По следам луны

      После слов Чанбина, который определённо передумал продолжать диалог или хотя бы пытаться пояснить значение своих озвученных мыслей, Минхо так и не уснул. Его взгляд оставался прикованным к потолку, будто там можно было обнаружить ответы на все вопросы этой жизни, пока корсет бессовестно сжимал все внутренности, вызывая лёгкую тошноту от стабильного давления. Услышанное пусть и не давало покоя, однако сил вытягивать информацию из Со не отыскивалось совсем. Особенно после нескольких попыток растормошить его, изрядно истощённого огромной виной на душе и заметно измотанного физически. Тяжёлая рука в какой-то момент с безмерной лёгкостью придавила к постели, тем самым пригвоздив спиной к матрацу всего Ли, оттого он и продолжал так лежать безвольной игрушкой, а вот вернуть себе сон, до этого ласкавший каждую клеточку тела, не мог. Размышлял, анализировал, сопоставлял факты, откинув личные подавленные переживания, ведь от них банально мечталось отдохнуть.       И, конечно, Минхо наивным себя и не думал считать. Всё, что так или иначе происходило между Хёнджином и Чанбином в последнее время, видел и знал. Кожей ощущал перемены в том, с кем рос с самого детства, просто чёткого определения им не мог дать. Ещё с момента обустройства съёмной квартиры Хвана в мыслях проскакивали разные предположения и догадки, даже если Ли не акцентировал на изменившихся взаимоотношениях двух друзей пристального внимания — хватало своих проблем. Некоторые вещи, может без особого желания, доводилось препарировать в размышлениях из спонтанных слов самого Хёнджина, высказывающегося о чём-то чрезмерно беспечно и легко. Оно происходило лишь потому, что цепляло и не отпускало, ведь воспоминания о тех или иных событиях грубо пустили корни по рассудку, оттого и вводили в ступор проявления близкого человека. Следил Минхо к тому же и за его реакциями, когда нарочно задавал какие-либо уточняющие вопросы, спровоцировать словно желал. Всё для собственного понимания рисующейся вне рамок его видения картины. По иронии судьбы же происходили без конца инциденты разрушающих масштабов. Из-за них как раз не доводилось более углублённо анализировать то, что выбивалось из ритуалов и привычек. А теперь факт упущения столь глобальных перемен в жизни Хёнджина обернулся невыносимо ошеломляющим, аж сердце стучать откровенным безумием принималось. Не ко всему Минхо по-прежнему был готов. До последнего не верил, что всё могло зайти настолько глубоко, аж о каком-то предложении высыпалась речь из уст Чанбина. И на это жило в подсознании несколько причин: искренность в отношениях с Хёнджином, его больная любовь к Феликсу и сам Со Чанбин.       Лучшими друзьями они не были никогда, но их между собой невозможно тесно связывало множество событий, тайн, воспоминаний. А ещё над ними возвышался определённый формат любви и поддержки: в Чанбине Ли находил какое-то безграничное спокойствие, в которое банально мечталось укутаться и никогда не вылезать. Свежими в голове сохранялись и слова о симпатии, о ревности к Чану. То не могло быть брошенным ради бесполезного утешения или шутки, ведь к чувствам дорогих людей Со относился с внеземной бережностью. А Минхо для него и вовсе стал кем-то особенным со дня знакомства. Хотя, скорее, Лино таковым являлся его сердцу. К тому же разливался заревом по рассудку и железобетонный факт, слишком беспринципный, как именно Со смотрел на концепцию отношений в целом. С подобным подходом смириться однозначно не все могли, и уж тем более не Хван Хёнджин, кто жил романтизацией всего своего мира каждый новый день. До мозга костей он состоял из творчества и нежности, только реальный мир оказывался жестоким к нему из раза в раз. Тем более совсем недавно Хёнджин очень сильно оступился на своей дороге жизни. Залезать под рёбра не требовалось, чтобы увидеть, как много под ними шрамов от разбитого Феликсом сердца. О чём Ли знал. И что пытался старательно залечить своей любовью, на какую только был способен.       В потенциальную интрижку он ещё уверовать мог, хотя рассматривал личные наблюдения скорее через призму некой игры без финала. А в желание со стороны обоих серьёзных отношений — ни в одной из вселенных. Как минимум потому, что Чанбин не был по парням. И то признание, прозвучавшее до того, как Со довелось познать самую грязную правду о Минхо, о его детстве, вряд ли было серьёзным. Конечно, почти каждый человек в мире желал себе рядом того, кто заботился бы, любил, встречал, ждал и шёл ради отношений на всё. К сожалению, Ли видел себя сейчас именно таким. А «к сожалению» потому, что перестал давно видеть отдачу, но врал, как всем, так и себе, что механизм продолжал работать, и это он бракованный. Боль от секса; боль при виде того, с кем прошёл невозможно тяжёлый путь; боль от вынужденного одиночества; боль от омерзительного холода. С холодом было сложнее всего, ведь Минхо отвык чувствовать громогласное поражение, словно в него вонзали раскалённый меч. Прямиком в сердце. Да и верить в это до сих пор не хотел. Просто для него всё делали другие люди, но не Чан. Даже в больнице вышло прочувствовать, что его хотят обычной куклой. Его хотят. Оно тяготило до тошноты и сжимания желудка. Потому что вина за чужие жажды была — Ли давно ничего не мог дать Бан Чану, чтобы его полноценно удовлетворить, кроме своего тела. В нём остались мёртвыми: нежность, страсть, желание творить и созидать. Сплошная рутина, привычки, ритуалы. Лишь бы спасти то, что не требовало спасения вовсе.       Теперь же, по поводу познаний в Чанбине, казалось, многое обернулось более сложным, чем представлялось изначально. О чём позволяли знать. Точнее Ли хранил в сознании брошенные фразы об интересе секса с парнями, чисто опыт. Тогда откуда взялось желание познать глубже: какие цветы нравятся? Не ради постельных утех однозначно — Со легко брал, что хотел, стоило просто проявить напор лёгкий. Размышления сами собой приводили к жажде всё разнюхать, лишь бы утихомирить любопытство, только в руках себя приходилось держать. — Всему своё время? — выдохнул тихо-тихо в прохладный воздух комнаты Ли и повернул голову к сладко уснувшему приятелю.       Секунда сменялась секундой, и всё в ночной тишине продолжало нестись вперёд. В лёгком полумраке спальни Минхо с пробудившимся интересом рассматривал такие знакомые и будто позабытые черты лица своего достаточно близкого человека. Рука Со по-прежнему покоилась на его животе и временами подёргивалась от крепости сна, а Ли просто кайфовал от заполнившего его до отказа спокойствия. Но, несмотря на него, хотелось злобно выдыхать от звучности чужого храпа. Зато, к удивлению личному, в теле не разливалась беснующаяся боль, словно всё в этом мире решило дать новый шанс на лучшую жизнь. Даже какие-то дела сердечные, играющие на истончённых струнах души обычно, утихли, не отравляя своим горьким ядом душу. Так ещё и о собственном бесполезном нахождении в огромной вселенной думать не приходилось. Все мысли оказались занятыми близкими, друзьями и их судьбами, какие слишком замудрено переплетались между собой. А уснуть всё равно не получалось и после подсчёта мысленных овец. После цифры прыгающих шерстяных, перевалившей за вторую тысячу, мечталось банально выкурить парочку сигарет. Или, может, пачку. Потому как из-за отсутствия хотя бы лёгкой пелены дрёмы, накатывали волнами воспоминания хорошего прошлого, да откликались по коже мурашками их итогов — смерть отобрала шанс на счастливое будущее аж несколько раз. То пугая, то заигрывая, так ещё и петляя по венам, призраки прошлого свои ледяные руки к сердцу тянули, отчего становилось максимально не по себе. К этому прибавлялся и внушительный дискомфорт, ведь корсет сдавливал рёбра весьма безжалостно: чудилось, что не хватало кислорода для полноценного вдоха. Поэтому, взвесив все «за» и «против», Ли поднялся на постели. Огромная куртка была натянута на плечи поверх толстовки плотной, телефон брошенным очутился в её карман, и ноги медленно, очень неуверенно, принялись уводить Ли в ночную прохладу гудящего города.       Тонкая трость помогала передвигаться, пусть, по всем ощущениям, можно было обойтись и без неё. Страх за падение и очередную порцию боли возвысился над всеми иными чувствами, но даже они не смогли отговорить от жажды выйти в реальный мир: слишком устал Минхо себя жалеть. Поэтому первая затяжка, прямо возле круглосуточного, и вышла невероятно сладкой. Лёгкие наполнились горьким дымом, и Ли не поторопился его выпускать, просто наслаждаясь тем, что удалось почувствовать жизнь во всём себе. Пагубной он видел эту отравляющую привычку, однако иногда именно она возвращала над чувствами контроль и власть. Иного для себя Ли до сих пор не нашёл, за исключением бокса. Позволить же сейчас не мог себе этого, поэтому и прибегнул к самому доступному из вариантов. Неправильное удовольствие доставляла даже горечь, оседающая на губах, уже почти полностью истёртых от следов драки. Воспоминания о ней отозвались в Минхо подавленным смешком: — Ни в чём не можешь одержать победы, Ли, — к самому себе с выдохом в холодный воздух дыма сигаретного. — А в собственных чувствах уже давно потерпел поражение.       На мгновение всё застыло, а тело окутала странная пелена какого-то удушающего волнения, прежде чем кожи коснулся покалывающий лёд. В нём Минхо ощутил такую порочную тоску, аж дыхание задержал, словно это помогло бы скинуть неприятные ощущения. Он мог бы предположить, что привёл себя к такому мимолётной мыслью о проигрыше в этой жизни по всем наиважнейшим фронтам. Однако понял, слегка откашлявшись после резкой затяжки, что подобное в нём вызвало чужое внимание. Чрезмерно глубокое и острое, почти довлеющее. Чей-то взгляд скользил по всему Ли, изучая, и будто пытался прожечь насквозь: то ли из-за жажды проникнуть в сердце, то ли из желания причинить боль. Помыслы же у человека ранящие были, отсюда и холод совсем не уличный, пробравшийся под кутку.       Всё, расползающееся по коже и душе, давно являлось знакомым и привычным. Ещё с самого девства. Возможно, так срабатывала какая-то внутренняя защита после произошедших одного за другим событий. А, может, чувствительность к этому злому миру обернулась невероятно высокой, чем оберегала и отводила от плохого. Определённой стратегией в общении с людьми жил Минхо: лучше заранее ко всему относится настороженно, чем получить очередную травму. Невыносимо много он запомнил из того, что с ним делали, когда он, будучи изувеченным морально и физически ребёнком, старался стать частью общества. Каждое издевательство, грубое слово, гадкий слух и попытки развести, чтобы поглумиться. С тех самых пор он всем нутром научился распознавать тяжёлые взгляды, которые могли быть на него направлены. Даже то, кому они принадлежали. Ровно, как было и в утекающие сквозь пальцы минуты ночи, грозящейся подарить первый снег. В этот раз только убегать и прятаться не находилось смысла, потому вторая сигарета отчаянием заканчивала свою яркую жизнь в подрагивающей кисти левой руки, пока сам Ли ждал. Продолжал стоять, слегка покачиваясь, ведь ноги, чудилось, ослабели, и лишь трость помогала держаться. Своими же тёмным глазами, где погасли ранее горящие огоньки какой-то надежды, Ли осматривал без особого интереса проходящих мимо людей, о чём-то шумно болтающих и смеющихся. Даже в тёмное время суток жизнь города не угасала, а, может, наоборот, становилась ещё более громкой и похожей на ту, которую удалось отведать в студенческие годы. — И что ты тут делаешь? — не оборачиваясь, стоило широкой, раскрытой ладони опуститься на спину, чуть выше места операции. Поглаживания ею чувствовались бережными, напоминали какие-то далёкие дни, где забота и нежность являлись всем. Доминировали над всем. — Чёрт… — беззвучно. — Надеялся увидеть тебя, — в ответ выдохом виноватым да с лаской еле проявляемой. — Хотя Хёнджин попросил пока не приближаться. — М-м-м, — протянул Ли и отбросил в сторону образовавшейся за время ночной жизни мусорки потушенный собственными пальцами окурок. Всё его тело под одеждой воспламенилось волнами отвратительных мурашек, породивших и дрожь непрошенную. Ещё и корсет сильнее, казалось, сдавил, лишая возможности полноценно вдохнуть. — Интересно, почему? Объяснишь?       Когда рука исчезла с тела, а её владелец, как ощутилось, сделал шаг назад, Минхо развернулся, дабы уже лицезреть почти землистого цвета лицо. Бан Чан совершенно перестал выглядеть похожим на самого себя, и осознание этого жжением ядовитой стрелы укололо сердце, раня. Губы непроизвольно надломились, их уголки поползли вниз, прежде чем Ли отвёл взгляд. Ему потребовались мгновения, перевести дыхание чтобы. Было страшно видеть то, что происходило с его светом в этой безликой и тёмной судьбе, однако ещё страшнее пугал другой факт.

Он ничего не чувствовал.

      Не чувствовал того, что был обязан. В нём не пробудилось желание сделать крошечный шаг, разделяющий их. Не захотелось обнять, прижать к себе и прижаться. В голове не проскользнула мысль и о том, чтобы банально взять за руку. И нет, дело было совсем не в том, что вокруг ходили люди. Даже не в безумии отрицания касаний вне защищённых стен его дома. Сейчас совершенно было не до всего этого. Он просто не испытал ничего по отношению к Бан Чану. А оно определённо в данную секунду не являлось тем, что требовалось осознать. И так всё стало чрезмерно ясным, а внять личному безразличию к самому важному созданию в жизни — мерещилось последним шагом в пропасть. Уже достаточным виделось принятие финалом столь долгих и трудных отношений, без которых Минхо пока и на секунду не представлял себя. Не знал, как они оба к этому придут и в итоге должны ли. Стоило ли им пытаться починить сломанный механизм или уже просто оставить так, как есть, и шагать ото дня ко дню дальше, мучая и мучаясь. Вопросов в голове существовало невыносимо много, и их предстояло решить даже через боль и страдания. Их нужно было решить, с каким исходом — понять не выходило. Просто для себя Минхо принял одно: дальше так продолжаться не могло. Не вспоминал он о словах близких, сам всё довёл до нужной точки. Точнее несостоявшаяся свадьба привела. Она-то и стала финалом их истории.       На душе только всё хуже становилось при виде потускневшего лица Чана, оттого и думалось попытаться снова переиграть судьбу. Переставить точку в другое место. — Хёнджин давно меня недолюбливает, — Бан устало понурил голову, отчего его растрёпанные волосы рассыпались, но быстро оказались спрятанными под шапку бини. — Кот, я просто хотел тебя увидеть. Хотя бы на мгновение. Караулил бы столько, сколько потребовалось бы.       Безмерная печаль в голосе сочилась и проникала в самое израненное сердце, заставляя его отвратительно сжиматься в груди. Перед глазами пролетали самые хорошие моменты, пока удары горячего органа не начинали отдаваться прямо в глотке. Минхо осматривал Чана и пытался понять, а был ли это он? Привычная чёрная одежда, огромная куртка, делающая некогда красивое тело абсолютно бесформенным. Конечно, при выходе «в свет» Бан часто себя старался спрятать, ведь всё ещё оставался частью больной индустрии. Однако во всём нём сейчас не было его. Какая-то пустая оболочка. Хотя Минхо помнил их встречу в больнице. Неужели за пару суток можно было обратиться в незнакомца? Или что-то произошло, о чём Ли попросту не знал. Зато стал раздумывать надо всем, ведь не зря Чанбин оказался именно у него этим вечером, а не в студии. — Ради чего? — совсем тихо. — Тебя давно уже нет рядом со мной. — Просто увидеть, — повторение эхом. — Без тебя наш дом перестал ощущаться домом. Я скучаю по тебе.              Взгляд глаза в глаза, аж слёзы непроизвольно навернулись. Почти одиннадцать лет. Весь свой новый мир Минхо построил вокруг Чана под его же руководством. Потому что когда-то давно Бан пообещал слишком много и старательно сдерживал каждое слово, данное им. Но переменилось всё. С того самого дня, который повторил для Минхо его личный ад. И, да, безусловно, Ли обязан был Бан Чану всего себя. Понимал, что никак по-другому не расплатится с ним за то, что он сделал для него в самые чёрные дни пятилетней давности. Тогда Бан пожертвовал своим всем ради Минхо, а теперь попытка вернуться к их счастью обернулась ещё большим провалом, чем можно было представить вообще. И за это Ли чувствовал тошнотворную вину. Давно уже требовалось просто услышать Хёнджина и перестать лгать самому себе. Перестать жить в мире иллюзий, где тоже всё разрушалось прямо на глазах, только их Минхо старательно закрывал.       Он так сильно жаждал быть любимым, что забывался порой. Просто знал, что никогда никого себе не сможет найти. Не будет готов открыться кому-то другому, показать своё тело и свои шрамы — а Бан Чан принял его со всеми проблемами и травмами. Однако становилось заметным, что оба действительно только мучили себя. И разговор должен был случиться уже, сил же не было. По крайней мере Ли не мог сейчас вести хоть какой-то конструктивный диалог, ведь, пока он смотрел на человека, когда-то открывшего для него мир любви, заботы и партнёрства. На того, кто показал, что его обнажённое тело — божественная красота, что это тело можно хотеть. На того, в ком всю осознанную жизнь Минхо видел свою опору и отдавал всего себя без остатка, лишь бы увидеть улыбку. Его спина начинала нещадно болеть. Потому он уже собирался просто встать на колени и попросить прощения за всё, словно его вина лежала на их разладе. Ведь именно он не любил никогда так, как правильно было любить — не умело его сердце делать это. А боль беспощадно напоминала, кто именно был у койки, когда ноги не ходили, и всё, чего желалось, умереть, чтобы больше ничего не чувствовать. — Хён, послушай, я… — Я не требую от тебя сейчас ничего, — мимолётное вздрагивание от использования «хён» Минхо заметил, только по-другому позвать он не мог. — Без меня произошло слишком много, — принимая истиной паскудной. Губы Чана надломились в оскале недобром. — Подлым трусом я сбежал от тебя. От нас. И стало только хуже. С кем ты подрался? Расскажи мне хотя бы это. — Сбежал от меня?! — изумился Ли, потому что совершенно не понимал, о чём шла речь. — Что за чушь?! — Не чушь. Каждое своё обещание я нарушил. Свадьба… Забота о тебе. Защита тебя. Я облажался уже давно и просто… — Чан смолк на несколько затянувшихся секунд, словно признавался самому себе в том, как отчаянно он всё портил эти годы. — Нам нужно поговорить обо всём. Хочу очень много тебе сказать! — почти криком души. — Доказать и показать. Исправить.       Выдох в холодный воздух потянул за собой пар изо рта Чана. Его лицо оказалось возведённым к небу, и Минхо мог поклясться всем, в его жизни уцелевшим, что увидел слёзы. Поджатые губы мерещились потерявшими свою мягкость навсегда. А острые черты лица заострились сильнее из-за выжирающей красоту тела худобы. Минхо видел перед собой уже чужого, но такого родного когда-то человека, что ему самому хотелось выть от тоски и злости. Ведь он по-прежнему, кроме самых отвратительных эмоций, не чувствовал ничего. Ничего к Чану. Аж влепить самому себе пощёчину задумалось, лишь бы пробудить в себе хотя бы немного человечности. Боль от ошибок и упущенного времени только возвышалась над всем, заставляя мечтать о том, чтобы забиться в угол и не видеть вообще никого и никогда. Судный день приближался. — Давай остановимся здесь, — просьба сама сорвалась с языка, стоило заплаканному взору Чана застыть на бледном лице Ли. — Дай мне несколько дней. Хочу сначала привести все свои мысли в порядок. Себя хочу привести в порядок.       Изо всех сил приходилось пытаться говорить без дрожи в голосе, а тот предательски охотно искажался, издеваясь будто. И если никаких прежних чувств и желаний не было, всем собой Минхо хотел уйти. В нём боролось так много противоречий, аж голова шла кругом, пока подсознание отправляло в тот день, когда окружали лишь больничные стены и невыносимая боль. На всё находилось так много вопросов, просто ответить на них сейчас виделось каким-то внеземным по тяжести. Требовалось время. Нужны были пояснения от самых близких: от Донвана, который знал, что случилось; от Хёнджина, который тоже был свидетелем чего-то и просто укатил на другую часть Земли, бросив Минхо наедине со всеми домыслами, коих становилось с каждой минутой в достатке. Ещё не удалось принять к сердцу, что над ним провели операцию, что он выпал из реальности на почти пять суток, за которые происходили разные вещи. И что ему до сих пор не удавалось распознать: где настоящее, а где больное воображение. Слишком слаб. Как и всегда. Только в этот раз у слабости на поводке шагать не было жажды. — Ты не вернёшься домой? — неуклюже Чан утёр одну из щёк, чтобы убрать влагу, быстро замерзающую на коже болью из-за холодной погоды. — Я не буду тебя беспокоить. Просто буду обнимать, когда мне потребуется. У меня много работы, потому что Чанбин заявил, что ему нужны дни на себя. А наш новичок не может делать столько… — Хён! — грубовато перебил Минхо, что ему свойственно не было. — Ты опять всё сводишь к работе! Меня заебало это. — Прости… Я… Я слишком запутался в себе. Забыл, какой ты, — каждое слово вонзалось так глубоко, что, казалось, можно было начать харкаться кровью от обилия ран под рёбрами. — Расскажи мне, почему Донван-хён зол на тебя? — Не знаю, — Чан резко отвернул голову. — Мы просто повздорили на пустом месте.       Ложь оказалась пойманной. Слишком хорошо Минхо знал и помнил все особенности Бан Чана, даже если теперь их разделяли недели одиночества и годы фальшивой близости. Ли с невыносимым отчаянием погрузился в того, кто стал центром его вселенной после многих лет заточения в клетке отрешённости. — Хён, — очередной раздосадованный выдох, — я всё понял. Мы отложим это. Езжай домой. — Дом без тебя пустой. Не хочу туда, лучше в машине посплю, — кивок головой в сторону припаркованного авто, который, как несложно было догадаться, был взят в аренду. — Это наш дом. Пожалуйста, возвращайся в него поскорее. — У меня нет дома, — почему-то в голове всплыл разговор с Донваном, и Ли ощутил пустоту под рёбрами вновь. Неистовую и мерзкую, ползущую ядовитыми змеями по венам. У него действительно не было того места, куда он хотел пойти. Или же было? Только сам принять эту правду он не мог. Пока ещё не мог. — Хён, уезжай, пожалуйста. Тебе надо отдохнуть. — Перестань меня так называть! — взмолился Чан. — Это так сильно режет слух, будто мы теперь… Мы всё ещё в отношениях. Прошу, любимый.       Шаг вперёд был осуществлён, а вот противостоять ему, сделать такой же шаг назад, Ли не смог. Его ноги застыли, невидимым бетоном залитые; сердце принялось пропускать удары, сломанное, измученное; а тело окоченело, чужое, непослушное. Необходимым виделось сорваться с места и побежать в новое пристанище, где царил уют и комфорт, пусть и не им созданный. — Я так сильно люблю тебя, — голос низкий, совершенно не знакомый. — Никогда не отпущу.       Минхо вздрогнул испуганно и уставился изумлением на Бан Чана, наконец подошедшего вплотную, да руку устроившего поверх руки Ли, держащей трость, как единственное средство заземления. Тот непристойный холод, коснувшийся внутренностей, Ли описать не мог. Как не мог и принять, что он исходил от Чана. Нет, этот холод не таил в себе желания навредить, причинить боль. Скорее показывал, насколько тот, в ком он поселился, слаб и убит. Молил быть принятым и приласканным, но Минхо ничего, кроме неистового ужаса, не испытывал. Дёрнулся нервно, но был схвачен чуть выше талии сильной рукой, дабы обездвижить, лишить опоры, заставить облокотиться и прижаться. Всё прошлое, нежное и доброе, вмиг утратило свои краски, потому что удалось вкусить тот самый, безумный кошмар, какой вынудили пережить уже несколько раз. Пусть запах алкоголя не коснулся обоняния, да и сам Чан выглядел трезвым, он внушал Ли настолько дикий страх, что тот только и мог биться в его руках пойманной бабочкой, какую не собирались отпускать. Жаждали наживить на иглу и спрятать в энтомологическую рамку. — Ты нужен мне! — достаточно громко, чтобы тут же перейти к шёпоту. — Я так сильно хочу тебя. Почему же ты не понимаешь? — Чанни… Так не должно быть… — внимая чужой, пробудившейся стороне отвратительного собственника, промямлил Минхо. — Мне нужно время… — А мне нужен ты, — Бан сам отстранился, бережно выпустил Ли из своей неуклюжей хватки и отшатнулся назад. — Я не понимаю, почему всё так. Почему я так одержим тобой. Почему я без конца делаю тебе больно! — Тише, хён! — испуг громкого выкрика, на который обернулось несколько подвыпивших прохожих, заставил Минхо накрыть чужие губы ладонью. — Тише. Мы поговорим. Я тебе обещаю, что мы поговорим.       То, что Бан Чан вообще задумался о том, в чём самому себе Ли не хотел до сих пор признаваться, удивило. Привлекло ещё несколько миллионов мыслей в уже и без того гудящую голову. Представления о том, что Чан устал от их совместной жизни, которая буквально последние несколько лет строилась на костях обоих, давно не давали покоя. Где-то в глубине души Минхо предполагал, что это всё, как и его в те отвратительные дни, довело Бана до точки невозврата. Оттого многое и переменилось. Оба старательно делали вид, что их жизнь осталась прежней, а сами продолжали отдаляться. Только в заботе Минхо нуждался намного сильнее: ему важно было быть любимым на словах, на касаниях, на деле. А Чан выбирал иной путь. Путь похоти и страсти. Пусть секс и являлся неотъемлемой частью их совместного пути, к которому они добирались долго и осторожно, потому как Ли боялся. Но сейчас же для него оно обернулось нестерпимой пыткой, ведь Чан не включался эмоционально, не давал хотя бы немного ласки. И последнее, что их связывало, разорвалось с треском на лоскуты опороченной кровью боли простыни. — Езжай домой, — очередная просьба, пока внутри всё горело пламенем стыда и отвращения к себе же. Он убил Чана. Убивал изо дня в день. Невероятно светлого человека. И лишь теперь осознал это. — Отдохни. Попрошу Чанбина побыть с тобой. — Он отрёкся от меня, — выдавил Бан, выдыхая все чувства паром в холодеющий всё сильнее воздух. — Мне нужен только ты. И наша любовь… — Это не любовь! — шипением сорвалось с губ, потому что слышать это слово, о котором, как Минхо стал догадываться, он ничего не знал в контексте отношений, а, может, и вообще не знал, не желалось. — А что тогда? Я нашёл тебя в этом мире, и ты теперь мой, — недоумение, будто всё было просто как «дважды два». — Так это и работает. Просто мы… Я точнее… Испортил всё. Но готов исправить! Потому что никогда не отпущу тебя! Не хочу больше делать тебе больно. — Я не твоя собственность, — выдохом разочарованным. — Чан, тебе пора домой. — Ты не собственность! Ты просто такой… Весь мой. Понимаешь? — шептал Чан, всё ниже и ниже опуская голову. — Я нашёл тебя, забрал себе. Люблю тебя и буду всегда заботиться.       Этот диалог перетекал во что-то пустое, и с каждой его секундой Минхо хотелось убежать всё сильнее. Если бы он мог. Ему становилось стыдно, за мысли о принуждении Чана к этим словам. Потому что знал — заставлял всем собой говорить о любви. Только если раньше удавалось думать о личных страданиях без Бан Чана в его жизни, то теперь они приравнивались и к чужим: оба одинаково погрязли друг в друге. Для Ли всё оборачивалось жаждой стать кем-то особенным. И таковым он явился Бану, кто взрастил, воспитал, научил любить себя. Для Чана же это могла быть истинная любовь. Тогда, давно. Но после всех событий она превратилась в долг. Возможно в страх: если уйти, то Минхо повесится на той самой петле, какую соорудил себе из пододеяльника в больнице. Слишком резко эта мысль ударила в голову. Она же и заставила на очередные слова о «найденной судьбе» взбрыкнуть и выкрикнуть постыдное: — Я тоже нашёл! Я нашёл друго… — Другого человека, которого, кажется, принял глубже, чем в сердце! — вовремя же остановился.       То самое сердце, куда проник Джисон, застучало неистовостью безмерной, вызывая отвратительное головокружение следом. Он чуть не признался в том, в чём сам не был уверен. Не понимал до конца, что чувствовал к Хану. Не осознавал, что произошло тогда, на диванчике в квартире Донвана, и случилось ли оно на самом деле, потому что ему было слишком хорошо от столь осторожного и боязливого прикосновения. Только мёртвыми мотыльками, летящими настырно к свету, в голове стучали слова Хёнджина о влюблённости. Разговор о том, что «дом» — это люди, а не место. И для души Ли такой человек действительно нашёлся, именно к нему в обитель ноги несли сами, аж принять это рассудок не успевал. Однако у Минхо совершенно не отыскивалось опыта в подобных чувствах, и сейчас, пока Чан стоял прямо напротив и ошарашенно смотрел, они вызывали одно отравляющее отторжение и зудящий по коже страх. Теперь не желалось вообще ничего, потому что, если оно всё оборачивалось тем, что он обязан был испытывать к Бан Чану всё это время, то жизнь его клеймила никем иным, как предателем. — Что… Что ты нашёл? — надломленно, измученно, без малейшей жажды услышать правду, поинтересовался осторожно Чан. — Другой выход для себя, — без вранья и лжи, просто одни карты постыдства Минхо решил перекрыть другими, — в проживании годовщины. — Ты не сделаешь этого! — словами Хёнджина. — Пожалуйста, не начинай опять эту историю! — Я хочу провести её в одиночестве, — отрезал Минхо, несмотря на навернувшиеся на глазах Чана слёзы. — Прошу, дай мне несколько дней. Мы всё обсудим. Я не хочу… Не готов всё оставить так и уйти в тишину. Мы поговорим.       Сильнее опёршись на трость, Минхо отошёл, намереваясь уже уйти и по дороге выкурить несколько сигарет подряд, потому что тошно было. От себя, от ситуации, от жизни. — Кот! Кот, пожалуйста! Я так сильно люблю тебя! — Чан дёрнулся следом, но, не сдержавший себя от эмоций, Ли резко обернулся и такими же заплаканными глазами посмотрел на него, чем остановил. — Малыш… — Иди домой. Чанни, пожалуйста! Ты сейчас делаешь мне очень больно! Я себя не понимаю, и мне очень больно от того, что больно тебе!       Минхо не мог припомнить, чтобы хоть раз говорил с Бан Чаном такими словами. Не мог вспомнить, показывал ли он, будучи в себе, настолько яркую слабость. Не мог осознать, что сказал это и не стал скрываться, как проглатывал негативные чувства обычно. Всё зашло слишком далеко. Так ещё и Хёнджина, готового остановить, вразумить, не было рядом. Но его никто больше не задерживал. Безвольной куклой, Бан Лишь кивнул и отошёл, только его взгляд по-прежнему прожигал насквозь, пока Ли медленно тащился прочь с шумной улочки.       А эти шаги до дома, до квартиры ощущались настолько тяжёлыми, что стоило пересечь порог, как Минхо просто осел на пол. То, что рвалось из него, не походило совсем на человеческий вой. Он просто кричал и захлёбывался этими звуками, потому что та боль, поселившаяся под рёбрами, уничтожала и выжигала изнутри. Принять к истине то, что он сказал, сказал Чану, не получалось. Чувствовать на себе руки почти не удавалось тоже, как тихий, успокаивающий голос услышать. Но парфюм Чанбина окутал, обнял, а уже после, с дозволения, обнял и сам Со. Спрятал в своих руках, покачивая, осторожно прижимая, пока что-то шептал. И тогда постепенно пламя начало угасать, испепелив всё, что ещё цвело, выжило в душе до этой секунды. Силы окончательно покинули тело, и Минхо просто обмяк на Чанбине, прижавшись щекой к его широкой груди. А тот лишь поглаживал по спутанным ветром волосам и продолжал бормотать, утешать. — Всё хорошо, я на твоей стороне. Всё хорошо, я рядом, — в каждой интонации, в каждом слове Минхо слышал Хёнджина. Поэтому расслаблялся и поддавался. — Мы все рядом. И все знаем, как это тяжело. То, что между тобой и Чаном. — Откуда ты?.. — сквозь всхлипы, приподнимаясь, спросил Ли. — Он написал мне, что поедет к тебе, когда я уже был здесь. Но не думал, что ты выйдешь к нему… И что вы встретитесь. — Я так устал, — начало нового дня уже вывело из строя, и Ли просто пустышкой вновь прижался к Чанбину, наплевав на собственные заповеди, которыми жил. — Так сильно от всего устал. — Всё будет хорошо. Вот увидишь. — А Чан? — вздрогнул в руках Со в испуге от осознания его одиночества. — Присмотрю за ним. Он мне очень дорог. Но всему наступает своё время. И оно теперь пришло для вас.       Слышать этого абсолютно не хотелось. И, возможно, Минхо бы ещё глубже погрузился в самокопание и самоуничтожение, если бы не пришедшее на телефон сообщение: Странный Джей /03:18/ Лино-хён. Мне кажется, я влюбился в тебя. Очень сильно влюбился.