По следам луны

— Сука! — громким шипением, когда несдержанно Феликс прикусил кожу шеи, оставляя уродливый след на ней. — Ликс! — Я бы взял тебя, — его голос в ответ на вскрик звучал раскатом грома, пронзал плоть Хвана дрожью, и в этом хотелось захлебнуться. Потому что тело всё помнило и скучало. — Трахнул бы так, чтобы ты ходить нормально не смог! Ты же любишь жёстко когда с тобой. — Корону сними! — зарычал Хёнджин, однако не оттолкнул нависающего Ли, который зашёлся рассыпанием засосов по шее, ключицам, а руками сдавливал рёбра, при том кожу нагую царапал ногтями. — У тебя был кто-нибудь? — на мгновение пелена алкогольная спала со взора Феликса, и он уставился на задыхающегося от чувств и эмоций Хвана. — После меня. Мужчина. Был?       Какой-то истерикой Хёнджин замотал головой в отрицании. И он не врал. Сексом он ни с кем не занимался. Свои пальцы и небольшой вибратор, как и мастурбатор, не считал за хоть что-то важное. Да и из-за нахождения под боком Минхо их он не трогал почти. Не до того было. Однако осознание вероятной близости с Феликсом прямо сейчас начинало разбирать лихорадкой, потому что готов не был Хван. И сам Ли, вероятно, тоже. Его временная трезвость, её ощущение, испарилась, и Феликс снова обрёл неадекватные черты. Не стал дожидаться ответа даже, вновь прильнул к полностью обнажённому телу, изучая, вспоминая скорее, всё руками, губами. И казалось, что отъезжала голова от этого неистового жара, от укусов, от рычания какого-то гортанного, потому что Ли орать хотел от этой вседозволенности, заглушал себя только в уничтожении чужой независимости. Мерещилось странным, что ещё в душе Феликс умудрился сдержаться от более развязных и принуждающих действий, пусть и хватал за волосы, тянул, заставлял Хвана взять его член глубже в рот. А Хёнджин, ведомый, делал всё, как того хотели. Как любили. Обернулся тем «удобным парнем», каким и проживал с Ли долгое время. Сам не мог себе отказать в позабытых переживаниях, жаждал пощекотать своим унижением что-то былое под рёбрами: ему действительно нравилось столь безжалостное обращение. Лишь от Феликса. И редко. Потому что только так взрывались ярчайшие искры перед глазами.       Сгорал нетерпением он и в эти мгновения, когда Феликс расцеловывал его тело в огненных желаниях. Когда руками касался везде, где мог дотянуться, лишь избегал зоны паха, издевался будто. Откуда же в нём это всё было, ответа не находилось. Обезумел, свихнулся, дозволил алкоголю себя захватить, и, наверное, Хёнджин совсем не был против. Он точно не был против. Может, его протрезвевший мозг и раздумывал о том, чтобы всё прервать, только подставлялся телом. Выгибался навстречу, сжимал пальцами одеяло от боли и сменяющей её чувственности, стоило Ли сначала укусить, пока вскрик не вырывался, а потом зализать место нанесённой травмы. И чем дольше подобная игра продолжалась, тем сильнее распалялось всё под рёбрами, пробуждаясь ото сна. Хотелось до скрежета зубов уже перейти к большему, но разумность оставалась где-то на задворках сознания. Никто из них к большему готов не был. Растягивать себя, чистить — очень запарным виделось. Особенно в состоянии таком, когда и ноги нормально не держали. Не только по вине высокого градуса, но и из-за происходящего. Поэтому, собравшись с размазанными по мышцам силами, Хван ухватил Феликса за запястье и опрокинул его на постель на спину. — Худой, — рассмотрев полностью нагое тело, заключил Хёнджин. — Никогда не был таким. Некрасиво.       Ли сказать на фразу ничего не успел, хотя, вероятно, хотел возмутиться. Ему не дал разрешения на слова Хван, склонился ниже торопливо и поцеловал раскрытые, раскрасневшиеся губы, позволяя на языке осесть привкусу зубной пасты. Ласка была осторожная поначалу, словно распробовать вот так, в спокойствии, требовалось всё. А потом снова понеслось под откос каждое желание. Руки Феликса на шее Хвана в неочевидной хватке, дабы углублять касания, контролировать чужие жажды. Причмокивающие звуки, стоны в страстные соприкосновения губ, перемежающиеся с покусыванием, посасыванием. Бессовестно, с какой-то агрессией, Хёнджин проникал мокрым языком в чужой рот, аж зубами сталкивался с зубами: чего добивался такой неистовостью, сам не знал. Ли же продолжал стонать и прижимать к себе ближе, двигал бёдрами, подавался ими вверх, лишь бы оба члена соприкоснулись и потёрлись. Нужно было ощутить хоть что-то, готовое ускорить момент яркости финала, ведь вены уже разрывались пламенем. И этому Хван повёлся, навалился сверху бездумно, выбив тем самым выдох отчаянный из Феликса, и принялся тереться пахом о пах. Моментами чувствовалось всё неприятным, даже болезненным, пытку же эту прекратить возможным не виделось. Кое-как, будучи опьянённым всем происходящим, Хёнджин завалился на бок, а Феликс, к нему буквально прикипевший, последовал этому неожиданному действию, охнув. Широкая ладонь опустилась сначала на член Ли, слабо нажимая и надрачивая, и лишь после мягкого «пожалуйста», Хёнджин неловко сжал оба члена, доводя и себя, и Феликса до пика.       Горячая сперма, смешиваясь, потекла по пальцам, пока тишина ночная разрывалась грубым, судорожным дыханием. Судороги разбирали тело Феликса, и он не переставал сжимать Хвана, впиваться ногтями ему в кожу, причиняя тем самым боль. Настолько его оглушил оргазм от банальных касаний, аж себя потерял во всём этом. Не слышал шипения Хёнджина, его просьб убрать руки, потому что громогласно в ушах стучал пульс и кипела кровь. И только после того, как Хвану чистой рукой удалось погладить его по голове, успокоить, то Ли смолк. Расслабился. Его тело закончило биться в судорогах, и он прильнул к разгорячённому Хёнджину, который неаккуратно пытался нашарить полотенце сырое, дабы убрать весь бардак из подсыхающей спермы. И когда ему это удалось, до слуха дотянулось тихое сопение: Ли отключился. Тёплым одеялом накрыл Хван их обоих и уже дёрнулся обнять Феликса, как застыл на месте. Улёгся на спину и завёл руки за голову, в потолок взгляд направляя. Подушечки пальцев неприятно покалывало, сердце стучало измученно, разъярёнными ударами, горло саднило неприятно: все эти ощущения были знакомыми. Ошибся. Повёлся на собственные желания, не отказал, и даже мысль того, что секса не было, лучше не делала. Теперь думалось, что Феликс воспримет произошедшее шансом новым, надеждой, пока в голове самого Хвана яркими вспышками мелькало одно: «облажался». — Придурок. Боже, какой я придурок, — выдохнул он тихо и дёрнулся, когда на звук среагировал Ли, обняв за талию. — Блять…       То, с каким усердием сонный Ли прижимался доверчиво, сводило с ума. Аж дыхание пришлось задержать, словно с малейшим вдохом эта эфемерность могла разрушиться. Кончено, такое нравилось. Приятным чувствовалось нахождение рядом того, по кому душа страдала. Эта нежность распускалась совершенной, внеземной, запретной, хотя её порой получалось заглушить объятиями с Минхо. Но то скорее было откровенной ложью, чем чем-то другим. И от ярких вспышек позабытой любви физической сейчас жаждалось окончательно тронуться умом, предложить уже утром начать всё сначала. Однако Хёнджин не мог. Этот диссонанс разрывал его, причинял боль, даже казалось, что внутри него сидели двое совершенно разных людей и устраивали споры о том, как лучше и что лучше. А выхода здесь не было. Причиной разрыва стали вещи весомые, обрезанные крылья, отсутствие понимания, потому примириться с этим банальной дрочкой — Хёнджин ещё был в себе. Думал, что следовало оборвать эту слепую греховность ранее, но всё уже было сотворено. Дистанция с Феликсом была выбрана не только из-за внутренней обиды на его действия, но и из-за слабости перед ним. Пока они жили своими разными жизнями, печаль одолевала моментами, однако удавалось быть собой. Находить что-то новое для себя, пробовать ранее непознанное, да и нырнул Хван с головой в один из порочных омутов. Там не было чувств особых, просто спонтанный интерес, к какому привели разговоры. Теперь, правда, возникла неприязнь из-за непонимания чужих мыслей и действий, при этом всё равно раскрывать сердце Феликсу не желалось. К тому же даже Минхо не всё знал. А он, несмотря на интимность с Феликсом, значил для сердца больше. И именно его Хёнджин готов выбирать среди всех людей изо дня в день. Никого другого.       Но тепло, источаемое Ли в мгновения бархата бушующей за окном ночи, будто отбирало возможность на погружение в реальность. Воспоминания вспышками под веками плясали, когда всё было хорошо, когда мир окрашивался в более нежные краски. Пусть они не демонстрировали истины и тех часов, в какие острым лезвием ножа отрезались крылья белые, Хёнджин помнил их. Осознавал себя в этом безрассудстве и просто молился, чтобы утром Феликс сам изъявил требование сделать вид, что ничего не произошло. Если у этих отношений ещё и был шанс, то явно он не должен был начинаться так. Нет. Подобное однозначно привело бы к ещё более нехорошим последствиям. Так ещё и не до отношений было. Вероятно, Хван не отказался бы от такого времяпрепровождения, расстанься он с Ли на нормальной ноте, без всяких раздражающих нюансов. Но видел мысль о таком невыносимо низкой. Хотел и чувствовал правильным снова отдалиться. Он обязан был сейчас сосредоточиться только на Минхо и предстоящей дате. Поэтому всё грузом на сердце и легло, сдавливая его до кровавых слёз. Слишком тяжело. И оно собиралось обернуться чем-то затяжным и болезненным, пока Хёнджин размышлял над тем, что смысла не имело. Жаждал жить для себя, уже сделал этот выбор, так нечего теперь стремиться обратно в ад, где не понимали — пришёл к такому выводу. А потом ударило под дых принятие всего ушедшего вечера. Его, переменившийся вновь к самому нестабильному своему состоянию, Минхо организовал сам себе «вечеринку-прощание» со своей мечтой. Ведь он мечтал быть мужем. Очень хотел иметь настоящую семью. А строить всё желал с Бан Чаном. Теперь ничего не осталось.       Насколько же отчаявшимся он был, что решился на такое? Представлять не хотелось. Как и чувств ощутить чужих боязливой трусостью оборачивалось. Пусть Ли и сказал о поставленной точке, она озвучилась только сейчас, пока Бан Чана не находилось поблизости. Конечно, Хёнджин понимал, что так просто всё не закончится. Минхо всегда оставался со странностями, а уж его нездоровую тягу к Чану невозможно уничтожить было простыми словами. Разыгрывать какие-либо сценарии в голове чудилось постыдным, потому что предугадать всё равно не вышло бы. Ясным являлось одно: быть какому-то безумию. Потому что как Ли, так и Бан не собирался расставаться с бесполезными отношениями, по крайней мере со слов Чанбина оно оборачивалось именно таковым. За что он держался, даже после пересказа от Со, не понималось. Да и углубляться сил не оставалось. Для себя Хёнджин решил уже давно, как же поступить ему. Он без каких-либо сомнений и угрызений совести готовился встать на сторону Минхо при любом исходе. Или же отвёл бы его туда, где, вероятно, лживо, но ему должно было быть лучше. Каким бы Бан Чан уебаном ни был, для Минхо он представлял собой целый мир очень долгие годы. То, что всё подлым образом переменилось после ужасного события, не разорвало связь сердец обоих, всего лишь погрузило во мрак и теснее сплело, дабы ранить. И если отношениям не суждено было оставаться такими, какими они являлись когда-то, то решать их судьбу — обязанность только Ли и Бана. Самому Хвану тоже было больно представить разрыв спустя десять лет, однако предрешённым обернулся исход всего ещё несколько лет назад. Просто принять его никто не хотел, и оттягивали момент наступления тотального краха привычной жизни. И под эти мысли Хёнджин задремал, пока его продолжали обнимать и согревать, даже если на глазах застыли слёзы непрошенные.       Казалось, все эти терзания и переживания передались и Минхо, замершему возле входной двери. Он трусился от холода, потому что провёл на морозе достаточное количество времени, дабы успеть взвесить все «за» и «против», скурив при этом половину пачки сигарет. Нашёл повод спонтанного визита, перебрав с сотни вариантов извинений за свою очередную пропажу. Оставался неуверенным в себе за такое действие, однако всё же постучался. Данную привычку в себе осознать не выходило, словно всегда оставалась возможность сбежать, только бежать не хотелось. Тяга несомненно пугала, потому что не видно было её причин, но так хотелось окунуться в мгновения какого-то отдалённого от реальности злой спокойствия, что раз за разом Минхо поддавался. Прямо как сейчас. Придумал, приехал, застыл, испугался, продолжал же ждать ответа. То, насколько сильно в нём не отыскивалось понимание происходящего, выгрызало дыры в душе и сердце. Огромные, уродливые. Просто жила вера, что эта щепотка счастья должна была быть и у него. Иного не существовало: какой-то отдушины не обреталось. Раньше ею были танцы, потом клиника. А теперь одна сплошная пустота. И в ней появилось ярчайшее солнце, такое горячее, аж не жалко было и крылья свои тонкие опалить, потому что тепло, потому что нравилось жжение, потому что под рёбрами становилось легко, будто сердце переставало иметь вес. Об этом мечталось поговорить, обсудить с Хёнджином и услышать какой-то совет. Может, не совсем дельный, но лишь бы услышать. Только эти дни выдались такими, что всё вокруг перестало быть важным. Даже собственные чувства, ещё имеющие под собой нечто светлое и трогательное. Лишь сейчас они вновь приобретали краски жизни, хотя тоска и горечь от осознания ушедшего вечера никуда не исчезали.       Щёлкнул же замок неожиданно вовремя, когда Минхо решился постучать снова. Неаккуратно, рывком неровным, дверь распахнулась, и из-за неё выглянул Джей растрёпанный, испуганный спонтанным появлением гостя незваного. Ли тотчас прикусил язык при виде не очень довольного лица. Переменилось всё резко, быстро, сообразить и оценить обстановку даже не удалось, когда ноги сами занесли в квартиру, а перед взором с полумраке коридора предстал парень с одним полотенцем на бёдрах. — Хён! — возмутился он сразу и поправил мокрые волосы пятернёй дальше от лица, прежде чем зажёг тусклый свет софитов. — Почему не сказал, что заедешь? — Прости, я…       Дар речи предательски быстро пропал, пока взгляд оставался прикованным к обнажённому торсу. Татуировки. Чёрные, грубые, заметные. Вживую Ли никогда подобного не видел на чьём-то теле, да ещё и столь близко, потому и не мог перестать пялиться. Мышцы тела были напряжены, пресс ярко очерчивался при судорожном, частом дыхании, а на шее и у самого низа живота взбухли вены, что, отчего-то, привлекало внимание. Сильные руки то впивались в ткань полотенца, то как-то нервно притрагивались к нагой коже, скользя, утирая капли остывшей воды, медленно текущие с волос — эта простота и незамысловатость действий оборачивались красивым искусством. Застывший перед глазами парень впервые выглядел мужественно, а не привычно мило. Времени на себя и своё тело он определённо не жалел, что заставляло завидовать: Минхо сразу сравнивал с собственной ущербностью и готов был завыть. Начинало мерещиться, какие люди вокруг него собрались. Способные выкраивать свободные мгновения на саморазвитие и самосоздание, пока он мог лишь страдать и убиваться от тщетности бытия. И уже даже нос защипало, думалось, пустить слезу — неплохая идея, но его просто перебили в желаниях. Джей не дал озвучить причину появления, а пригласил на кухню, сам же отправился переодеваться, чтобы явить себя полностью облачённым в тёмные одежды, скрывающие трудом добытую красоту. — Ты напугал меня, когда попросил время на тишину, — первое, с чем вошёл Джей в комнату. — А теперь просто появился… Мне тревожно.       Как-то неуклюже, перед этим осмотрев Минхо с головы до ног, он уселся рядом с ним, предварительно пододвинув стул ближе, и взял его руки в свои. В голосе не было упрёка, скорее острое волнение и непонимание, какое царило и во взгляде круглых глаз, спрятанных за тонкой оправой небольших очков. Жар непоколебимый кинулся пронзать всего Ли от малейшего соприкосновения ладоней, и после мороза его поистине остервенело начинало знобить, аж зубы застучали. — Ты весь продрог! — громко, звонко. — Лино-хён! Надо согреться! — Я пришёл попросить у тебя немного лотоса, — диаметрально противоположным тоном отозвался Ли. — Очень плохо сплю в последнее время. И эта ночь… Хотелось бы выспаться, поэтому я здесь, — изумление на очаровательном и покрасневшем лице считывалось хорошо. Только Минхо не врал о просьбе. После того, как он перешагнул порог собственной квартиры, окутавшей его в один миг непроглядным мраком, понял: без помощи со стороны ночь ему не провести в родных стенах. Точнее в стенах, которые вновь напоминали золотую клетку. Просто жаждалось уткнуться в подушку Чана и утонуть в приятном прошлом хотя бы в этот бархат темноты. Как прощание. — Мне очень нужно. — Прости, но дать тебе лотос я не могу, — поднимаясь с места, чтобы утянуть Минхо в сторону ванной, ответил опешивший Джей. — Почему? — искренне. Минхо просто мечтал поспать так, как ему удавалось когда-то. И да, пусть это было поводом для встречи, однако важным ощущалось заполучить магическое средство. — Потому что ты можешь себе навредить. Не уверен, что ты знаешь как заваривать такой чай. — Не знаю, но… — Иди, прими горячий душ, Минхо-я, — перебил Джей.       Слабо, с бережностью неожиданной, он отпустил руки Ли и провёл раскрытыми ладонями по его плечам, оглаживая холодную ткань пиджака. Не очень охотно всё же отошёл и отправился к шкафу, параллельно зажигая верхний свет спальни, чтобы не продолжать утопать в свечении нескольких торшеров: думал, что создавал уют, но так больше не казалось. Залюбленный полумрак пугал. Из шкафа, по прошествии растягивающихся в вечности минут, Джей вытянул какую-то светлую безразмерную кофту с огромными рукавами и серые шорты на завязках. При этом плечами смущённо пожал, осведомляя об отсутствии иных вещей, потому что большая часть требовала стирки, а он добраться не мог до них. Взволнованно он положил одежду на постель неустланную и оставил рядом полотенце, да и свои тапочки за границей ковра поставил, лишь бы Ли после душа утеплился и в ногах. — Это уместно? — дрожа, как хрупкий лист на штормовом ветре, спросил глупостью Минхо, замерев ногами на мягком ковре возле самой двери в ванную. Его короткие носки пропускали через свою тонкую ткань мохер, отчего ощущалось тепло и полов. — Я угощу тебя лотосом, — заверением, — если ты расскажешь, почему в таком виде. И… — И? — повторил эхом. — И останешься на ночь?       Тут же, без промедлений, Минхо смолк в растерянности. Конечно, все действия Джея и вели к этому. Да и если выпить чай с определённым настроем на сон, то за руль в ближайшие часы сесть не получилось бы. Отчего-то всё равно кровь закипела в венах. В душе зарождалось ощущение полнейшей неправильности всего, хотя ничего плохого никто не делал. Так почему? Вместо вывода какого-либо, поддавшись давлению озноба и неприятного покалывания стоп, ведь его лакированные туфли не предназначались для такой погоды, в какую он отстоял прямо на улице идиотом, Ли признательно и согласно кивнул. Поднял свои руки к пуговицам, дабы обнажиться, несмотря на то, что посторонний человек ещё не вышел, а зарделся сильнее. Однако запястья замёрзли так, что пальцы перестали слушаться. Подушечки ледяные скользили по пуговицам, а подцепить их не получалось. Эмоция тревоги и ощущение вмешательства в чужой комфорт сменились на агрессию. Раздражала невозможность выполнить банальное действие, так ещё и усталость наваливалась на плечи, как и понимание того, что произошло за ушедший день. Каким был этот день. Или должен был стать, будь всё иначе, по-другому, правильно. Хотелось зарыдать. Уже и лотос не требовался. В одночасье существование снова потеряло свой смысл. — Тише! — хаотичные движения рук остановил Джей, опаляя своим пламенем в очередной раз. — Давай помогу. — Прости, — стеклянный взор Минхо поднял на принявшегося расстёгивать массивные пуговицы парня, но тот не посмотрел в ответ. Делал всё осторожно, лишь бы не обнажить кожу, словно чувствовал страх Ли от этого. — Почему ты в такой одежде? И вообще… Выглядишь… — Плохо? — ухмылка уголком губ. — Нет! Ты прекрасен! Всегда, — с придыханием, когда последняя пуговица поддалась на манипуляцию, а бледная кожа груди всё же слегка обнажилась. — Расстроенный? Или потерянный. Не знаю, как описать.       Несколько секунд оба просто смотрели друг другу в глаза, пока Минхо тупо стоял, распрямившись, а Джей не выпускал низ пиджака из своих пальцев. Теребил плотную ткань и пялился на лицо Ли, подмечая замазанные тональным кремом травмы, отчего искривил губы в досаде. Будто по какому-то внутреннему зову он поднёс одну из рук к замазанной коже и провёл по ссадине спрятанной плохо большим пальцем, уничтожая маскировку. И от такого не особо сильного воздействия Минхо прошипел. То ли от боли, то ли от неожиданности, сам не понял. Тепло руки, опустившейся после содеянного на впалую щёку, даровало волны спокойствия, отчего и глаза прикрылись. Поверить в то, что в одном человеке заключалось что-то настолько необычное, способное утешить и успокоить, не удавалось. Те разрывающие сердце чувства готовились свести с ума, потому что ранее подобное не проживалось, не ощущалось. Никогда и ни с кем Минхо не чувствовал себя таким открытым. Ему не хотелось откинуть руки чужие, вероятно, думалось, что и объятия сейчас не показались бы лишними. И, конечно, такое пугало. Но и нравилось одновременно. — Я был на похоронах, — разомкнув потяжелевшие веки, ответил Ли. — Что?! — Джей дёрнулся и сделал шаг назад. Испугался. — Минхо-я… — О, нет, не переживай, — ухмылка тоскливая. — Я похоронил свои надежды на счастливое будущее, так что, — он пожал плечами. — Ты прав, я хочу в душ.       Ли отвернулся, чем оборвал возможность что-то ответить на услышанное. Понимание оставалось: человек стоял позади и смотрел в его спину, но это не помешало начать раздеваться. Грубая ткань пиджака потекла по плечам, обнажая взору Джея красивые мышцы и заметные синяки, оставленные в моменте драки, про которую зналось без особых подробностей. Острым слухом Минхо уловил тяжёлый выдох и суетливые шаги из комнаты, когда руки опустились на пояс брюк, и неуклюже расстегнулись пуговица с молнией. А уже под струями горячей воды перестало иметь значение и это. Тело разогревалось и постепенно эфемерная жизнь наполняла его. Нельзя было сказать, что мысли приобрели хоть какую-то осязаемую форму, только на кухню Минхо вошёл более осмысленным, чем минутами ранее.       Безразмерная кофта была очень мягкой и тёплой, отчего казалось, что она обнимала, да и рукава позволяли в себе спрятать кисти рук. А вот выделенные шорты едва ли дотягивались до колен, однако это совсем не было тем, что беспокоило. Мечталось поскорее уснуть, ведь рассудок издевался, заверяя, насколько же Ли являлся плохим партнёром, раз его человек просто оставил его, отказался от него и не вышел на связь в тот день, который когда-то собирался связать два сердца навсегда. И, если честно, к этой мысли он пришёл только что, будто дотянулся до принятия сломанной линии судьбы. Сегодня он мог стать мужем того, кто спасал его так долго. Кто раскрыл его, помог стать тем, кем он жил все эти годы. Кто не бросил в самый страшный момент уже новой жизни. Сегодня должен был начаться иной судьбоносный поворот. Но определённо Ли не имел прав злиться. Как и Бан Чан, он сам не стремился к этому, просто, вспоминая, лелеял представление о браке и новом начале — может, они оба виноваты в том, что вышло всё так? С себя ответственности Минхо не снимал, ведь знал, как под маской лжи скрывал страх о том, что всё уже не имело значения. Тогда, когда в руках расположился окончательно сломанный механизм, он уже внимал сути: ни ему, ни Чану ничего не надо, кроме как мнимой стабильности. Потому что привычка. Однако позвонить и сказать хотя бы несколько слов тому, к кому в любви клялся, можно было. — Ох, — раздалось звучно, когда Джей смог увидеть чистое лицо Ли. — Но, скажи, выглядит лучше, чем в прошлый раз! — попытка в улыбку. — Нужно обработать.       Не пытаясь откреститься от заботы, Минхо просто кивнул опять и послушно уселся на стул, обращая своё рассеянное внимание на подготовленную кружку и кипящий чайник. Без каких-либо слов он позволил поухаживать за собой в очередной раз, а сразу по окончании уходовых процедур принял из подрагивающих рук тот самый напиток, о котором мечтал. Искренне, со всей пытливостью, он пытался запомнить, что и как делал Джей, прежде чем чай стал чаем, однако в голове осталось по итогу пусто. Всецело Ли просто доверился парню, смотрящему преданно с какой-то неоговорённой нежностью, и принялся заливать в себя горячую жидкость с неким остервенением. Даже выключил на телефоне звук, чтобы полностью отдаться эффекту голубого лотоса. Предварительно самым близким он написал, что сам выйдет на связь наступающим днём, и ещё раз с неимоверной печалью открыл переписку с Чаном. По-прежнему его там ждала одна лишь пустота и тишина. Как и от Со Чанбина. Никакой обиды не жило к обоим парням, лишь непонимание. Вопросы «за что» и «почему» отсеялись сами собой, когда голова пошла кругом от выпитого, а Джей тихо сообщил об увеличенной дозе. Просто потому, что желал забрать всю скорбь с красивого лица и подарить то самое успокоение, за каким Ли и пришёл. Оказался он рядом неожиданно, приобнял, разрешил устроить тяжёлую голову на плече, да поглаживал по спине аккуратно. Шептал расстроенно, как же сильно ему жаль, что почти каждая встреча их несла в себе нечто болезненное, раздирающее душу. Потому что в нём не нуждались, как в ком-то близком: не давали добро притронуться к природе поведения и слёз. Только при этом и о радости говорил, ведь: — Ты со мной, хён. Мне постоянно тебя не хватает. Так хорошо с тобой.       Позволяя на себя опираться, Джей вёл Ли в спальню и шелестел о счастье быть тем местом, куда Минхо не боялся прийти и попросить о помощи. Пусть переживал, что отношения будто развивались по какому-то странному пути, в нём шевелилось тепло от нежности при каждом моменте, когда предоставлялась возможность позаботиться. А Ли это слушал и понимал, что совсем потерялся в чувствах. Его пугало незнание переживаемого. До разума не доходило, почему так яростно, громко и дико сердце стучало. Почему чужой голос слышался таким нужным и важным, а принятие его всего таким вот, приходящим «поспать», вообще существовало. И этому Джей только рассмеялся. Помог устроиться в подушках и одеялом накрыл, повторяя произнесённое в прошлую ночь. Насколько важным для него виделось нахождение кого-то рядом в тёмное время суток, пока все переживания и кошмары возвышались над рассудком. И то, что этим человеком являлся именно Ли — сводило с ума. Торопливо, скороговоркой, Джей говорил о схожих, только о своих чувствах. О тяге, о желании коснуться, касаться, поговорить, пообщаться. Твердил о расстройстве, когда пришлось улететь в Японию и разрушить вечернюю кофейную традицию. Не менял он своего мнения и о жаждах познать больше, глубже, чтобы иметь возможность поддерживать словами, советами, если на такое будет способен. При этом заверял, что готов ждать столько, сколько потребуется, ведь терять единственного близкого человека не собирался. — Ханни, — абсолютно мягко, просто, чтобы распробовать это имя, позвал Минхо, окунаясь в бессвязность своего мира. И этого хватило, чтобы Джей придвинулся ближе, продолжил говорить.       Признавался и просил прощения за то, как поступил в прошлое прощание. Клялся в неосознанности, будто его что-то подтолкнуло совершить касание такое открытое, а Минхо просто слушал и смотрел в покрасневшее лицо. Он-то в суматохе своих страданий уже и думать забыл о случившемся, теперь же дошло. Не струсил. Не устроил сцену, как мог с Хёнджином сделать, а просто принял. Вероятно, даже ощутил мягкость неизведанную, хотя поцелуев в его жизни было не мало. Его грызла совесть за то, как он поступал с Джеем: приползал к нему только в худшие моменты свои, хотя иных вроде как и вообще не существовало. Те вечера, где они просто в тишине пили кофе и наслаждались обществом друг друга, были такими короткими и быстротечными, потому разговорами о глубоком никто их не портил. Время же шагало вперёд. Со дня встречи и первой странной ночи, где произошло слишком много всего, утекли месяцы. И ничего не поменялось. Поплывшим мозгом Минхо думал о том, что это делалось неосознанно, как раз ради того, чтобы существовало место, куда можно было прийти и спрятаться от всего мира. Ведь ни с кем Ли не ощущал такого спокойствия, как здесь, со смущённым парнем. Да и не умел он выстраивать знакомства, отношения: все его близкие нашлись очень давно. И по сей день они шли рука об руку. А тут существо новое, странноватое и невозможно талантливое. Дышащее нечеловеческим жаром, юным запалом и кучей идей. И вроде, вот, Минхо дотянулся до того, дабы раскрыть своё сердце, но лотос оказался сильнее. Довлел над ним, над его сознанием, погружая в долгожданный сон. Пока Джей оставался рядом и осторожно гладил по волосам, тихо-тихо что-то напевая. Опять.       А потом всё резко переменилось, и привыкнуть к этому нельзя было. Когда, издеваясь, сознание начало то ли воспроизводить произошедшее, то ли играться с желаниями внутренними. Отрицать жажду оказаться любимым и приласканным чудилось порочным, аж до кошмаров всё воспалялось. Минхо помнил, как только глаза по утру распахнул, как ему снилось самое страшное, что могло присниться когда-то, не основываясь на его реальности. После поцелуев и касаний горячий рук Бан Чана, после нежного секса, где его привычно взяли у зеркала в их общей спальне, Чан слетел с катушек. Он кусался, пускал кровь, отдирал зубами плоть и смеялся с попыток Ли кричать — голоса не было. Засохшие дорожки слёз на веках подтверждали: кошмар цвёл яркостью и обернулся таким, от которого пробудиться не выходило. Однако низкий тембр, звучащий фоном в кровавом ужасе, звал, молил проснуться, жаль, что не вытянул в реальность. Припомнить, сколько пришлось мучиться и, возможно, стонать в агонии, ведь мерещилось всё настоящим, болезненным, не получилось. Зато вышло иное.       Чужие руки на его теле. Прямо под кофтой. Горячие, готовые оставить ожоги на коже. Он помнил то, как его ласкали, слишком отчётливо: или же эффект лотоса? А ещё поцелуи, сквозь которые молили успокоиться. Его точно целовали. И делали это пугливо, неуверенно, неумело что ли. В совокупности с этой лаской непрошеной и касаниями к обнажённой груди — всё сводило с ума. Потому что загоралось возбуждение подлое. Проснуться со стояком в чужой обители, пожалуй, последнее, о чём мечталось. При этом и то, что всё было в реальности, доказать не виделось возможным. Стоило подорваться на мокрой от пота постели в кошмарном ужасе от осознания всего, взор упал на подушку-кресло, где мирно, укрывшись зелёном пледом с белыми мишками, спал Джей. Только вот больной рассудок, пусть и срастил всё в воображение отравленное, отпускать просто так не собирался. Минхо так сильно требовалась пресловутая близость, что аж кошмар приснившийся на второй план отошёл. За всё переживаемое и на плечи упавшее Ли успел уже позабыть, как ему нравилась интимность и медленный секс, организм же напомнить решил. А закрываться в ванной чужой квартиры, притрагиваться к себе, зная, что за тонкой стенкой спал приютивший его, как бездомного кота, парень — было поистине невыносимым. Но всё же после долгого душа горячего, от которого кожа превратилось в одно покрасневшее месиво, стало легче. Удалось отдышаться, избавить себя от напряжения скопившегося, успокоиться после хаоса всего разом обрушившегося. Конечно, подобный сумбур и не притягательность собственных действий угнетали, только отпустило и оно.       На несколько мгновений Минхо застыл полуобнажённый в спальне, таращась то на свой костюм, то на выданную одежду, и отдал своё предпочтение комфорту, в этот раз решившись немного задержаться. Часы бесстыдно показывали только десять утра, а телефон разрывался от количества сообщений ото всех, но Минхо выбрал иное: остаться на завтрак. Медленным шагом он приблизился к спящему Джею и улыбнулся уголками губ, потому что парень выглядел вновь невероятно милым: надутые губы и щёки, как у ребёнка. Хотя, наверное, Ли немного с таким подтекстом к нему и относился, ведь образ сильного тела испарился перед глазами. Осторожно, боясь разбудить, Минхо запустил подрагивающие пальцы в тёмные мягкие волосы и пропустил через них парочку прядей спутавшихся. Приласкал, ведь того просило сердце, словно желало ответить за проявленную заботу. Теперь он был уверен, что все его ощущения — фантазия. Отлегло ли от души понимание этого, он не определил, только всё равно отправился на кухню. Пробудился и неожиданный аппетит, отчего думалось о том, что действительно собиралось что-то перемениться. Нужно было верить.       Впервые Минхо захотелось прожить свой день совершенно иначе, чем каждый предыдущий. Душа буквально пела от крошечного, но пойманного ею луча света и надежды. Просто тогда Минхо ещё не знал, насколько сильно судьба собиралась заставить его разругаться с Хван Хёнджином, который уже пытался сожрать себя за то, что сотворил. Когда по утру увидел крупные слёзы на лице, усыпанном бледными веснушками.