По следам луны

      То удовольствие, с которым приходилось готовить из немногочисленных продуктов, мерещилось каким-то запредельным для привычного принятия. За окном и солнце пыталось пробудиться и пробиться сквозь серые тучи, словно действительно всё обнулилось, и можно было вдохнуть полной грудью. Ли почти мурчал себе под нос какую-то мягкую мелодию и даже не дёрнулся, когда чужие руки обвили его талию, а горячее, сонное тело прижалось со спины. Просто шумно выдохнул и сомкнул неплотно веки, отчего ресницы длинные задрожали, потому что ладони горячие и уверенные скользили по торсу ощутимо, задевая чувствительные соски. Конечно, Минхо понимал, что и это ничего не значило, ведь Джей зевал и секундно сжимал его в объятиях грубо, потягивался когда. А после разомлеть успевал, устроившись удобнее, аж руки расслабил, будто задремал, и это повеселило. Уют и комфорт — вот как всё мог описать Минхо. Вероятно, впервые за последнее время получилось окунуться в такое умиротворение, которое давно позабылось. Может, будь чуть больше времени, Ли бы погрузился в прошлое, где он и Чан вместе, ещё на съёмной квартире, готовили себе перекусы. Где цвели безостановочные поцелуи. Где распускались комплименты и планы на жизнь. Где Бан Чан редко, но притрагивался пугливо к телу и брал это самое юное тело в любых уголках, так ещё и с позволения, никак иначе. Однако пересечь границу безумия не вышло, пока прижимался теплый парень, отдающий весь свой неугомонный жар бескорыстно, с трепетом. — Я так рад, что ты не ушёл! — воодушевлённо. — Я впервые утро встречаю с кем-то, а не в одиночестве. — М-м-м, — протянул лениво Минхо. — Так приятно кого-то обнимать, — с придыханием.       Жажду до таких касаний Ли ощущал всем собой, только в эти секунды, пока его тела касались столь открыто, он вновь не переживал ничего пугающего. Была ли причина в даруемом пламени искреннем, или что-то иное погружало в принятие такой тактильности, не осознавалось. Просто оборачивалось всё чем-то потрясающим, непознанным: ещё никогда раньше Минхо такого не проживал. Может, потому, что уже позабыл, как находить людей, с которыми не так и страшно быть собой. Может, потому, что не подпускал к себе никого, ограничиваясь тем, кто уже находился в его пространстве доверия. Однако новым мерещилось другое: позволить Джею прижиматься, или держать за руку он мог его и вне стен дома. Притрагиваться к нагой коже шеи, рук, пальцев — никакого смущения позорного, которое готово было обернуться неистовым ужасом. Достаточно приятное, пусть для себя Минхо найти ответа, почему же так, не мог. Разительно всё отличалось от того, что было изучено, известно. Он вновь и вновь сравнивал с Хёнджином пережитое — иное, совершенно другое. Не так стучало сердце, не так кололо подушечки пальцев. Думал о Бан Чане тоже, возвращаясь мысленно в далёкие дни студенчества, и, к сожалению, не видел сходств. Да, ему всегда важно было оказываться в объятиях Чана, когда они оставались один на один. Ему требовалась ласка и забота. Только вот во внешний мир Минхо выбирался с маской «хорошего друга» для Чана, не позволяя сторонним или малознакомым людям узнать о них, как о любовниках, партнёрах. Даже Бану, кто знал тело Минхо наизусть, кто под покровом ночи доставлял судорожное удовольствие, кто сотворял с ним вещи такие, от которых голова шла кругом — нельзя было притрагиваться на людях чуть больше, чем просто по-приятельски. А Джею было разрешено. Как и вещи такие, пожалуй, для Минхо интимные, объятия со спины. Иногда Ли не мог с собой примириться и позволить тому же Чанбину или Феликсу подобные откровения, а тут вот такое. — Почему бы тебе не завести отношения? — вывод из всего Ли сделал один: парень одинок по-прежнему. — Всегда будет кого обнимать.       Минхо забавно потряс плечами, намекая на то, чтобы Джей отошёл, и тот послушно выполнил это. Когда тарелки с яичницей оказались на столе, Ли наконец повернулся к сонному созданию и улыбнулся, голову при этом по-кошачьи склонил, потому что изучал помятость очаровательного лица, половину которого перекрывала толстая оправа очков. Слово «малыш» буквально поселилось на языке, но Минхо его не произнёс, а просто осторожно зевающего парня взял за руку и подвёл к стулу, словно ребёнка. Горячий кофе тоже очутился на столе рядом закусками, и, позабыв о собственном вопросе, Минхо принялся за еду. Появившееся чувство голода его искренне радовало, потому что пища дарила лёгкое удовлетворение, а не являлась пластиком безвкусным. Урчать хотелось от того, как было хорошо изнутри. — С кем заводить отношения? — неожиданно заговорил Джей, поглотив половину порции горячей еды. — Я дом не покидаю обычно, лишь теперь начинаю приводить режим жизни в порядок, — бубнёж не очень довольный. — Да и не сказать, что я знаю, каково это. Ну, типа, строить отношения. — Ты ещё юный, — улыбнулся Минхо, отчего-то припоминая Хёнджина, когда тот впадал в апатию после очередного расставания. — Надо просто с кем-то познакомиться, и, думаю… Само сложится. Ты очень милый. — Я уже познакомился, — Джей поднял растерянный взгляд. — И этот человек мне нравится, только кажется, что ничего не получится. Поэтому и не вижу смысла действовать. — О-о-о, — протянул Ли, — с чего ты взял это? — Этот человек… Он слишком… Необычный. Внеземной? — пожимание плечами неловкое и отведение взгляда в сторону для Минхо виделось странным. — Как звезда, на которую можно только любоваться. Бывало у тебя такое? — М? — не понял Минхо, а потом вздрогнул из-за разбежавшихся по спине мурашек, припоминая слова Чанбина одной из ночей их откровений. — Не уверен. — Со мной подобное тоже впервые, — вздохнул Джей и расслабился заметно. — Кажется, я человека знаю всю жизнь, но при этом не знаю его совсем. — Хм, попробуй просто признаться, — предложил безмятежно Ли, хотя сам так никогда не поступил бы. И почему-то в его голове зародилась мысль, что парень говорил о Феликсе. Тот действительно даже для него виделся внеземным. Но всё же что-то под рёбрами твердило и о том, что не все, как он, являлись частью запрещённого в их консервативном обществе сообщества. Пусть он сам знавал многих парней, кто шёл на секс с парнями чисто ради интереса. Потому и спросил: — Это девушка настолько красива? — Невероятно, — затуманенный взгляд был поднят на умиротворённое выражение лица Минхо. — Только красота совсем не главное. Всё в этом человеке меня сводит с ума. — Понятно, — Минхо улыбнулся. Когда-то о нём самом точно так говорил Бан Чан. — Не думаю, что я могу как-то комментировать это, но всё же лучше признаться, чем изводиться. — Поразмышляю над твоим советом! — рассмеялся звучно Джей.       Оба вернулись к завтраку под какое-то воцарившееся умиротворение. Минхо соврал бы, если бы сказал, что не испытал нечто приятное от слов собеседника. Ощущалось чем-то милым представление, как у кого-то распускались мягкие чувства к другому человеку. Настолько высокие, аж боязно было поведать о них. Прямо как в любовном романе, и это заставляло улыбаться. Конечно, Минхо знал подобные примеры: Хёнджин и Феликс. Только помнил он и то, чем заканчивалась такого рода красота. Однако видел откровение всё равно потрясающим, потому что его отношения определённо были странными и неправильными по меркам даже него самого. В настоящий момент. Это раньше мир являлся абсолютно другим, где сердце стучало быстро и истерично при виде одного лишь жаждущего взгляда от Чана. Думать же сейчас об этом попросту не желалось. — Слушай, — обратился Ли к Джею, домывающему посуду после вкусного завтрака, — а ты ночью ничего не слышал? — О чём ты? — парень слегка повернулся и потряс руками над раковиной, избавляя себя от обилия воды. — Мне снился кошмар, — почесав подбородок смущённо, ответил Минхо и отвёл взор тёмный к окну, за которым разливалось яркое солнце. — Я себя знаю и обычно могу издавать странные и громкие звуки, потому что редко когда способен вырваться из сна.       Вспомнить то, как его плоть, его всего пожирал Бан Чан, почудилось ужасным. Перед глазами так и стоял момент вонзания острых клыков в вырванное из груди сердце. Жуткое. Мурашки непроизвольно забегали по коже, и пришлось поёжиться из-за гадкого ощущения. Настолько Ли перестал чего-то ждать, верить, аж теперь ему снилось нечто гадкое, пусть и под воздействием лотоса. Никакой нежности и в фантазиях, хотя так мечталось об этом, что уже после кровавых картинок померещились ласковые прикосновения. Всем собой Минхо желал, чтобы его тело огладили, прижали сильными руками, а на ухо нашептали бы нечто трогательное — не секс и всё подобное обернулись важными. Имел же он ничего, только фантомы прошлого и мрак будущего. — Хм-м-м, — Джей лениво потянулся и покачал головой, — нет, ничего. Ты уснул, а я ещё парочку часов просидел за ноутбуком. Когда пришёл в спальню, ты крепко спал.       Ни смущения, ни тревоги. Голос не дрогнул, да и лицо ничего не выражало. Действительно те поцелуи и открытые касания были простым воображением жаждущего разума и тела. Такие вещи раздражали. Нечто внутри просило быть приласканным настолько, аж возбуждением накрывало. Это виделось подлым, мерзким. Потому Ли только выдохнул расстроенно. Принимал себя никчёмным созданием, словно весь его мир схлопнулся до удовлетворения физиологических потребностей. Паскудно на душе становилось от открытия такой истины, лишь взгляд оставался прикованным к о чём-то болтающему Джею. Может, Ли и хотел услышать чужие слова, однако же просто лицезрел шевеление губ и смену эмоций без звука. Всё, что улавливали органы чувств — пожар под рёбрами и шум крови, перебиваемый стуком разъярённого пульса. — Мне, наверное, пора, — после включения в разговор, когда диалог о новом аниме подошёл к концу, произнёс Ли, заметив очередной входящий от Хёнджина, хотя Минхо написал ему, что позвонит позже. — Тебя ждут? — конечно, Джей всё подмечал, а Минхо и не знал, стоило ли ему раскрывать сейчас себя сильнее. В итоге просто кивнул и решил для начала обсудить всё с Хваном, потому что резко вспомнил, что Джея тот обозвал в прошлый раз не самым приятным словом. За поцелуй с Феликсом. Всё чудилось ещё более запутанным, чем можно было предположить. — Ясненько. Я как-то запамятовал, что ты работаешь, — в смятении, потому что осознание пришло, — да и жизнь твоя более настоящая, чем моя.       Очень озадаченно парень признался, что погрузился в приятные чувства настолько, что отключился от реальности. Вновь, почесав в волнении нос, произнёс он привычное: «ты мне дорог», чем заставил сердце Ли колотиться бешеной птицей в груди. То, с какой мягкостью Джей воодушевлённо вторил о том, что о таком друге, как Минхо, можно только мечтать, самого Минхо загоняло в тупик. Урывками стали всплывать фрагменты разговора, когда уже лотос подмял сознание под себя, что тоже выводило: Джею приходилось повторяться. А суть была едина. Для сидящего напротив парня Ли буквально ничего не сделал. Промямлил это с презрением к себе же, на что получил достаточно неожиданную поддержку. Его руку, покоящуюся на столе, осторожно взяли в тёплую ладонь, переплетая тут же пальцы. Так всегда делал Хёнджин. Этот жест обернулся чем-то душу утешающим, словно Ли вернулся в лучшее своё время, где был по-настоящему любим. Так ещё и преданным, немного расфокусированным взглядом парень смотрел на него, сняв очки, демонстрируя своё желание в продолжении развития отношений. Очень тихо и спокойно Джей заверил, что всё в порядке, и, наоборот, каждое действие от Минхо делало его счастливым, потому что ранее у него никого не было такого же. Такого необычного. Сослался на Феликса, размазав имя Ёнбок нежной тональностью. И упомянул, что даже с ним, несмотря на то, какие взаимоотношения у них цвели когда-то, подобных чувств пережить не получалось. А сейчас в его тело будто жизнь вдохнули. Каждая новая встреча заставляла хотеть жить и ждать очередного момента общения. — Я буду ждать столько, сколько ты захочешь, — твёрдо, уверенно, снова. — Мне важно, чтобы ты сам рассказал о себе. Позволил войти в твою жизнь.       Пришлось поджать губы, потому что Ли думал о том, что жаждал открыться, однако ему действительно нужно было ехать. Не планировал же изначально оставаться с ночёвкой, отчего в очередной раз разочарованно вздохнул, и его погладили по руке в успокаивающем жесте. Аккуратно Джей поинтересовался, стоило ли обработать раны, постепенно истирающиеся с лица, но Минхо вежливо отказался. Поблагодарил за всё и отправился в спальню, дабы облачиться в свой костюм. В те мгновения он смотрел на чёрные вещи с отвращением и не понимал, как нечто подобное решился вообще надеть на себя. Особенно пиджак на обнажённое, некрасивое тело. Выбора же не было. Даже в зеркало Минхо не заглянул, чтобы оценить свой образ, зато вытянул из кармана брюк маску медицинскую, прячась тут же за ней. Застелил постель после себя и сложил стопкой выделенную пижаму, осторожно пальцами разглаживая её. Ему потребовались минуты, чтобы отключить свои чувства и выйти за дверь, где ждал Джей, без интереса рассматривающий что-то на невысоком комоде. Мимо него Ли проплыл тихонько и принялся обуваться в потрескавшиеся туфли: не выдержали мороза небольшого. — Знаю, что уже обещал, — нервно оправив пиджак, произнёс Минхо, — но я постараюсь уладить дела и приглашу тебя куда-нибудь. Хочешь? — Конечно! — Джей улыбнулся. — Но если ты запланируешь разговор по душам, то, полагаю, лучше это делать в таком месте, как квартира. — Возможно, — фыркнул Ли в ответ, потому что парень был прав. — Я подумаю на досуге. — Всегда на связи, — медленно, под сопровождение взора потемневших глаз, Джей подошёл ближе. Поправил лацканы пиджака и осторожно пригладил их раскрытыми ладонями: Минхо сдерживался, чтобы не простонать, ибо чувствительная грудь оказалась очень чувствительной. — Буду ждать звонка, хённим. — Как официально, — глаза превратились в полумесяцы, показывая парню то, что Ли улыбался там, под маской. — Пока! Наберу.       Как только рука опустился на ручку, отчего неожиданно накрыло ощущение «дежавю», голос позвал, останавливая от дальнейших действий. В смятении Минхо обернулся, чувствовал, как удары сердца уже отражались в глотке — страх. Волнение перед возможным повторением прошлой ситуации. Но ничего такого не происходило. Джей прицельно смотрел в него, будто в душу, и смущённо перебирал пальцы. Решался, сказать что-то или промолчать. — Что такое? — Хочу попросить, — веки сомкнулись, а рот оставался приоткрытым для продолжения фразы. Прозвучала же тишина. — Слушаю, — переживания выходили на какой-то новый уровень. — Назови меня так, как назвал ночью, — поджав губы, парень сосредоточился на ответе, выжидая. — Пожалуйста. — А? — Лино-хён, — расстроенно, звонко, плаксиво. — Не помнишь?       Секунда сменялась секундой. Эмоции на лице Джея исчезали, обретая серые цвета, прежде чем Минхо взял на себя ответственность за собственную голову. Всё он помнил, пусть и смутно. Понимал, чего от него ждали, только почему-то в данный миг усмотрел в подобном нечто интимное. Потому что так и не узнал, откуда же это имя пошло. Не спросил вновь про настоящее имя. Он вообще не осознавал, почему вёл эти отношения таким путём. Терялся из-за подобных мыслей потому. При этом не ощущал ничего неправильного, словно такой медленный темп позволял ему окрепнуть и привыкнуть к разнообразным моментам. Предполагал, конечно, что его никто бы не понял, расскажи он, однако вроде Джей оставался спокойным и действительно не торопил — что нравилось. — Ханни, — мягко, тихо. — Ханни.       Хватило одного лишь скомканного мгновения, дабы очаровательное лицо просияло счастьем, а Ли не мог отвести взгляда от яркой родинки на смуглой коже щеки. Лишь спустя затянувшиеся минуты Минхо удосужился переключиться на широкую улыбку, что так охотно напоминала сердечко. Невероятно красиво. — Спасибо, Минхо-хён, — поблагодарил Джей и подошёл вплотную, чем напугал дёрнувшегося Ли. — Из твоих уст, — шёпотом, — моё имя звучит так, — жар выдоха обдал обнажённую кожу шеи и ключиц, — вдохновляюще.       Когда его рука потянулась вперёд, Минхо задержал дыхание, испугавшись. Но тонкие пальцы всего лишь заправили прядь пушащихся волос за ухо и пригладили их нежностью, отношение заботой как к ребёнку. Ладонь притронулась к плечам, стряхивая какой-то мелкий мусор с пиджака, и тёплый голос произнёс шелестящее «до встречи». На это Ли смог только заведённой куклой кивнуть, аж несколько раз. А за дверь он вышел и вовсе на негнущихся ногах, сумел неохотно уловить и смешок подавленный. Неужели настолько забавно всё выглядело со стороны? Ворох мыслей кинулся одолевать беззастенчиво, яростно, пока на каком автомате Ли вёл машину в сторону дома Хёнджина. Изредка он бросал взгляды на валяющийся на пассажирском месте телефон, злясь, потому что звонки не утихали. И это происходило, несмотря на то, что Минхо позвонил всем жаждущим, пообещав связаться позже. Если Донвана Ли понимал, потому что его предупредить он забыл, а этот близкий человек всего лишь хотел поддержать, припомнив дату несостоявшийся свадьбы. То Хёнджин и Феликс, трезвонящие по очереди, выводили. Жило понимание, что что-то произошло, раз столько входящих продолжало литься, и потому автомобиль несся по дороге несдержанно быстро. По голосу Хвана Минхо осознавал одно — тот сожалел о чём-то. Пока Феликс ругался, обвиняя. Снова.       Да, вина была. Шевелиться же под рёбрами начала она только сейчас, когда удалось остаться наедине со своим безумием. Почему-то вчерашним днём Минхо не подумал о том, что собирать обоих парней вместе — идея не очень хорошая. Он углубился в собственные чувства чрезмерно бессовестно, а они молили его о том, чтобы оказаться рядом с близкими для утешения, высасывания у них жара. А из самых близких остались только Ли и Хван, кто знал всё. Понадеяться пришлось на их благоразумие: расстаться расстались, все моменты вроде разрешили, да и из разговора с Феликсом Минхо сделал вывод, что нормальные отношения у этих двоих сохранились. Подло, вероятно, он поступил, что без предупреждения собрал всех вместе. Однако припоминал Ли и то, как спокойно протекал вечер. Его чувствительность не сигнализировала ни о чём плохом, и подобное позволяло размеренно дышать и стараться быть собой. Своим нутром Минхо внимал умиротворению и лёгкой тоске, зародившейся в сердцах парней от принятия причин такого времяпрепровождения. Феликс и Хёнджин общались и между собой, не только с ним, смеялись в моментах, совсем не делали вид острого разлада, что сводило с ума. В хорошем смысле. В те мгновения Минхо был живым и радостным, хотя приятные ощущения отдавались эфемерностью и недосягаемостью. Благодаря всему происходящему ему удалось утихомирить и остатки погасшей истерики, разыгравшейся при осознании истины — его не выбрали. Бан Чан оставил его, бросил, провёл невидимую черту. Отчего сердце в клочья разрывалось, исправить же ничего было нельзя.       И, конечно, Ли не думал о том, что произойдёт по возвращении Чана. Какая-то безмозглая его часть твердила о продолжении греховности игры в притяни-оттолкни. А тело и душа устали. Единственным плюсом во всём развернувшемся было простое: Минхо не вспоминал несколько дней о годовщине, потому что изводился другими вопросами, более насущными. В какой-то момент он уже принял решение съехать, да найти не мог подходящего жилья. И его совсем не пугал гнев Хёнджина, готового несомненно вцепиться в плоть, лишь бы не отпустить. До такой степени себя Ли накрутил, что хотел простой тишины. В нём уже поселилось семя желания научиться жить в полном одиночестве. Ведь то, что отношения, которые Минхо жаждал сохранить, грозились разрушиться вот-вот, сомнений не оставалось. Иного исхода банально не было видно. Принять такое не получалось, естественно, однако выбора не оставляли. Большую часть времени Ли уже мог оставаться с собой, а вот избавиться от желания быть нужным, любимым — не получалось. Бан Чан слишком много значил для него, для его сердца и для его души. Поэтому занырнуть дальше нескольких дней паузы или расставания, грозящихся перерасти в полное прощание, не вышло. Было боязно и не хотелось. А теперь размышления об этом оборвалось состоянием близких, обоснования которому пока не отыскивалось. — О, явился! — хлюпнув звучно носом, выкрикнул заплаканный Хёнджин. — Что случилось? — встревоженный видом Хвана, спросил Ли и стянул маску со своего лица. — Нет, давай начнём с другого! — бутылка соджу, открытая среди белого дня, была отставлена. — С чего? — Минхо отвечал мягко, подкрадываясь ближе к запьяневшему или ещё не протрезвевшему другу. — Где ты шлялся?! — подорвавшись на ноги, заорал Хван. — Я…       То, насколько от столь резкого и неожиданного вопроса Ли замялся, поразило его самого. Он помнил, где обязан был ночевать, а по факту находился в совершенно другом месте. Но не мог же Хёнджин догадаться об этом? Или же что-то прозвучавшему вопросу поспособствовало? И потому Минхо просто смолк. Дожидался, пока неровным шагом Хван бы достиг его и схватил за ткань пиджака, встряхнув грубо. Когда это произошло, дыхание моментально спёрло, потому что впервые удалось ощутить лёд. От любимого, глупого, самого доброго Хёнджина исходила ненависть. Ненависть к нему. Из-за чего это уродливое осознание заставило цвести иной вывод — лишь его вина. Холод от Бан Чана тоже его вина. Всё распускающееся — его вина. — Хён? — позвал Хёнджин, хватку ослабив. — Почему ты плачешь?       Этого Ли не удосужился заметить, но слёзы медленно, рваными дорожками текли из его глаз, пока сам он концентрировал внимание на Хване. Тело принялось разбираться дрожью, пока губы шевелились в беззвучном «холодно». Хватило одного лишь мгновения, дабы Хёнджин переменился в настроении, только вот лёд не пропал. Конечно, он выпустил из своей хватки дрожащее тело, отшатнулся и обнял самого себя в отрешении. И тогда для Минхо всё стало ясным. Когда потоком неостановимым полились сожаления.       То, что сердце и душа Ли принимали на себя ошибки Хвана — оборачивались ужасным в первую очередь для него самого. Слышать про навязанную близость Хёнджина и Феликса являлось совсем не тем, чему думалось поддаваться. А в её цветении клеймили именно его, хотя напрямую упрёков пока не произносили. Теперь зато становилось логичным и понятным, откуда появились обвинения со стороны Феликса. Двое взрослых людей в своей тяге друг к другу перешагнули невидимую грань и нашли того, кто в этом виноват. Кто позволил стереть проведённую ранее линию дозволенностей. А бездумный Минхо просто это принимал. Он же их позвал, понадеявшись на лучший исход. Так сильно жаждал окунуться в привычное спокойствие, где не находилось места для пустых распрей. Это он, никто иной, их оставил наедине. Подтолкнул к тому, дабы двое оказались в замкнутом пространстве тет-а-тет. Только благодаря ему всё произошло. Потому он и не смел отражать нападки Хвана, который не мог совладать со своими эмоциями. И лишь тогда, когда он выговорился, картина обрела чёткие очертания. Слепая страсть почти подвела к неминуемому, она же, играясь, ничего из воспоминаний на утро не стёрла. Чувства продолжали жить по сей день. Потому уже с рассветом Феликс обвинил Хвана в том, что тот воспользовался его телом, совершил принуждение, пусть оно не было истиной. И в какой-то момент сам Хёнджин в это уверовал, принял к сердцу вину Минхо, кто знал о чувствах и не предотвратил проступок столь уродливый.       Злость, негодование, раздражение на всю ситуацию вылилось ушатом дерьма на Минхо, и это Хёнджин осознал лишь тогда, когда увидел крупные слёзы близкого человека. Ему потребовались минуты, дабы принять свою ошибку личной. Пока все эти затяжные мгновения Ли старался успокоиться самостоятельно. Никак он не ожидал такого крика, громом восставшего. Не желал видеть гнев и ненависть в свою сторону от Хвана. И не хотел принимать правдой, что произошедшее случилось из-за него. Ему стоило закрыть свой рот и остаться наедине со своим тупым горем, в каком он был сам повинен, а не устраивать посиделки в дорогом ресторане, только бы забыться. Проживаемое Ли ощутил и Хёнджин, когда резко тихий плач обернулся рыданиями. Себя Минхо изо всех сил пытался заглушить и накрывал губы дрожащими руками. Исключительно в тот миг, стоило дрожащему Ли закрыть глаза и задышать отвратительно судорожно и громко, Хван опустился на колени перед ним, вцепившись в штанины брюк. Молить о прощении кинулся, и пусть тепло вновь возвысилось над холодом, Минхо, собранный по кускам из всего в голове соединённого, не реагировал. Банально не мог поверить, что причина всех бед, как собственных, так и других людей — он сам.       Вероятно, будь в нём больше сил и спокойствия, если бы не одолевал страх перед будущим и перед годовщиной, о которой пришлось вспомнить при вспышке осознания возможной ненависти Чана к нему, сейчас он бы наорал в ответ и отбился бы. Отстоял бы своё имя. А теперь он начинал чувствовать себя лишним во всём, изуродованным событиями детства и юношества настолько, что его уже нельзя было спасти. И своим существованием он причинял каждому, кто его хотя бы немного любил, боль. Если раньше нечто подобное удавалось гнать от себя прочь, то после высказывания всего в лицо от самого близкого — мир перестал иметь смысл, за который всегда приходилось хвататься. Именно из-за этой открытой в себе истины Ли принял и отношение Бан Чана к нему. Человек просто устал терпеть перепады настроения, моменты истерии, слёзы. За это винить Минхо прав не имел. На чужом месте он не был, отчего аж полегчало. Всё встало на свои места. Более не требовалось изводиться догадками о том или ином. Всего-навсего давно уже нужно было перестать притворяться нормальным. Он — сломанная игрушка, которая не могла даже отвечать за свои чувства и эмоции, да и починить её было невозможно. Заорать жаждалось во всю глотку, до саднящего ощущения.       Кое-как Хёнджину удалось в этом хаосе происходящего, так ещё и будучи под небольшим градусом, завести Ли в ванную. Обнажал он его дрожащими руками, в глаза закрытые при этом пристально глядел. Из-под век продолжали течь слёзы, губы поджимались, а сам Минхо даже не думал противостоять чужим действиями. Без малейших просьб вошёл в душевую кабинку, где горячая вода любезно смывала с него тяжесть и озноб. Те переживания, чем-то мягким поселившиеся под рёбрами за завтраком в новом месте, истлели. Всё обрело чёрные тени, разрастающиеся ярче с каждой секундой. И эта тьма собиралась поглотить его. В этот раз окончательно. Холодные лапы сжимались отчаяннее глотку, аж вдохнуть не удавалось, а слёзы продолжали течь по щекам: он всем испортил жизнь. Ему, будучи таким израненным, не стоило подпускать Чана к себе, однако столь пагубно мечталось оказаться любимым в романтическом плане. И вот к чему всё привело. Ему нужно было отпустить Хёнджина, не позволять приближаться, чтобы тот мог спокойно жить свою жизнь: а он диким оборачивался, помышляя о вечной привязанности и спасении. Ему требовалось оборвать связь с родителями, потому что он без конца причинял им боль. Он — проблема, что полностью получилось принять только теперь. Причин жить больше не было. Минхо раздумывал о той ночи, где ему даровали шанс умереть рядом с тайно любимым человеком. Второй шанс после истории из детства. Жалел сейчас, отдаваясь истерии огненной воды, о своей воли к существованию в том далёком прошлом. Всё обернулось чёрным пеплом. — Хён, прости меня, — укутывая нагое тело Ли в ещё одно полотенце, просил Хёнджин.       Вот так, сидя на кровати плечом к плечу, впервые вышло дотянуться до омерзительной тишины. Им всегда даже молчать друг с другом нравилось, но не теперь. Никакие слова Хвана на Ли эффекта не оказывали, пустым взором он смотрел продолжительное время в окно и изредка подёргивал руками, словно в приступах тремора. Прошло порядка получаса, прежде чем Минхо соизволил ожить и взглянуть стеклянным взглядом на оторопевшего Хёнджина, тут же бросившегося вторить о своём идиотизме. Признать ему свою ошибку было тяжело не потому, что она являлась мерзкой, а потому, как он поступил по отношению к любимому созданию. Крик, нецензурная брань, толчки в плечи, обвинения — в чём вина Минхо? В том, что Феликс сам хотел близости? В том, что Хёнджин тоже этого желал и поддался? Подступающей ночью Ли просто надеялся, чтобы оба любимых человека очутиться могли в безопасности и спокойно провели бы ночь, ведь выпили прилично. Это была забота, однако стало так удобно обернуть её же против того, кто даровал столь открытую ласку душевную. Лишь бы обелить самого себя в своих же глазах, не внять омерзению: повёлся на воспоминания. Точнее его тело. Мелочное, гадкое, что не получалось принять.       А шептать о том, как утром Феликс потребовал всё забыть, обвинив парней в сговоре каком-то неясном, хлопнул дверью и ушёл, ранило. Чувства выгрызали дыры, и в моменте Хван действительно поверил, что всё — идея Минхо. Однако же таковым не являлась оно. Взял да наорал на человека, переживающего личный неприятный миг. Вообще не попытался даже посмотреть дальше собственного «я» и опять поддался на манипуляции Феликса, который, скорее всего, попросту испугался преодолённой границы, возведённой собственными руками. — Я такой мудак, хён! — выкрикнул Хван. — Хочу уехать, — в ответ. — А? — Хёнджин торопливо попытался схватить Минхо за руки, а тот уклонился от касания. — Куда?! — Отсюда. От тебя, — первый раз в своей жизнь Ли высказал то, что чувствовал, пусть оно его и убивало. — Не хочу больше быть причиной твоих проблем. — Причина моих проблем — я сам! — очень неловко, как-то рвано, но Хёнджин обнял Ли, притягивая его безвольной куклой к себе. — Прости! Я придурок! Идиот! Всё, что я сказал — хуйня! — Хённи… — Нет-нет! Мы просто тупые с Ликсом. Натворили дел и струсили… Хён, прости меня! Я просто… Был под эмоциями. — Я не обижаюсь, — заверил Ли и выдохнул жаром в тонкую шею. — Просто хочу побыть один. — Не оставлю тебя. Пожалуйста. Будь тут! — надломленным тоном в мольбах. — Я могу уйти сам, чтобы ты побыл один. Только не исчезай. Я довёл тебя. Я тварь, а не друг. Прости, прости меня!       На несколько минут, прижатый плотной хваткой, Минхо затих. Вслушивался в чужое дыхание и заново принимал разрастающееся тепло Хвана. Всё вернулось в привычный темп течения времени. Отпустили и терзания. В эти мгновения Ли любил и ненавидел свою особенность: она его уничтожала часто, а сейчас дозволила успокоиться. Все те мысли, уродующие сознание и рассудок, утихли, перестали давить на голову, и она отвратительно разболелась. Потому что вину с себя Минхо снимать не собирался. Он — ошибка этой системы вселенной. Его не должно было существовать, ведь моменты уродства возвышались над его человеческой сутью практически постоянно. И лишь теперь, в этой небольшой квартире, в объятиях родной души, он осознал, что определённо хотел умереть, исчезнуть. Всем причинял боль, потерял своими выходками Бан Чана, вывел того, кто знал о нём больше, чем кто-либо, изранил материнское и отцовское сердца. Тогда, той ночью зимней, где не было снега, он должен был лишиться жизни. Ему нравилось представление о том, как он бы лежал возле своего папы, истекая кровью, а уже после всего встретился бы с ним с другой стороны этого мира. — Скажи, — неуклюже отстранившись, — каково это, быть влюбленным? — Что? — не понял резкой смены темы Хёнджин, поперхнувшись. — Хочу понять, что я чувствую. — Хён, — тихо, — у тебя… У тебя кто-то появился? — Нет, конечно! — Минхо надул губы, активно играя роль не того, кого только что разорвало на лоскуты. — Я всё ещё принадлежу Чанни. — Минхо-я, — словно в отместку за придуманное Минхо, — ты же понимаешь? Между тобой и Чаном нет никакой любви. — Это же не так. — Мне жаль, хён. Мне очень жаль, — глаза в глаза. — Это что угодно, но не любовь.       В очередной раз вздохнув, Хван снова обнял Минхо, дозволяя ему пролить ещё немного слёз. Среди бормотания он уловило слова о том, что у Ли появился новый друг, который напоминал ему временами самого Хёнджина, и это поселило улыбку на губах. Мягко, без отрицаний, Хван выразил интерес в знакомстве с таким человечком, кто порождал в Минхо светлое и тёплое — это он видел счастьем. Только при этом, с каждым новым словом осознавал он и иное, в голове совсем не укладывающееся. Противоречащее привычному. Аж мурашки по коже рассыпались при осознании, углублении в истину. А поверить в это не получалось при всём желании, потому что чувства диссонировали, выплясывали огненные танцы. — Минхо, — перед тем, как покинуть квартиру, удалось разложить всё по полочкам. — М-м-м? — отозвался сонно после принятого успокоительного, которое всегда носил с собой. — Ты понимаешь, что произошло? — С чем? — он даже век не размыкал. — С тобой, Минхо, — Хёнджин подошёл ближе и прошелестел на ухо. — Ты влюбился, хён. Ты по-настоящему влюбился.