиэль. — Тебе крупно повезло быть тем, кто разобьёт последнюю статую, Чонгук.       Руки, действуя будто отдельно от разума, начали поднимать кувалду, и по мере этого улыбка Тиэля становилась всё шире и безумнее.       — Шум услышит охрана, меня или посадят или заставят платить огромные деньги, — были высказаны последние довольно вялые опасения.       — Тем двум глупцам, дрыхнущим на посту, я послал их мокрую мечту в виде женщины с роскошными формами. Какой бы шум здесь ни стоял, они всё равно не захотят просыпаться. — Тиэль переместился куда-то за спину Чонгука. — Бей точно в грудь, где трещины. Преврати статую в крошку, чтобы ни одна душа не смогла её восстановить.       Чонгук уже замахнулся, чувствуя, как выпрыгивает испуганное сердце из груди, когда демон наклонился к его уху и, несмотря на неосязаемость, обдал его горячим дыханием:       — Перекрестись, если тебе станет легче.       Это было ни к чему.       «Он точно меня обманет», — последнее, что подумал Чонгук, прежде чем железная головка кувалды встретилась с хрупким мрамором.

* * *

      Смысл того, что он сотворил, начал доходить до него позже — уже после того, как Теониэль взорвался на мелкие осколки, а по скульптурному залу пронеслась ударная волна шума. Чонгук дал дёру сразу же, схватив с собой орудие преступления, и даже не заметил, что как только статуя была разрушена, Тиэль бесследно исчез.       Понял он это уже потом: когда едва переставлял ватные ноги и тащил за собой кувалду, волочащуюся по дорожке и вызывающую неприятный скрежет. Словно смех бесов, задравших головы и наблюдающих за ним из Преисподней. Господи, он готов прямо сейчас, в паре метров от монастыря упасть на колени и начать молиться. Но приходилось терпеть и, стиснув зубы, двигаться по направлению к восточным воротам, что не запирали на ночь.       Тяжело дыша — то ли от усталости, то ли от подступающей паники — Чонгук вернулся в сарай с инструментами и начал остервенело стирать каменную пыль с головки кувалды. Затем, положив её, наобум принялся оттирать отпечатки краем туники. Интересно, охрана уже проснулась? А может, они уже на пути к монастырю? Стоп, там же висели камеры. Или она была всего одна и то у входа в саму церковь?       Откинув тревожные мысли, Чонгук выбежал из сарая и поспешил в келью. Нет, ему нужно уехать домой прямо сейчас, не дожидаясь Отца Донву. Или это навлечёт ещё больше подозрений? Может, остаться и сделать вид, что он не при делах?       Да, наверное, так будет лучше…       Ладонь толкнула хлипкую деревянную дверь, и его тут же обдало ледяным ветром, что проникал в распахнутое окно. А разве была открыта не только лишь форточка?       — Ты задержался, — дыхание обожгло шею.       Чонгук, едва не вскрикнув, дёрнулся и резко обернулся. Сзади него стоял Тиэль, притаившийся у двери. Всё такой же полураздетый, с полупрозрачной тканью на бёдрах, с прежними небольшими рогами, большая часть которых была скрыта за волнистыми локонами и, конечно же, со сложенными за спиной крыльями летучей мыши.       Первое, что сделал Чонгук — бессознательно протянул к нему руку. Внутренности сжались в один тугой узел, когда его ладонь не прошла сквозь оболочку, а легла прямо на прохладную грудь. Тиэль, закусив губу, наблюдал за каждым его действием с неподдельным удовольствием. И стоило одуматься и попытаться одёрнуть пальцы от идеально гладкой кожи, он перехватил чужую ладонь и вновь приложил к себе.       — Не нравится? — с деланой обидой спросил Тиэль.       Конечно, вопрос был риторическим. Найдя в себе последние силы удержаться от греха, Чонгук оттолкнул демона. Был ли в этом толк? Ни черта. Преступление совершено, время не обратить вспять. Тиэль прекрасно это понимал, поэтому даже не оскорбился излишней грубости. Раздался щёлчок пальцев, и дверь по велению захлопнулась. Чонгук уставился на неё округлившимися глазами: его мозг на такое неспособен, а значит, Тиэль что ни на есть реален…       — Признаюсь, по возвращении в мир людей я очень слаб. — Пожал плечами тот, когда Чонгук на пробу дёрнул дверь. Та не поддавалась, словно была заперта. — И способен я на немногое. Например, запереть дверь без замка или… это.       Он изящно крутанул пальцем, и Чонгука отшвырнуло к стене внезапным шквалом. Руки, не слушаясь хозяина, поднялись вверх, а на запястьях затянулась довольно прочная верёвка. Полностью выбитый из колеи Чонгук непонимающе вздёрнул бровь и извернулся, чтобы поднять взгляд на свои кисти и понять, что эта верёвка — невидимая.       Тиэль подошёл вплотную и, подцепив подбородок пальцем точь-в-точь как у пианиста, заглянул в глаза напротив. Золото встретилось с углём в напряжённой схватке — абсолютно молчаливой.       — Ты до боли напоминаешь мне одного падшего херувима, с которым я делил ложе до того, как оказался с Гавриилом, — поделился Тиэль.       С каждой секундой, что он смотрел в глаза Чонгука, его улыбка расползалась всё шире, становясь поистине демонической. Тело начало брыкаться в попытках высвободиться из незримых оков. Запястья, крепко прижатые друг к другу, понемногу отстранялись, ослабляя демоническую хватку, но Чонгук начинал выдыхаться, и костяшки вновь стукались друг об друга.       — Что ж, — Тиэль бросил короткий, слегка ошеломлённый взгляд на его руки, — пришло время получать награду.       Он отошёл на пару шагов назад и отбросил прикрывающую наготу ткань на пол. Дыхание Чонгука участилось: глаза бесстыдно начали исследовать каждый открывшийся миллиметр прекрасного тела. Тиэль, прикрыв глаза густой бахромой ресниц, потёр шею обеими ладонями и задумчиво протянул:       — Я бы мог обратиться в того парня из семинарии или любую другую твою извращённую мечту, но лишь тогда, когда вновь окрепну.       — Не надо, — хрипло и уверенно.       Тиэль выдержал короткую паузу, обвёл разгорячённого Чонгука оценивающим взглядом и довольно промурлыкал:       — Звучит отрадно. У тебя определённо есть вкус.       Очередной щелчок, и стул, задвинутый к столу, оказался в центре кельи. Тиэль обернулся на него и, видимо, поразмыслив не более минуты, передёрнул плечами. Крылья шумно встрепенулись и начали медленно втягиваться в спину, будто поглощаемые телом — Чонгук ни на секунду не отрывался от открывшегося перед ним зрелища. Когда на коже остались заметные продолговатые рубцы, демон потянулся к своим рогам, но остановился на полпути, решив, судя по всему, оставить их при себе.       Наконец он плюхнулся на стул и откинулся на спинку. Блестящая в лунном свете кожа мерцала, и Чонгук снова задёргался, мечтая прикоснуться, приласкать, ощутить на вкус. Брови Тиэля нахмурились, и между ними залегла небольшая морщинка, глаза же — опасно сузились.       — Не серчай за такую вольность, — несмотря на серьёзное выражение лица, мягко бросил демон.       Ткань туники затрещала, и в следующую секунду та, разошедшаяся по швам, безвольно упала к ногам, словно половая тряпка. Недовольство Чонгука длилось недолго — ровно до тех пор, пока гуляющий по келье ветер не приласкал его нагую грудь. В затвердевших сосках чувствовалось томительное напряжение, также было и внизу — там, где топорщились спальные брюки.       — Можно было и просто снять, — просипел Чонгук.       — У тебя руки связаны, не забыл? — улыбнулся Тиэль и с лёгкостью и грацией кошки поднялся со стула. — А вот ноги — нет.       Когда их стали разделять ничтожные миллиметры, он приник сухими губами к соску. Раздался приглушённый вздох, а бёдра дёрнулись вперёд, желая ощутить хоть какое-нибудь прикосновение. Не отрывая глаз от вспотевшего лица, Тиэль начал опускаться на колени и попутно скользить холодными ладонями по талии Чонгука. Когда он ниспустился окончательно, его пальцы уже сжимали резинку брюк.       Ткань медленно, почти мучительно скользила вниз по телу. Глаза Тиэля не отпускали до тех пор, пока штаны не оказались внизу, на уровне щиколоток, спрятавшихся за обувью. Затем он медленно провёл носом по бедру, в ничтожном сантиметре от подёргивающегося члена, и поднялся на ноги. Поманил пальцем лежащие на подоконнике церковные свечи, и одна из них послушно покинула остальные и пролевитировала прямо в его ладонь.       — Ты даже не пытаешься вырваться, — заметил Тиэль.       Он ущипнул фитиль большим и средним пальцем, и в это же мгновение его лицо подсветил небольшой, колышущийся на ветру огонёк.       — У меня затекают руки, — играя желваками, сообщил Чонгук.       И болезненно стоит.       — Не думай об этом. — Тиэль встал спиной к окну, не давая свече погаснуть.       — Сука, — зашипел зажмурившийся Чонгук.       Расплавленные капли воска мерно капали на чуть выступающую подкачанную грудь и тут же застывали в виде белёсых мутных пятен. Ощущения нестерпимые — жар, исходящий от свечи, обжигал вздёрнутый подбородок, а ожоги так и норовили остаться на теле. Тиэль продолжал терзать его горячими каплями и со жгучим интересом поглядывал на зафиксированные запястья. Неужто ждёт новых попыток вырваться? Хочет поглумиться?       — С твоими братьями я проделал тот же трюк, что и с охранниками. — Острый язык жарко прошёлся по линии челюсти. — Не сдерживай себя.       — Это… — Очередная попытка разорвать невидимую верёвку. — …не очень похоже на награду. Блядь!       Воск сорвался со свечи и упал прямо на сосок, тело невольно содрогнулось. Ветер засвистел так, словно на монастырь надвигался смерч. А может, он уже был здесь — в виде Тиэля, скользящего блестящим языком по ключице. Бушующая прохлада, кружащаяся внутри кельи, тут же накрыла влажный от слюны след и обожгла, будто кубик льда. Чонгук ударился затылком о стену и испустил стон. От столь ощутимого контраста он начинал терять самообладание. Руки вновь задёргались в отчаянных попытках.       — Это всё? — Разочарованный голос откровенно провоцировал.       Ладонь, что держала тонкую, склонившуюся к полу свечу, вспыхнула адским жаром, и на груди моментально выступили капельки пота. Воск уже не капал — он стёк вниз тонким ручейком, распространяясь от соска до пупка, и вовремя застыл возле члена. На коже выступили крупные мурашки от проклятого ледяного вихря, пробившегося в окно.       Чонгук, прорычав, затрепыхался. Затёкшие мышцы напряглись, на бицепсах выступили вены, а искривлённый от болезненно-приятных ощущений рот приобрёл звериный оскал. Уже не думая о других монахах, он издал вопль, исходящий прямо из груди. Оковы начинали ослабевать, а между дрожащими запястьями было уже десять сантиметров расстояния.       Тиэль смотрел в его побагровевшее от злости и усилий лицо со странным восхищением, словно думая: «ну же». Не отрывая глаз с пляшущим в них пламенем, он вновь приник к перепачканной воском груди и принялся оставлять мокрые витиеватые узоры. Холодный ветер скользил по влажной коже, будто ледяное лезвие — его острые порывы заставляли каждый волосок вставать дыбом, словно они пытались сбежать от столь пронизывающего мороза. Начинало знобить.       Глухой удар. Руки выпутались из крепкого плена, отчего локти по инерции ударились о стену. Тиэль, моментально заметивший, что его ловушку разрушили, хищно облизнулся и протянул с искренним восхищением:       — Вау…       Пропустив его реплику мимо ушей, Чонгук дёрнулся, словно спортсмен под звук стартового пистолета. Ноги поспешно перешагнули брюки и сбросили в сторону обувь. Грудь, влажная от слюны и перепачканная воском, столкнулась с чужой. Ладони юркнули вдоль предплечий и, не дав опомниться, захватили изящные запястья в свой плен. Не прошло и пары секунд, как они поменялись местами: Тиэль, притиснутый к стене, томно смотрел на Чонгука. Тот же удерживал демона за руки и буквально впечатывал в холодное дерево.       — А вот и твоя истинная сущность, — чуть сипло, в попытках отпихнуть навалившееся тело. — Мало кому удаётся выстоять против пусть и ослабшего, но демона.       Чонгук не понимал, почему всё ещё слушает Тиэля, лепечущего что-то не по делу. Внутри всё пылает адским огнём — хочется сжать, надавить, подчинить. Отыграться после нескольких лет частичного целибата. Отринуть эти сраные небесные оковы.       Тиэль, сверкая глазами, улизнул от стремительно приближающегося лица, отчего губы пришлись на нежную кожу возле уха. Игрался, будто охотник с добычей… или всё же наоборот? Чонгук, набрав воздуха сквозь гневно раздувающиеся ноздри, ослабил хватку одной руки и медленно отнял её от запястий. Пальцы второй, наоборот, сжали кожу демона ещё плотнее и не оставили возможности вырваться. Хватка Чонгука, дорвавшегося до поистине запретного плода, не давала ни малейшего шанса на побег.       Он падёт так же, как Адам и Ева. Уже пал, доверившись коварному змею-искусителю.       Стоило отдать должное — Тиэль пытался вырваться, но Чонгук по-прежнему контролировал его, излучая полную уверенность, что даже одной руки достаточно. Будь Тиэль в мире людей чуть дольше, он бы наверняка уже его убил.       Свободная рука тут же обхватила щёки отвернувшегося демона и чуть сжала их. Чонгук развернул его лицо к себе и, не выжидая, впился в податливо раскрытые губы.       Как же давно был его последний поцелуй — тот и рядом не стоял с тем сумасшествием, что творилось сейчас. Чонгук нырнул в пучину экстаза: низко и коротко постанывал и продолжал сдавливать запястья и щёки пальцами. Тиэль ловил каждый вздох, каждый стон вожделения и покорно отвечал. Его губы были мягкими и пухлыми, запредельно сладкими на вкус и такими желанными, что оторваться не было сил.       Подняв чужой подбородок, Чонгук всё же мазнул чуть ниже — от уголка приоткрытого рта к подбородку. Тёплое дыхание приземлилось на челюсть, а зубы прикусили её — ощутимо, но не настолько, чтобы стало дискомфортно. Затем губы плавно опустились на изящную шею и начали нежно ласкать её, словно пёрышко. Короткие поцелуи в жилку были едва заметными, будто касания летнего ветра, но постепенно они становились всё более настойчивыми и жадными: Чонгук начал посасывать смуглую кожу, создавая лёгкий вакуум. Языком он размашисто зализывал появляющиеся багровые пятна, что были результатом его несдержанного желания. Было приятно видеть, как на слишком идеальном теле появляются маленькие несовершенные метки, оставленные именно им.       Невозможно было не заметить, как участилось дыхание Тиэля — красивая грудь поднималась и опускалась с каждым вздохом. Нижняя губа была томительно прикушена. Глаза, полуприкрытые, неотрывно следили за каждым движением, а зафиксированные над головой руки отбросили безуспешную попытку вырваться. Чонгук был уверен: его разум под демоническим влиянием.       И ему это нравилось.       Снова поцелуй. Тиэль, отвечая с не меньшим рвением, подался бёдрами вперёд. В напряжённый пресс упёрлось его возбуждение — отчётливое и очень крепкое. На животе, рядом с каплей от воска ощутилась резкая влага. Чонгук отпустил лицо Тиэля, переместил ладони на его талию и, отодвинув к стене, скосил взгляд вниз. Там, между их разгорячёнными телами, тянулась тонкая ниточка предэякулята. В Тиэле было прекрасно абсолютно всё, даже член: тот был ровным и чуть длиннее, чем у него самого. Стоял крепко и чуть подёргивался, пульсируя. Тяжёлый выдох сквозь стиснутые зубы вырвался сам по себе.       — Покажи мне грех во всей его красе, — оглушённый жаркой волной возбуждения, хрипло велел Чонгук. — Чтобы я смаковал его каждую секунду.       Рука освободила запястья Тиэля, но тот опустил их не сразу — показывая, что находиться в такой позиции ему ничуть не тяжко. Чонгук положил ладони на его плечи и, установив зрительный контакт, начал аккуратно надавливать.       — Тогда готовься наслаждаться им до последней капли, — ответил ему Тиэль.       И опустился на колени.       От удушающей тесноты, жара и влаги закружилась голова. Тихо сматерившись, Чонгук толкнулся бёдрами и опёрся рукой на стену. Вторую же — запустил в густые волосы. Пальцы обхватили привлекательно выступающий рог — изогнутый и чуть отведённый назад. Гладкая поверхность, похожая на глянцевый обсидиан, вызывала странное очарование.       Тиэль, сжимающий до боли напряженный член Чонгука, медленно и мучительно сладко проскользил губами вверх. Отпустив его из плена, он улыбнулся.       — Рога и крылья — единственное, что я мог забрать на Землю. — Головку щекотало тёплое дыхание, а уста невесомо касались нежной кожи при каждом слове. — Но я ничего не чувствую через них, это лишь внешнее проявление моей природы.       В глазах Чонгука вспыхнула решимость — будь у него такая же способность, как у Тиэля, комнату озарил бы ярко-оранжевый свет. Бёдра подались вперёд, и член тут же скользнул в приглашающе приоткрытый рот. Пальцы сжались вокруг твёрдости рогов и, используя их как рукояти, задали быстрый темп. Губы обхватывали плотно, создавали вакуум и кружили звенящие пошлые мысли в голове.       Одна рука Тиэля двигалась в такт голове и стимулировала чувствительную кожу крайней плотью, вторая же — скользнула вверх по задней поверхности бедра и сжала ягодицу. Келью наполнили до неприличия влажные звуки. Когда напряжённые бёдра начали подрагивать, а колени подгибаться, Тиэль перестал помогать себе ладонью и подтолкнул Чонгука ближе. Мошонка ударилась о мокрый от слюны подбородок: судя по всему, у демонов отсутствовал рвотный рефлекс. Рука, что опиралась о стену, тут же зажала рот, не позволяя оглушительному стону вырваться наружу, а пальцы второй отпустили рог и зарылись в шелковистые волосы. Он закрыл глаза, позволив острым ощущениям полностью захватить его. Тиэль продолжал интенсивно двигать головой, касаясь губами самого основания — каждое прикосновение, каждое его движение казалось усиленным до предела.       Внизу нарастало давление. Мозг отключился и сосредоточился лишь на ощущениях, пытаясь поймать ту самую точку наслаждения, которая доведёт до оглушительного головокружения. Тиэль, чувствуя чужую дрожь, нарочито сжал горло и создал ещё больше давления вокруг напряжённого члена. Чонгук отнял ладонь ото рта и вцепился второй рукой в его голову. Прижал плотно, не дав возможности отстраниться, и почувствовал, как мир замер. Штормовые волны удовольствия буквально снесли его с ног, и Тиэль выступил в качестве якоря. Он продолжал покорно сидеть на полу и принимать тёплую кульминацию, бьющую по горлу.       Вязкая слюна и смазка смешались на его подбородке. Когда Чонгук покинул плен из покрасневших губ с мокрым хлюпаньем и приподнял голову Тиэля, он встретился с затуманенным взглядом. Лицо демона взмокло, некоторые пряди прилипли ко лбу, а щёки приобрели едва розовый оттенок. Острый язык пробежался по распухшим губам.       — Уже выдохся? — низко, с вызовом. — А такой молодой.       Чонгук, наклонившись, рывком поднял его на ноги. Губы Тиэля растянулись в довольной улыбке, и он, обхватив ладонями его щёки, первым потянулся за новым поцелуем. Язык и губы действовали в идеальной гармонии. Руки окольцевали точёную талию, а бицепс напрягся, стоило крепкому телу запрыгнуть на него. Тиэль, не отрываясь ни на секунду и рокоча в чужие уста, обхватил ногами поясницу Чонгука. Тот попятился к деревянному столу, чуть не споткнувшись о выставленный по центру стул и не поскользнувшись на отпавшем с тела воске.       Округлые ягодицы Тиэля встретились с твёрдой поверхностью, а Библия была отброшена в сторону. От одного взгляда на него сердце билось как молот. Чонгук разорвал поцелуй и отошёл на шаг назад, чтобы осмотреть раскрывшуюся перед ним картину целиком. Красота демона была нереальна — как же хотелось, чтобы это действительно было наяву. Взгляд Тиэля пронизывал насквозь: он прекрасно знал, о чём думал Чонгук. Расставив ладони по обе стороны от себя и облокотившись на них, Тиэль медленно раздвинул бёдра в стороны. Этот манящий жест — приглашение в мир, о котором Чонгук слышал лишь в ночных кошмарах и самых тайных фантазиях.       Не медля больше, он подался вперёд и коснулся губами гладкой, словно отполированный мрамор, кожи. Влажная дорожка из мелких поцелуев прошлась от острой ключицы до пупка, а затем язык поймал каплю предэякулята, выступившего из набухшей головки.       — Мне нравится чувствовать, как растворяется твоя святость, — в перерыве между низкими стонами сообщил Тиэль.       — Грех слишком сладок, — смакуя чужой вкус, вертящийся на языке, признался Чонгук. — И мне нравится быть грешником.       Эта мысль, что была наконец озвучена, странным образом принесла ему облегчение.       Перестав рисовать витиеватые узоры на чувствительной покрасневшей коже, Чонгук спустился вниз по всей длине. Затем переместился к поджатым яичкам и языком обвёл одну сторону мошонки, затем другую, играясь с контрастом между теплотой своего дыхания и прохладой окружающего воздуха. Зубы неощутимо прикусили тонкую кожу, отчего Тиэль запрокинул голову, а его бёдра раздвинулись ещё шире.       Чонгук опустился на колени и закинул его ноги себе на плечи. Язык с давлением скользнул по упругой коже и коснулся плотно сжатых мышц. Стоило чуть толкнуть его вперёд, Тиэль громко охнул и попытался зажать голову Чонгука в смертельных тисках. Пальцы обхватили крепкие бёдра и, сжав их, чуть подтянули ближе — так, чтобы стол не мешал пылким ласкам.       — За столько веков ещё ни один ангел не решался ласкать меня так. — Напряжённый живот Тиэля подрагивал, а его тугие мышцы пульсировали, отвечая на каждое движение языком.       — Ну, я и не небожитель. — Чонгук оторвался, чтобы смочить пальцы.       — Ты луч… — оборвался на полуслове и громко втянул воздух, стоило двум фалангам протолкнуться внутрь.       — Лучше? — искренне удивился Чонгук.       Его пальцы проникали с лёгкостью, растягивая податливые и гладкие мышцы. Он был уверен — Тиэль помогал ему с помощью своих сил. Не покидая жаркое нутро, Чонгук поднялся на ноги и навис над разморенным и распластавшимся на столе демоном.       — Ты — словно молодой Асмодей, — озаряя комнату золотым светом, горячо зашептал Тиэль. — Твоё место в моих чертогах.       Идея спуститься в Преисподнюю и быть обречённым на вечное ублажение этого красивого демона звучала привлекательно. Хмыкнув своим же мыслям, Чонгук накрыл свободной рукой сочащийся и пульсирующий член Тиэля. Ладонь растёрла выделившуюся смазку, создав идеальное скольжение. Собственный член, окончательно затвердевший вновь, подёргивался от неистового желания погрузиться внутрь и слиться с демоном воедино.       — Ну же, твоё тело жаждет. Не сопротивляйся, Чонгук.       Чонгук притиснулся вплотную — его член касался жадно пульсирующих мышц. Руки крепко зафиксировали разведённые в стороны бёдра Тиэля, чтобы тот не дёрнулся и самолично не насадился на него. С каждой секундой глаза демона возгорались всё сильнее, словно показывали степень его возбуждения и нетерпения.       — Похоже, ты недооценил мою веру, — с усмешкой.       По лицу Тиэля пробежалось неподдельное удивление, но он не успел промолвить и слова — Чонгук перехватил его за запястья и стянул со стола. Спрыгнув на пол, демон прошёл вперёд пару неустойчивых шагов и тут же был развёрнут к стене.       Лицом к иконе Иисуса.       Чонгук заметил мурашки, пробежавшие по смуглой коже, и запечатлел короткий поцелуй между лопаток. Нежно огладил предплечья Тиэля, заставил поднять их и опереться о стену. Заметив, как демон опустил голову, он подцепил его лицо за подбородок и заставил смотреть прямо на Спасителя. Тягучая слюна приземлилась аккурат на член и тут же была растёрта ладонью. Чонгук раздвинул ягодицы Тиэля в стороны и притиснулся вплотную. Начиная миллиметр за миллиметром заполнять его собой, он нагнулся ближе и уверенно прошептал:       — Приготовься читать «Отче наш», пока я буду тебя трахать.       Тиэль застонал и подался назад. Раздался неприличный шлепок двух тел. Кожа о кожу. Это было горячее, чем пламя, и слаще, чем мёд. Чонгук перехватил его за талию и начал размашисто толкаться. В мгновенье внутри стало настолько влажно и горячо, что стало ясно — Тиэль вновь использует свою магию. Слюна, хлюпающая при каждом толчке, обладала необыкновенной влажностью и поддерживала крышесносное скольжение даже во время смертельной страсти. И сейчас Чонгук мечтал стать таким же существом. Он бы наградил себя нечеловеческой выносливостью, потому что перестать вколачиваться в узкое и изящное тело было на грани невозможного.       — Не слышу, — хрипло произнёс Чонгук.       — Шутишь, что ли, — захлёбываясь вздохами, недовольно отозвался Тиэль. — Я не стану…       Чонгук накрыл член демона, бьющийся о пресс при каждом движении, ладонью. Большим пальцем прошёлся по влажной уретре и слегка надавил, замедляясь.       — Это стимулирует меня быть быстрее.       — Гадёныш, — прошипел Тиэль, когда Чонгук не позволил ему самому задать темп. — Отче… наш, Иже еси…       Комнату наполнил низкий смех, слившийся со звуком мокрых шлепков и чтением молитвы в одну безумную песню. Голос Тиэля, постоянно срывающийся на стоны, ласкал слух. Чонгук не знал, что он творит, ведь демон, живущий несколько тысяч лет, мог с лёгкостью убить его, жалкого человека, но так не хотелось лишать себя возможности услышать «Отче наш» из его уст.       Взмокший, задыхающийся от наслаждения и принимающий его в жар своего идеального тела, Тиэль путался в словах, начинал сначала и вновь сбивался. Чонгук не знал, смотрел ли демон на Иисуса в этот момент или его глаза были закрыты, но он был уверен: так молитву ещё никто и никогда не читал.       Основание члена сжала невидимая сила и оттянула сладостный момент оргазма — Тиэль помогал им насладиться этой близостью вдоволь.       — Перестань осторожничать, — сорвался на рычание Тиэль, толкающийся навстречу. — Отпусти наконец себя.       Чонгук подумал: плевать. Уже неважно, услышат ли его монахи, что сейчас наверняка видели такую же извращённую картину, какая происходила у них с Тиэлем наяву. Неважно, поймают ли его, увидев разрушенную статую. И абсолютно не имеет никакого значения то, что Тиэль убьёт его подобно самке богомола — Чонгук растворился в этом грехе. От него не осталось и следа.       Ягодицы поджались, фрикции выходили размашистыми: член выходил почти до конца, а затем вколачивался по самое основание. Мокро, горячо и очень тесно. Плотно прижимающиеся мышцы обволакивали и создавали ощущение неразрывного контакта. Чувствуя, как очередная волна подбирается всё ближе, Чонгук действительно отпустил себя: обнял Тиэля поперёк груди, прижал вплотную и впился зубами в плечо. На коже остался круглый, стремительно покрасневший след, а движения бёдер стали более резкими и ритмичными. Это была не просто похоть, не просто наслаждение — это была настоящая магия, древняя и необузданная.       — Безумие, — захрипел Чонгук, перебивая стоны Тиэля.       Эта мысль вновь проникла в сознание, переплетаясь с каждым пульсирующим движением внутри. Волна, что накрыла его с головой, оглушила, а затем выбросила на берег. Чонгук задыхался и пытался поймать хоть чуточку кислорода, которого так не хватало именно сейчас. Тела дрожали — и его, и Тиэля.              Чонгук сделал шаг вперёд, прижал трепыхающегося демона к стене и продолжил двигать ладонью по его мокрому от смазки члену. Кулак плотно сжимал головку в своём плену, отчего пресс демона крупно содрогался в преддверии оргазма. Прикусив мочку бьющегося в экстазе Тиэля, Чонгук уверенно заявил:       — Даже сам Иисус не удержался бы при виде тебя.       Последний стон отскочил от стен кельи. На пальцах Чонгука ощутилась горячая влага.

* * *

      Тиэль кончил шумно и исступленно. От того, как крепко этот грешный мальчишка держал его в своих руках, внутри всё сжималось, а тело охватила судорога. Сколько веков назад ему было настолько хорошо? Он не мог вспомнить. Сперма выходила толчками, пачкала длинные и изящные пальцы и капала на деревянный пол. По бёдрам тоже текло — ровная белёсая струя бежала вниз по коже, вызывая щекотку. Было липко, слишком влажно и до одури хорошо: то, как властно держал его Чонгук, доводило Тиэля до крайности.       Ему нравилось терять контроль и становиться марионеткой в руках простого человека. Лилит смеялась бы ещё несколько сотен лет, узнав, как он плавился в руках смертного и читал молитву перед иконой Иисуса, лишь бы его трахали быстрее и жёстче.       К моменту, когда Тиэль — пусть и не желая этого — избавил тело от следов бурной близости, Чонгук перебрался на кровать и наблюдал за ним из-под трепещущих ресниц. Молчал. На его рельефном животе ещё оставались застывшие капли воска, а подкачанная широкая грудь мерно вздымалась. Хотелось уместиться рядом и прилечь на неё, словно змей. Одна нога Чонгука была согнута и отведена в сторону, однако всё самое прелестное и желанное прикрывала тонкая простыня. Неужели этот дьякон не осознавал, насколько красив? Да Тиэль был готов заставить падших ангелов нарисовать огромный портрет этого дьякона, чтобы повесить его в своих владениях.       Он ни на секунду не жалел, что потратил последние силы на то, чтобы развязать Чонгуку язык и выпустить наружу истинные мысли и желания. Тиэль задвинул мысли о том, чтобы убить его и обратить в нежить поглубже — не время. У него ещё много дел здесь, на Земле. И пока Тиэль не посеет в мире людском так много хаоса, что им можно будет питаться в Преисподней ещё несколько столетий, он не вернётся. Время в заточении отняло у него слишком много сил: если он спустится в таком состоянии, то кто-нибудь обязательно решит покуситься на его власть.       Тиэль встал напротив небольшого зеркальца возле шкафа. С печалью обвёл взглядом рога, а затем нахмурился — в следующую секунду его рубцы разошлись, и оттуда показались прорезавшиеся крылья. Они медленно, принося сладкую боль, вышли наружу: Тиэль хотел взглянуть на них ещё раз, прежде чем полностью принять человеческий вид.       — Что планируешь делать дальше? — негромко поинтересовался Чонгук.       — Ну, раз последняя моя статуя была разрушена в Корее, — неспешно начал Тиэль, стряхнувший с крыльев кровь, — начну отсюда.       — Что начнёшь?       Тиэль хохотнул и, насмотревшись на свой вид, с досадой начал прятать крылья обратно.       — Как это «что»? — За крыльями уходили и рога, постепенно прячась в тёмных локонах. — Погружать мир в беспорядок, мой дорогой дьякон.       Он ступил прямо в капли собственной крови и подошёл к небольшому шкафу. Раскрыл дверцу и смерил взглядом мирно висящий стихарь. Чёртова молитва заставила его силы возвращаться с ещё более медленной скоростью — сейчас он не мог даже материализовать себе одежду. Тиэль искренне надеялся, что его друзья из Преисподней в лице Лилит и Самаэля были заняты любовными утехами и не видели, как он надевал на себя одежду дьякона.       — У тебя есть уникальная возможность придумать мне корейское имя, раз уж я позаимствую у тебя это. — Тиэль неопределённо оттянул чёрную ткань. — Не помню, когда смертный в последний раз нарекал демона, тебе повезло.       — Попробуй «Тэхён», почти похоже, — задумчиво произнёс Чонгук, ни разу не возразив тому, что его одежду нагло крадут.       — И что оно означает? — Тиэль вскинул бровь. — Надеюсь, не что-то набожное.       — Означает, что все желания сбываются. — Чонгук приподнялся на кровати и подошёл к валяющемуся у шкафа чемодану. — Тебе идёт мой стихарь. Может, попробуешь получить сан?       — Думаешь, ощутивший всю прелесть секса сможет придерживаться целомудрия? — Тэхён ступил ближе и посмотрел Чонгуку в глаза своими, потерявшими магический свет. — Можешь пойти со мной сейчас или остаться здесь и отмаливать свои грехи до конца жизни. Так или иначе встретимся там.       Тэхён смотрел в глаза Чонгука ровно секунду до того, как тот резко притянул его к себе за шею и ворвался юрким языком в податливо раскрытый рот. Он не знал, кому из них повезло больше: Чонгуку, которому дал шанс один из принцев Ада, или Тиэлю, которому попался столь красивый человек, что был подвержен демоническому влиянию.       — Предлагаешь дьякону продать душу? — улыбнулся Чонгук.       — Да, и твоё согласие я получил ещё задолго до этого момента, — облизнулся Тэхён.       Неправильно, конечно, но он уже в красках представил, как утащит этого парня в свои чертоги, обречёт на бессмертие и вечные скитания в Преисподней. Может, это и эгоистично, но в глазах Чонгука танцевали черти с самого рождения — он стал грешником, как только акушер ударил его по заднице, заставив громко закричать. Он бы хорошо вписался в Ад.       — И что же ты будешь делать, если кто-то решит реставрировать скульптуру или воздвигнуть новую?       — Я убью этого человека сразу же, как эта мысль придёт ему в голову, — хищно протянул Тэхён. — Теперь мне ничего не мешает.       Чонгук покачал головой, видимо, решив не думать о жестокой расправе над несчастным скульптором. Вновь затянув Тэхёна в поцелуй, он обдал его губы жарким дыханием.       — Давай сбежим через окно: пусть остальные думают, что я испугался жизни монаха. Дай мне минуту.       — Только скажи — и в твоём распоряжении будет целая вечность, мой дорогой.