По следам луны

— Тебе так вкусно? — не без мягкой усмешки поинтересовался Джей, наблюдая за тем, как Минхо, чуть ли не урча удовольствием, ел. — Я тебе отвечаю, — высокой звучностью, — с ума сойду. Такой кайф, — по уголкам же губ размазывался соус и следы масла, словно всё горело желанием добавить происходящему искренности. — Приятно, что я смог тебя порадовать, — взор оказался направленным на удовлетворённое лицо, — даже если это простые бургеры. — Спасибо, Ханни, — особо не обратив внимания на тон произнесения имени, бросил нежно Ли. — Ты замечательный. Неосознанно, в моменте яркости чувств, воспылавших от запредельного комфорта, Минхо потянулся рукой к покоящейся на столе руке Джея прерывисто, но будто уверенно, хотя пальцы подрагивали. И в ответ, когда касание отозвалось искрами, парень сдержанно пальцы прохладные несильно сжал своими. Продемонстрировал присутствие безмолвно, слегка пугливо. И никого ничего не смущало. Почему-то, хоть глубоко и не погружался в собственные ощущения, но Ли хотел, чтобы к нему сейчас притрагивались. Вот так, почти невесомо, в поддержку, без чего-либо, вменяющего вину. Лишь океан умиротворения чтобы тянулся от каждого тактильного проявления. Требовалось сознанию подобное, ведь оно и успокаивало ещё ослабленное тело, избавляя его от боли погружениями в тепло и ласку. Успокаивал струны души Джей, обволакивая своим безмерным светом и жаром.       Именно этот человек, кто улыбался невероятно широко, поглаживал руку и справлялся о самочувствии низким тембром голоса, играл невероятную роль в сломанной судьбе. Именно ему Минхо без прикрас отвечал на все вопросы и смотрел прицельно в глаза, совершенно не избегая взгляда, ведь комфорт захлестнул с головой. Впервые он чувствовал себя хорошо и спокойно, будто находился рядом с тем, кто не собирался оставлять, бросать, отвергать. В мгновения воркующей тишины и вовсе казалось, что собеседника можно было прочувствовать нутром: его настроение, его желания, его мысли. Отчего оборачивалось чем-то новым и забавным, когда оба начинали говорить одновременно на одну тему, а потом заходились тихим смехом, порой сливающимся в гармонию. А уже столь схожее проявление заставляло смеяться громко, открыто, счастливо. Словно ничего плохого никогда и не случалось: счастье не покидало Минхо. Осторожные ухаживания, которыми окружали по собственному волеизъявлению, пробуждали мурашки, струящиеся по коже прерывистыми волнами. Очаровательное лицо с мягкой улыбкой на ярко очерченных природой губах принуждало своей красотой на себе концентрировать внимание и скользить взглядом по притягательным чертам. Крошечная же родинка на щеке так и взывала притронуться, мерещилась буквально шоколадной крошкой, а ещё спрятанной оказалась за тонким слоем тонального крема. Что не нравилось. Отчего в одну секунду, безвольно ведомый чужим пламенем, дотягивающимся аж через стол, Ли бессовестно потянулся вперёд, проигнорировав звонкую боль в спине. Невыносимо глубоко в столь приятной обстановке удалось наконец всецело и полностью погрузиться в невозможно уютного человека, кто всем собой манил к общению и желанию сближения. В себе такой тяги Минхо давно припомнить не мог: чтобы его настолько грубо и ощутимо вело, скорее даже тащило к кому-то безудержной силой. Вслушиваться в голос, видеть улыбку, разделять интересы. Казалось, что Джей обернулся кем-то абсолютно особенным, будто родным. И каждая новая встреча в этом убеждала только сильнее. Ведь даже с Хёнджином, с кем разделена была целая жизнь, мало общего отыскивалось. Разные интересы, разные взгляды, хотя подобное никогда не мешало и не препятствовало их любви. Найти же того, кто буквально мерещился частью собственной души, стало чем-то поистине необычным. Благословением. Хотя Минхо не верил ни в Рай, ни в Ад. Таким он видел для себя Джея. Человеком, которого чувствовал без слов, достаточно было лишь взгляда. Да и история их знакомства чудилась каким-то подарком судьбы, потому что иначе интерпретировать это Минхо не мог. Столько заботы, осторожной нежности и просто спокойствия рядом с кем-то другим Ли не получал в своей жизни ни разу. Всегда были какие-то факторы, которые влияли на внутреннее состояние. Ни с Хёнджином, ни с Чанбином, ни с Феликсом, ни с Миной и Джиной. И уж тем более с Чаном погрузиться в запредельное к ощущениям умиротворение никогда не выходило. А с Джеем даже в тишине нравилось находиться. Какое-то смятение, которое обычно обвивало горло в его присутствии, пусть и не часто проявлялось ярко, теперь и вовсе отсутствовало. Удалось позабыть о многих вещах, ранее ещё терзавших, пока под боком сидел запредельно горячий человек. Пламя своей силой по-прежнему вынуждало задаваться вопросами о его реальности, но в минуты того, как оно буквально обнимало всё тело и убаюкивало страстью открытости, Ли проваливался в забвенье. А уже в этой эйфории сумбурности слившихся в безумие ощущений, сидя на мягком диване, он и придвигался через пульсирующую боль ближе к огню искренности, что в одно неловкое мгновение замеченным обернулось. И сам Джей уже подвинулся, закинул свою руку Минхо на плечо, будто приобнимал, а сам внимание на этом никак не акцентировал. Пока по телевизору шёл какой-то пустой фильм, который оба смотрели, однако совершенно не видели. Взаимное тепло отвлекало. Хрупкая близость, рождённая лёгким соприкосновением тел и синхронным судорожным дыханием, вынуждала Ли подрагивать, потому что, казалось, чужой жар вонзался в плоть и собирался под ней поселиться. Мягкостью петлял по венам, вероятно, опьяняя — так думалось. А невесомые касания к плечу пускали по всей коже мурашки, которые оборачивались ответом: было приятно. Голова совсем ничего не соображала, рассуждать ни о чём не хотелось, просто жаждалось раствориться в собственном умиротворении, о каком за все события жизни пришлось позабыть. Не было нужды и самому себе отвечать на вопросы о правильности внутренних искр, разжигаемых биением стучащего сердца. Ничего такого не происходило, даже если на самом деле происходило слишком много всего одновременно. Впервые, может опрометчиво, но Ли выбрал себя и свой комфорт, отодвинул все привычки и ритуалы в сторону. Забота и внимание с чужой стороны сейчас требовались ему, чтобы поскорее восстановиться и набраться сил. Оттого он и отключил подсознание, вопящее о нарушении каких-то выстроенных годами устоев.       Стало спокойнее. — Ты давно с Ёнбоком общался? — разрушил безмолвие Джей, когда Минхо, с трудом вытянув себя из кокона уюта, поставил две кружки свежезаваренного кофе на небольшой столик. Своё гостеприимство прервал же, простонав, стоило полностью распрямиться от заданного вопроса. Хотя сам изначально и отказался от предложенной помощи: хотел поухаживать за гостем. — Лино-хён… Присядь. — Не могу сказать, что очень давно, — с кряхтением Ли снова опустился на диван и тут же оказался в бережных объятиях, для обоих кажущихся чем-то трепетным. — Но мы немного повздорили. Поэтому не связывались какое-то время. И пока у меня желания возродить общение нет. — Оу, мне жаль, — губы надулись, а брови свелись к переносице от досады, что было поймано взором Ли. — Ничего такого, — улыбнулся неявно он. — Ссоры случаются. Всё наладится. Как было и всегда, — тут уже тоска коснулась и сердца Минхо. Как и всегда, он всех собирался простить. Как прощал всегда и всех. Кроме родной мамы. На затянувшиеся минуты опять разлилось безмолвие, слегка напряжённое в этот раз, словно каждый раздумывал над тем, что произнести вслух, и стоило ли что-то произносить вообще. Первым вновь заговорил Джей, сильнее ещё и рукой обвил Минхо за плечо, будто препятствовал потенциальному побегу, пусть Ли и не собирался отстраняться и терять почву под ногами. Делился скомканно смущённый парень, что гулял с Феликсом, но у них речь о дружбе с Минхо так и не зашла, словно они не знали друг друга вовсе. В целом Феликс был сам на себя не похож по поведению и расположению духа, однако на любые вопросы отмахивался и уводил разговор в другое русло общения. С осязаемой грустью Джей делился и тем, что перестал ощущать в своём друге тепло и свет, лишь всепоглощающее отдаление и безразличие. Где-то в глубине души он продолжал хранить обиду и на то, что произошло когда-то в баре, несмотря на принесённые извинения. Понимания случившемуся всё равно не отыскивалось, ведь объяснений не было, только по-настоящему обижаться Джей не умел. Но, к сожалению самого Ли, всю горечь от поведения человека удалось распробовать, даже если Джей заверял, что всё в порядке. В одно из мгновений стихающего монолога чувств, желая отвлечь расстроенного парня, у Минхо получилось переключить внимание нежного пламени на нечто спокойное. Тема творчества и музыки легко увела Джея по тропе улыбок и радости, не дав и шанса задуматься о лёгком обмане. А Ли нравилось слушать о том, насколько сильно человек был поглощён своими мыслями и идеями, которые изливал не только лирикой, но и красивой музыкой.       Это напоминало ему самого себя, более юного и отважного. Того Лино, кто грезил о сцене, о выступлениях и танцах. Кто горел, жаждал сиять, вдохновлять и просто отдаваться музыке. Мечтал и петь, стоять рядом с Чаном и исполнять его песни. А теперь, хоть и по своей вине, не мог банально распрямиться и пройтись нормально. Когда-то же отдавал всего себя своей страсти, в прямом смысле ноги в кровь стирая. Время и события оказались беспощадны к нему. Мерещилось, к нему единственному. Только под кожей всё равно разливалось умиротворение от понимания, что поблизости мерцал настоящий огонёк, готовый создавать нечто невероятное. Однако, как назло, именно разговоры о работе привлекли поток сообщений, на который Джей и отвлёкся. Полностью погрузился в свой телефон, что-то быстро набирая на нём в ответ на приходящие уведомления. На мгновение подобная картина напомнила Минхо общение с Чаном, когда тот оставлял его в своей компании, но в одиночестве при этом, дабы отдаться работе с головой. Вот они лежали в одной постели, только что целовались, а потом Бан Чан дарил всё своё внимание ноутбуку и переставал реагировать на рядом скучающего Ли — будто очередная привычка. Один работал, второй молчал рядом, хотя изначально собирались просто побыть вместе. И с годами подобное не убавляло негативных чувств, скорее, наоборот, позволяло полю злости разрастаться. Минхо же оставался хорошим партнёром, как сам думал. Не смел завести разговор об этом, ведь подобное разворачивалось на протяжении всей их общей жизни. Слова давно перестали иметь вес или не имели его изначально. Потому он и мог просто с тоской смотреть за тем, как Чан отдавал себя не ему. На протяжении всех последних лет.       Сейчас с той же пустотой во взоре Ли рассматривал и Джея, что-то быстро печатающего на треснувшем экране смартфона. Словно по-настоящему накрыло волной безысходности. Один и тот же сценарий. — Мне нужно… — Ехать? — перебил Ли тихие слова, потому что знал, какое слово собиралось прозвучать. — Всё в порядке, — натянутой улыбкой, ведь неожиданное погружение в привычную жизненную рутину убило всё умиротворение, — я был рад твоему визиту. Правда. — Прости… Это по работе, — тон обернулся извиняющимся. — Хотелось бы побыть с тобой дольше, — обнажённая искренность растекалась по губам. — Мне очень жаль. — Не переживай. Я восстановлюсь, и мы обязательно куда-нибудь сходим. — Но я виноват. Я… Я-я-я… — слова хотели быть озвученными, но застревали в горле. Из-за чего безмолвие притронулось к вмиг обернувшейся хрупкой близости. — Я… Я… — Что такое? — поддавшись вновь распустившемуся касанию к плечу, перетекающему в объятия, поинтересовался Минхо, снизойдя до шёпота. В ответ же продолжала звучать тишина, прерываемая громким дыханием. — Джей? — мотание головой в отрицании, заставившее изменить зов имени. — Ханни? — Да, — словно очнувшись, услышав, — да, Лино-хён. Ли Лино. — Давно меня так не называли.       Усмешка смущения сама поселилась на губах, потому что Джей принялся перебирать все возможные варианты имени. Коверкал, что-то добавлял от себя, но слетевшее жаром Ирино превзошло всё. Мурашки от пробившей дрожи расползлись по коже, и Минхо дёрнулся вперёд неосознанно, что мгновенно оказалось замеченным. Тогда и рука надавила сильнее на плечо, позволяя прижаться теснее через болезненное шипение. Не мешали ни диалоги из телевизора доносящиеся, ни неловкость, отозвавшаяся румянцем на щеках, ни запредельная близость. Чувствовать свихнувшееся биение вновь ожившего сердца мерещилось чем-то странным и завораживающим одновременно, потому Минхо и не мог взгляда отвести от зардевшегося лица юноши. Взгляд на него заставлял горячий орган стучать всё сильнее и глубже, тем ярче ощущалась и жизнь в теле. Взором Ли огибал каждую черту, морщинку мелкую, следы пробивающейся щетины, однако из раза в раз останавливался на приоткрытых губах, вторивших Ирино мантрой. Та дрожь, зародившаяся в кистях рук, буквально начинала сводить с ума, так ещё и лёгкие сдавливало невероятно сильно. Минхо переставал чувствовать себя, но при этом утопал в чём-то доселе неизведанном. — Что ты хотел сказать мне? — севшим шёпотом, на нижайшем уровне громкости. — Твой телефон… Звонит. — Всё подождёт, — таким же шуршанием в ответ. — Тогда? Что? — Я хотел сказать, что всегда скучаю по тебе, — хрипло, заикаясь, будто произносить это вслух было боязно. — Эти дни, пока ты был в больнице. Сумасшествие, — ухмылка неровная тронула побледневшие губы. — Как и признаваться в этом. Я настоящий безумец. — Почему скучаешь? — глупый вопрос сам сорвался надломленностью. Неверие брало верх над всеми ощущениями: как и зачем по нему могли скучать? — По мне. — Потому что ты мне нравишься, — Джей задержал дыхание и уставился ещё более округлившимися глазами, наполненными невозможно нежным свечением откровенности, прямо в глаза Ли. — Очень нравишься. Ты дорог мне. Ты стал мне близким человеком. Хочется назвать тебя моими соулмейтом. Мой прекрасный… Друг, — последнее слово сорвалось невнятной скомканностью, и скорее оказалось проглоченным, чем произнесённым. — Или больше, чем друг. Я запутался в том, что чувствую. Никогда раньше со мной такого… — Не было, — выдохнул вместо Джей Минхо, закончив за него предложение. На что получил неуверенный кивок.       Острая боль в спине из-за весьма резкого движения в жажде приблизиться к источнику тепла отрезвила на одно лишь мгновение. Только вот жар чужого тела быстро отобрал всю рациональность вновь. Мерещилось, как воспламенялась и собственная плоть от запредельной близости. Что-то в венах начинало зудеть и стремительно продолжало молить о большем сближении: как будто невидимая нить сшивала два тела с какой-то спешкой и остервенелым желанием. Скользящая ладонь от плеча по спине вниз тоже отвлекала от хаотичных мыслей, уже зажужжавших в голове отвратительным роем. И когда она застыла в том месте, где сохранялась предательская послеоперационная пульсация, напоминающая о том, что когда-то давно произошло, Ли сомкнул налившиеся свинцом веки, тихо-тихо выстонав протяжный звук от переизбытка чувств. Он совершенно не чувствовал себя в пространстве, а его маяком в безвольности обернулся Джей, не смеющий ослабить давление своего присутствия. На тепло этого света Минхо и откликался, интуитивно придвигаясь всё ближе и ближе, потому что оставался в вынужденной темноте.       Не открыл Ли глаза и в тот миг, стоило чужому дыханию опалить его приоткрытые губы. Не прояснил взор и тогда, когда всё утихло, когда ничего не происходило, кроме распаляющегося всё отзывчивее пламени. Внутренний голос буквально кричал о пробуждении. Вторил о неправильности действий и сдавливался в томительном ожидании будто неизвестного, но понимаемого события. Казалось, что нужно было остановиться, вынырнуть из потока течения жизни, из собственных порочных жажд. Требовалось вспомнить, какими оставались ритуалы и привычные действия, однако абсолютно не хотелось. Вероятно, дело было в том испытанном холоде от родного человека, к которому пришлось притронуться уже не единожды. Именно он внушал страх перед былым, заставляя думать о том, что лишь финал истории мог бы помочь двигаться дальше. А вот совесть, привычки, рутина, то прожитое за десять лет твердили иное. Но вернуться в золотую клетку фальшивой хорошей жизни однозначно не виделось нужным: понимание цвело слишком ярко — никакой любви никогда и не существовало. Оттого и погрязнуть с головой и сердцем во внеземном ощущении чего-то невыносимо приятного удалось с небрежной лёгкостью. Вышло заткнуть самого себя.       Ведь то, что распускалось в звенящие пульсом истеричным минуты, нравилось до бурлящей в венах крови. Поэтому, когда губ коснулись неимоверно горячие губы, Минхо откинулся на удерживающую его руку сильнее да впился собственными пальцами в широкие плечи Джея, мечтая найти хоть какой-то якорь, дабы не утонуть в омуте обрушившихся эмоций. Сколько секунд это невесомое касание продолжалось, понять было невозможно. Сгустившийся же жар и вовсе принимался проникать под кожу и разбирать на молекулы душу и тело. Парень имел запредельный градус своей искренности, во что Ли поверить не мог. Никогда и ни от кого не внимал такого. — Хан Джисон. Моё настоящее имя. Хан Джисон.       Слова осыпались нежностью горячей прямо в губы, ведь, чтобы их произнести, Джисон отстранился всего лишь на несколько миллиметров. И сразу после откровения он снова притронулся к губам Минхо, только уже более ощутимо, настойчиво, отчего тот несдержанно простонал. Погряз в воспоминаниях того, когда только познавал тактильную сторону отношений, но не припоминал столь громогласных чувств. Они в секунды обнажения души вскружили голову до степени такой, аж в сторону повело. Из-за чего Джисону пришлось осторожностью навалиться чуть сверху на прижавшегося к спинке дивана Ли, потому что не собирался прерывать поцелуй. Как и Минхо не собирался отталкивать, ощутимее только на себя тянул пламенеющее тело, несмотря на звучную боль в спине и пробудившееся жжение в не до конца заживших ранках на лице. Заоблачная страсть к бережным касаниям затмила весь окружающий мир настолько явно, что в ушах зазвенело, а под закрытыми веками заплясали разноцветные круги.       В себя удалось прийти лишь тогда, когда звучно хлопнула входная дверь. Дыхание оставалось судорожным и сбившимся. Веки не могли распахнуться, приоткрывались слегка только, отчего трепыхались длинные ресницы, влажные из-за проступивших слёз от всплеска эмоций и чувств. Руки кололо, уши закладывало вместо звона щадящего, а лицо горело от вспыхнувшего смущения, невыносимо яркого. Даже похлопав себя по щекам прохладными ладонями, легче не стало. Зато удалось увидеть привычно пустой, одинокий мир. Окружение чудилось каким-то эфемерным, как и воспоминания, будто резко получилось вырваться из долгого и крепкого сна. Стоящие же на столе две кружки твердили о том, что гость всё же был. А вот остальное не могло уложиться в ожидаемую картину реальности.       Совершенно неподконтрольно сознанию и желаниям рука потянулась к лицу вновь и притронулась подушечками пальцев к мягким губам: был ли поцелуй, вспомнить и вовсе не получалось. Сердце продолжало безумием стучать в груди, пока Минхо прокручивал в голове случившееся, в каком не был по-настоящему уверен. Однако, устав от самого себя и пересилив своё тело, он поднялся на ноги. К безграничному удивлению ему удалось ощутить, что физическая боль отступила, не пыталась сложить пополам или вынудить сесть обратно. Весьма осторожно руки прошлись по всему телу, и впервые Ли поймал себя на мысли, как ему не нравилась его худоба. Если раньше он целенаправленно добивался её по причине бесконечной ненависти к себе без наличия Бан Чана рядом, кто говорил бы комплименты, то теперь и с ней чувствовал неприязнь. Хоть плотные ткани и скрадывали изменения. Обилие мыслей и переключающихся в голове тем, казалось, бросились сводить с ума. Потому вернуться в постель и взять в руки ноутбук, чтобы постепенно расставить всё в своей голове по местам и отвлечься на работу, почудилось идеей не самой плохо.       Перебивало расползшиеся туманом ядовитом по голове мысли и осевшее на коже чужое тепло. Даже если части того, что рисовало воображение, не было, Минхо внимал: ему признались в симпатии. Поверить в то, что он, такой сломанный, такой бесполезный, такой некрасивый и уничтоженный собственной жизнью, смог кому-то понравиться, не получалось, даже если мечталось. А при осознании, что Джисон нравился и ему, становилось максимально не по себе. И эта симпатия всё отчётливее отзывалась угасшими в памяти словами Хёнджина о влюблённости, которую Минхо не подразумевал чем-то хотя бы на один процент действительным. Однако не понимал и того, почему подсознание уже далеко не первый раз рисовало его поцелуй с очаровательным парнем. Почему каждый раз ноги сами вели в маленькую квартиру? Почему рядом с Джисоном по телу расползалось спокойствие? Всё было слишком ново и этим пугало.       Тем более всего себя Ли уже пообещал Бан Чану. Даже если у их отношений не осталось и шанса на спасение. — Почему мне так знакомо его имя? Хан Джисон, — распробовал он звучание на вкус. — Ханни. Джисонни. Хан Джисон. Я определённо его уже слышал.       Чем больше приходилось думать об имени и о самом парне, тем ощутимее получалось погрязнуть в смятении из-за собственных чувств. Смущение распускалось пятнами красными на нежной коже, разливалось по шее, щекам и ушам, а потом резко изничтожалось истиной: он не был свободен. И когда это начинало биться под рёбрами остервенелыми ударами сердца, к горлу и вовсе тошнота подкатывала, то невероятный ужас охватывал с ног до головы. Он же и приковывал к месту, отчего все попытки вернуться к работе обрывались. Вина безмерным объёмом грязи стала разливаться по всей душе, затапливая тем самым всё светлое и приятное, что там только зародилось. Рука несколько раз тянулась к телефону, чтобы набрать заученный номер и услышать до боли необходимый голос, лишь бы попросить прощения. Даже не за то, что поцелуй был позволен, хотя сознание так и не посвятило, было ли оно реальным, а за то, что его хотелось почувствовать на своих губах. Не от Чана.       Однако звонок не оказался совершённым. Вина вступала в конфронтацию с обидой, пока на задворках рассудка скреблись чёрные кошки, протяжно мурчащие о давнем исходе всех чувств. Принятие вновь истины проснулось и гадким голосом начало нашёптывать о прожитом, об ошибках, об отсутствии любви. В какой-то момент Минхо в очередной раз дотянулся и до сути его отношений с Бан Чаном. Один приручил, другой приручился. И, возможно, оба жаждали выдавать это за искреннюю любовь, просто механизм этих чувств ломался долго и медленно, а чинить его никто не планировал, пусть о поломках и знал. Раньше всего-навсего удавалось себя обманывать, как и всех вокруг, теперь же сил не осталось. Холод от того, с кем строилась некогда счастливая, пусть и ложно, жизнь, убил остатки света и надежды. Обратного пути не было. А вот уже осознание этого ударило под дых. Даже если Ли и так всё знал слишком давно. Откладывал в тёмный угол попытки разобраться в себе и в своей жизни, боясь остаться в одиночестве. Только эмоции жили собственной жизнью, никак не договариваясь с желанием сдержаться.       Возможно, вышло бы заплакать навзрыд. Особенно хотелось сделать это при полученном сообщении от Донвана, заваленного работой. Представление очередной ночи в полном безмолвии, когда сердце разрывалось на куски от обрушившихся разом чувств, ввергало в лихорадку нешуточную. Сейчас, снова поддавшись мерзкой слабости, кою требовалось вырвать из души с корнем, Минхо нуждался в человеке, в кого можно было завернуться и ощутить себя под защитой. Очень надеялся, что именно Донван окажется рядом. Потому что он действительно оставался родным и тем, кто никогда не оставил бы. Кто совсем недавно раскрылся с новой стороны, сломав ту стену, которая разделяла их от этого семейного счастья. Только из-за всего содеянного именно Минхо, работал за двоих — и вина бессовестно, во всей красе, вышла вперёд всех чувств. Словно маленький мальчишка, Ли не понимал, какие эмоции ему следовало испытывать, и терял над собой контроль. Ещё и умиротворение иссякало, испепеляясь каждой порочной мыслью о самом себе. — Он не приедет домой из-за меня, — себе же поднос промямлил Ли, неаккуратно поднимаясь на смятой постели, дабы принять сидячее положение. — Я вообще хоть кому-то приношу пользу? — Мне.       Раздавшийся за спиной голос заставил вздрогнуть и издать протяжный стон испуга. Развернуться же резко не получилось, как и узнать, кто стоял за спиной. Всё тело попросту окаменело от испытанного шока. А холодный взгляд упёрся в окно спальни, за которым распростёрлись сгустившиеся сумерки. При виде воцарившегося мрака отчего-то в голове разом утихло шуршание уродливых мыслей: он изводил себя несколько часов. Смолкли все чувства и переживания, сердце перестало колотиться о рёбра, а вина резать плоть изнутри острым ножом, окроплённым смертельным ядом. В стекле ясно виднелось отражение вошедшего в комнату человека. Его силуэт окутывался слабым светом из коридора, но подчёркивал фигуру и черты лица: Со Чанбин. — Донван-хён позвонил мне и попросил проведать тебя, — словно опережая вопросы от Ли, ответил Чанбин и включил в комнате свет. — Как ты? Ужасно бледный… — Ощущение, что я вечность здесь нахожусь, а этот день никак не собирается заканчиваться, — глаза щурились из-за яркости свечения потолочных ламп, но Минхо старательно пытался вглядеться в образ подкравшегося ближе друга. — Привет.       Вместо взаимного приветствия Минхо получил странную картину, абсолютно неожиданную. Он наблюдал ошарашенно за тем, как Со опускался на колени перед ним, сидящим на кровати. Как устраивал свои руки на его коленях и сжимал пальцами слабо, а сам при этом смотрел преданно в глаза с какой-то невысказанной тоской. Поддавшись мгновению столь открытому, где Чанбин, обычно носящий маску вечно радостного человека, демонстрировал себя уязвимым и расстроенным, Ли запустил в его чёрные волосы свои подрагивающие пальцы, дабы пригладить, подарить ласку. Для него обернулось изумлением собственное чувство, к какому удалось притронуться: всё это время он скучал по Чанбину. По шумному, задорному, любимому Чанбину, с кем писалась самая лучшая и весёлая история студенческих лет. Да, Ли злился. И эту злость не утешали слова Хёнджина о беспокойстве Со за его здоровье. Не спасало ситуацию и знание, что этот человек не отходил от больничной койки, держал за руку и молил очнуться. Однако сейчас, разглядывая нагую ранимость одного из самых непоколебимых участников их разваливающейся на глазах компании, сердце сжалось до острой боли. Каждое происходящее событие, в том числе отстранённость Со за время их с Чаном отъезда в Америку, убить старалось истинные эмоции и чувства к близким.       Им всем нужно было поговорить. Всем вместе. — Я так виноват перед тобой, — забормотал Чанбин через сбившееся дыхание, твердящее о подступающей истерике, пока Минхо сопоставлял эти слова с теми, что уже слышал. Слышал ото всех. — Бин, послушай… — Когда мы вернулись, и я узнал, что с тобой… Айщ! — он резко отстранился и схватился за голову. — Мне так жаль, хён. Я такой отвратительный друг. — Так, — Минхо встал на ноги, чуть пошатнувшись, — ну-ка, давай, отлипай от пола — послушно Со поднялся следом и буквально впился пальцами в предплечья Ли.       Слипшимися пельмешками они направились на кухню под бормотание Чанбина обо всех смертных грехах. Позже оно сменилось извинениями, но совершенно не такими, какими их помнил Ли. Они обернулись более болезненными и звучными, словно лишь сейчас Со осознавал, как обстояли дела здесь, пока он был очень далеко долгое время. А в секунды, когда Ли старательно пытался заварить рамен, потому что нашёл себя голодным, Со обнимал его со спины бережно и продолжал просить о прощении за всё. За все действия, за прошлое, за время, когда оставлял. Даже за события, о которых ничего не знал — он не видел себя более близким другом и мечтал всё вернуть. Если честно, в какой-то момент, Минхо потерял нить повествования, однако, уже прожив все события и выбравшись из них живым, держать обиды и зла он не хотел. Не мог. Ни на кого. Даже на Чана, кто до сих пор не соизволил проявиться хоть как-то, пока все самые близкие уже очутились рядом. — Всё, — с грохотом Ли поставил тарелку перед Чанбином, — ешь и помалкивай. Я не обижаюсь на тебя. — Но я же поступил отвратительно. Сам забухал, ещё и Чана не остановил, — гнул своё Со. — Он до сих пор злится на меня, что я не позволил ему с тобой связаться в ваш день… Который не состоялся. А ещё… — Всё нормально, — вновь оборвал пламенную речь Минхо. — Мы сами разберёмся со всем, — голос повысился. — Просто мне нужно немного времени. И я всё решу.       Тишина удовлетворением воцарилась на кухне, и Минхо выдохнул с удовольствием. С не меньшей радостью он приступил и к еде, попутно созерцая то, с какой любовью Чанбин поглощал горячую лапшу. И время неумолимо принялось нестись вперёд. Вновь в комфорте и уюте, отчего получилось позабыть обо всех терзаниях, ведь молчал и телефон. Подобная близость с Чанбином мерещилась настолько позабытой, что Ли старался урвать каждый момент, смех и проявленную эмоцию. Сам не замечал, как его не смущали прикосновения, наоборот, тянулся к мягкому теплу Со и умиротворение поглощал при очередном касании. Умудрился даже попросить о помощи: застегнуть корсет на своём обнажённом теле. Из-за этого общения вышло провалиться в далёкое прошлое, где мир был более простым, ярким и дружелюбным. — Я лягу тут, — Чанбин кивнул на пол возле кровати. — Хочу ещё побыть с тобой, — вопросительно изогнутые брови Минхо заставили говорить дальше. — Правда, мы потеряли очень много времени. Мне нужно всё исправить. Мы… Можем ли мы по-прежнему называться друзьями? — Мы всегда будем друзьями, — кивок уверенный. Терять хоть кого-то ещё Ли намерен не был, пусть и собирался сбежать на время личной трагедии от всего мира. Лишь бы взрастить в себе силу. — Я оставил тебя в сложный для тебя момент. Позволил оставить и Чану, — виновато отозвался фактом Со. — Не могу это отпустить и буду вымаливать у тебя прощение столько, сколько потребуется. — Хорошо, — решив прекратить стенания друга, согласился Ли. — Я принимаю твои извинения, — он раскрыл руки для объятий и только фыркнул на удивление на чужом лице, но всё же обнял Со. Позволил ему обнять и себя. Было комфортно.       Согласился Минхо и на то, чтобы Чанбин остался ночевать. Ведь поистине искренне он радовался тому, что эту ночь ему не пришлось проводить в одиночестве, к которому в сложившихся реалиях готов не был. Лежащий рядом Со, кому Минхо не дал устроиться на полу, неосознанно помогал избавиться ото всех гнетущих мыслей, утихомирить разыгравшееся воображение. Чужое присутствие просто сглаживало беспокойство, в которое Ли поселил себя после ухода Джисона, с кем тоже требовалось прояснить многое. Но нагрянувший сон, уже сшивший веки тонкими нитями усталости, быстро отошёл на второй план, когда, как казалось, уснувший Чанбин снова заговорил: — А какие цветы нравятся Хёнджину? Хочу сделать ему предложение.