Экий ты чудак, Серый

      Маленькая куколка плетется быстро. Тонкие длинные пальцы завязывают узелки, стягивают бесформенное сено в подобие маленького человека. На каждый оборот нитки свои слова — странные, непонятные обычным людям, отдающие в голове сладким дурманом и покоем.       Длинные волосы с множеством маленьких косичек с вплетенными в них лентами спадают, мешают обзору, но Сережа убрать их не смеет — шепчет, вяжет, шепчет, вяжет. Пряди свои случайно вплетает, но не прекращает — шепчет, вяжет, шепчет, вяжет.       Жара мешает, в такую погоду хочется только в погребе лежать, где прохладно, где дышится легче, а не на пастбище овец пасти, да обереги плести, но Сережа не отвлекается. На Ивана-Купалу самые лучшие обереги получаются, главное знать как их делать, а Сережа знает — его дед ещё много лет назад первым делом научил этому. Теперь он и обычные умеет, и полотенце маленькое может, и в виде кукол для детей.       Белая ворона садится неподалеку, молча кладет на землю травы да цветы какие-то, затем снова улетает. Сережа кивает, на большую благодарность и надеяться нельзя, продолжает плести, пальцами вслепую нащупывает принесенное и дальше нашёптывает.       Бесконечными кажутся минуты беспрестанного шёпота, а для Серёжи последний узел чувствуется как первый, словно и не пыхтел тут. Облегчённо выдыхая, он придирчиво разглядывает собственное творение. Куколка эта подарок на день рождения сестре олеговой, поэтому проходит особенно тщательную проверку на качество. Нельзя этой красавице маленькой плохой подарок дарить, а Сережа кроме кукол этих для ребенка сделать всё равно ничего не может.       Лишь когда на первый взгляд всё кажется довольно сносным, Сережа падает назад на траву, раскинув руки. Жарко здесь, но хорошо.       — Бе-е-е! — блеет овца где-то над ухом, закусывая потрёпанной рубашкой.       — А ну пшла вон! — Сережа встряхивается, пытаясь отогнать от себя наглую скотину, и перекатывается на бок, лишь чудом не задевая куклу.       Сзади слышится хруст веток. Сережа даже не оборачивается — знает, что на дальнее пастбище в такую жару никто не пойдет, особенно учитывая, что всем прекрасно известно, кого чаще всего отправляют с животными, а значит это очередная овца посягает на рубашку. Серёжу в деревне вообще мало кто любит. Дед был, вот он любил, правда странно показывал, но сомнений в его хорошем отношении не было. Родители олеговы любили, да и те умерли несколько лет назад, оставив после себя только наследников — самого Олега и сестру его младшую Ладу. Вот они без сомнения любят, и Сережа их тоже любит, а остальное разве ж важно? Подумаешь, вся деревня против, это не проблема пока Олег да Ладушка рядом.       Вот только Купала близко, а на Купала принято суженых искать. Давно уже не язычники, крещеные все, однако ж каждый год венки девицы плетут, на любовь гадают, а парни ночами в холодной речке эти самые венки ищут, только чтобы поймать именно той, которую любишь, иначе ж какие это гуляния? Но для Серёжи даже самые лучшие и правильные гуляния кажутся пыткой — его никто не замечает в деревне, оно и не удивительно сумасшедшим слывёт, давно прогнать хотят, да авторитет отца олегова не даёт — всё-таки тот старостой был хорошим, а Серёжу как сына второго любил, вот его по старой памяти деревенские не выгоняют, хотя и это проблема далеко не главная. Основная и самая страшная — это Олег. Он парень видный, девчонки на него лет с четырнадцати вешаются, если не раньше, вот возьмёт и найдет себе кого-нибудь, женится, а Сережа как? Как он без Олега?       В этих тягостных раздумьях в тени березы, он не слышит уже настоящих шагов, стремительно приближающихся к нему. Сверху нависает чей-то силуэт, но Сережа глаза не открывает — то ли не замечает, то ли разморило так, что в сон погружаться стал. Грубые ладони нежно проводят по спутанным рыжим волосам, вытаскивают листья и жучков и только после этого совсем легонько тычут в бок, чтобы разбудить.       — Серый, ну ты опять всех овец растерял. — голос должен звучать с укором, на разве ж можно на такого человека, как Серёжа, злиться? Он потягивается, как довольный кот, щурится от ослепляющего солнца, наслаждается медленным возвращением в реальность. Ну точно ангел, как такого не любить можно? Как от такого сторониться, когда руку протяни и он ластиться начнет? — Тёть Луша тебя точно из дома выгонит.       — В лес уйду. — беспечно отмахивается Сережа, пытаясь смотреть на Олега. Как назло сразу за ним солнце яркое-яркое ореолом освещает чужой силуэт. Ну точно ангел, как такого можно не любить? Сережа прекрасно всех этих девушек понимает, сам так же влип по самые уши.       — Экий ты чудак, Серый. Куда ты там пойдешь то? — усмехается Олег, припоминая уровень бытовых способностей друга. — Спать там где будешь? А есть что?       — В сторожке дедовой останусь! — Сережа жмурит глаза и отворачивается, а Олег смотрит любовно и веснушки яркие разглядывает. — И вообще, зубы мне не заговаривай... Марго! — кричит громко, чтобы точно дозваться, а через минуту на небе появляется знакомое белое пятно. — Гони их назад!       Ворона резко разворачивается, пикирует вниз, а через какое-то время отовсюду сбегаются к Серёже овцы. Марго клювом их за шерсть щелкает, подгоняет. Олег этот трюк сто раз видел, но каждый раз боязно — птица же всё-таки, вдруг не уследит, не вернёт животных, а скотину-то жалко. Хотя ещё больше жалко Серёжу, которого за ещё один самый ничтожный проступок точно из деревни выгонят, слишком уж много бед он приносит.

***

Пять лет назад.

      — Смотри, это легко. — Олег берет в руки косу и начинает медленно-медленно водить ею из стороны в сторону, чтобы показать Серёже как надо. Разумовский смотрит вдумчиво, даже руками пустыми повторяет, чтобы точно всё запомнить. — Только на поле чуть быстрее надо, чтобы колосья срезать. Понял?       — Понял. — Сережа кивает. Олег смотрит на него задумчиво, мучительно решая давать ли другу в руки косу. Волков ни в коем случае не думает, что Сережа полный неумеха, но он слишком неуклюжий, слишком другой, чтобы держать в руках косу. Ему бы тра́вы его да ступку, вот где оставить точно не страшно. Порой Олегу вообще казалось, что в дедовой сторожке посреди леса появлялся другой человек, какой-то иной Сережа. Сосредоточенный, точно знающий, что делать, до одури уверенный и заинтересованный, такого бы Серёжу другим показать, чтобы поняли какой он, да только Разумовский в сторожку лишь Олега пускает, ну и Ладушку, если Олег ее приносит. Другим такой Сережа неведом, а оно и хорошо — пусть он такой будет только для Олега, мало ли кто в него такого влюбится? — Ну, Олежа, давай! Я справлюсь!       — Держи, только осторожно. — вздыхает Волков, неохотно выплывая из своих мыслей.       — Никого не порежу! — с энтузиазмом отвечает Сережа и идёт к полю. Олег позади тихо вздыхает.       — Да главное сам не поранься.

***

      — ОЛЕ-Е-ЕГ!       Тишину поля разрывает дикий сережин крик. Олег испуганно отвлекается от своих дел, поворачивается туда, где должен быть Сережа и видит, как за другом гонится разъяренный мужик. Олег стремительно выбегает к ним навстречу, сжимает Серёжу в объятиях и быстро заталкивает за спину, прикрывая собой от преследователя.       — Он дочь мою убил! — восклицает мужчина, пытаясь достать кулаками дрожащего Разумовского, но Волков заводит руки за спину, обнимая Серёжу, и отходит назад.       — Не убивал! — чуть не плача кричит в ответ Сережа. — Не она это!       — Что случилось? — Олег спрашивает больше у Сережи, потому что мужику не доверяет. Представить Серёжу, убивающего косой маленькую девочку слишком сложно. Вот он, дрожит сзади, перепуганный не меньше самого мужика, в спину олегову вцепляется, короткими ногтями впиваясь в бока, вжимается, прячется. Разве может такой убить?       — Его дочка с поляны сбежала, а я косой на что-то мягкое напоролся...       — Дочь мою убил! — мужик рвется Серёжу избить, а Олег, из-за занятых рук, пинаться начинает, чтобы не приближался.       — Да не она это была! Я бы ребенка увидел!       — Вы что, даже смотреть не стали, что это?       — А зачем?! И так ясно! Скотина ты подзаборная!       — Пошли, Серый, посмотрим, что там. — говорит Олег, спиной отходя назад, чтобы Серёжу точно никто не тронул.       — Я не убивал, честно! — тихо шепчет Сережа, стискивая в ладонях руку Олега.       — Я верю, не плачь только. — быстро соглашается Олег. Даже если случайно убил, разве ж это проблема Серёжи? Мужик сам за дочкой не досмотрел, отпустил, а кто своего ребенка на поле пустит в сенокос?       — Не убивал, правда. — продолжает всхлипывать Сережа. Олег его свободной рукой гладит, чтобы не переживал так сильно, да только разве ж в такой ситуации может успокоить что-то?       Вскоре в пшенице нашлась коса, а на ее лезвии маленький котенок. Сережа сначала улыбается облегченно, а потом уже и правда рыдает, на колени падая. Ясно, что убивать не хотел, да только что уж поделать?

***

Три года назад.

      — С коровой надо нежно. — говорит Олег, показывая, как надо доить животное. — Слишком сильно не дави, но и слабо не надо, а то не пойдет ничего. Понял?       — Понял. — Сережа кивает, Олег вздыхает, уступая место.       — Олежик, помоги мне корм донести! — кричит мать, подзывая сына.       — Сейчас! — отвечает ей Олег и сурово поворачивается к Сереже. — Без меня ничего не трогай.       Сережа кивает, коровы сторонится, точно сам не полезет. Олег убегает матери помочь, только на улицу выходит, как из коровника слышится отчаянное:       — ОЛЕ-Е-ЕГ!       Волков в страхе бросает корзины на землю, бежит к другу и видит его на полу. Сережа ногами по воздуху бьёт, за нос держится, а корова недовольно хвостом машет и мычит заунывно.       — Что? — Олег подскакивает, руки от лица сережиного отнимает, смотрит на кровь и повернутый в сторону нос. — Лягнула? Я же сказал не подходить!       Олег его поднимает осторожно, своей рубашкой кровь затыкает, по волосам гладит и что-то успокаивающее нашёптывает, а там уже и мама подбегает, она точно поможет, не раз уже носы вправляла.

***

Год назад.

      — Ты просто за прилавком стой, смотри, чтобы никто ничего не украл. Понял? — Олег говорит с такой жалостливой надеждой, что Серёже становится за себя стыдно.       — Понял.       Олег неохотно отходит к телеге, оставшийся товар выложить. В этот раз не получилось поближе к прилавку подъехать, слишком много людей на ярмарке собралось. Дважды удалось сходить без приключений, да и какие приключения? Олег уже который раз там стоит, никогда и ничего не...       — ОЛЕ-Е-ЕГ!       Уже привычно, Олег кидает всё на том же месте, где был и срывается к Сереже. Тот стоит у прилавка, за глаз держится, а сквозь толпу мужик какой-то убегает с бидоном свежего молока.       — Прости... — жалобно говорит Сережа. — Я пытался его остановить.       — Сильно болит? — игнорируя пропажу бидона, спрашивает Олег, приобнимая друга за плечи.       — Всё нормально... прости за молоко, я... — Сережа чуть не рыдает. Плевать, что в деревне его ругать снова будут, стыдно за то, что Олега разочаровал.       — Да ладно тебе, молоко и молоко. — отмахивается Олег, прижимая к себе печального друга, привычно поглаживая по шелковистым волосам. — Главное, что тебе не сильно досталось.       Незаметно для Серёжи, Олег подкладывает в мешочек с вырученными деньгами несколько монет. Скажет потом, что продали молоко, главное, чтобы Серёже снова не влетело.

***

      И вот как такого одного оставлять? Олег овец пересчитывает тщательно, вот в кустике первая, за одинокой берёзой вторая, и там, и тут бегают белые пушистые облака, Марго их подгоняет, в одну кучку строит. Все на месте, и Серёжа тоже. За этим осознанием следует облегчение, ещё один день спокойно прожили.       — Домой пойдем? — спрашивает Олег, протягивая руку другу, чтобы помочь подняться.       — А что? Не терпится собраться? — неожиданно едко отвечает Сережа. — Небось к Катьке этой свататься пойдешь, а она только рада будет!       — Да ты сам, наверное, засматриваешься уже на кого-то. — по-дружески усмехается Олег, никак не отрицая и не подтверждая чужие слова.       — А вот и засматриваюсь! — с вызовом говорит Сережа и показывает язык.       На секунду на лице Олега мелькает разочарование, но он быстро возвращает улыбку и похлопывает Серёжу по плечу.       — Ну вот, уверен, она не откажет. Пойдем уже, там Ладушка заждалась.

***

      Вечер подкрадывается незаметно, а оттого, оказавшись на поле, Сережа недоумевает, как это могло произойти. Он смотрит, как под звонкую мелодию свирели и гуслей девушки кружатся со своими кавалерами в странных и совершенно диких танцах. Вот Варварка пляшет, подпрыгивает, ножкой притоптывает, глазками во все стороны сверкает — парня своего зазывает, а тот стоит серьезный на краю празднества, только взглядом жадным ее пожирает, но сам не подходит — не гоже настоящему мужчине в пляс пускаться. С другой стороны Василисушка стоит, скромная, тихая, на Серёжу влюблёнными глазами смотрит, а потанцевать позвать боится — все надеется, что он сам подойдёт, но куда уж ему, он всё на Олега смотрит — тот на гуслях играет самозабвенно, девчонок вокруг собирает, но ни на одну внимания не обращает, глаза закрыл и пальцами по струнам водит.       Кто-то Серёжу за край рубахи дёргает. Он вниз смотрит, а там Ладушка в сарафанчике красненьком пальчиками ленты в волосах своих перебирает.       — Скажи Вацлаву, что я с ним танцевать не буду! — девочка ножкой топает и бровки хмурит, указывая на мальчишку.       — А почему? — Сережа опускается, чтобы с Ладушкой на равне быть.       — От него пахнет сырой рыбой! — с абсолютным отвращением доверительно шепчет Ладушка. Сережа улыбается, забавная она, конечно. — А ещё он Болеславе все ноги оттоптал!       — А давай мы с тобой вместе танцевать будем, тогда он точно отстанет.       — Да! — девочка радостно головой закивала и от нетерпения на месте даже чуть подпрыгнула.       Ладушка взяла его за руку и с невероятным энтузиазмом в центр поляны потащила. Тут же скакать начала, прыгать вокруг него, а Сережа смеётся, хорошо ему с этой девочкой, не зря олегова сестра. Такая же точно, словно копию художник писал.       Волосы чёрные-чёрные, словно углем обмазали, а глазки большие, в темноте вечерней при свете огня совсем сказочными кажутся. Серёжа даже на миг задумывается — не богиня ли она, не зря ведь Ладой кличут.       Танцует Сережа и не замечает совсем, как Олег завороженно смотрит и явно не на сестру свою младшую — Серёжей любуется. Тем, как волосы рыжие развеваются огненными всполохами, как улыбка на лице расцветает, как тело гибкое под музыку извивается. И играет сейчас Олег только для него, только чтобы он танцевал, и плевать на всех красавиц вокруг, на фоне Серёжи все меркнут. Он только всех краше.       Час ещё танцев бесконечных, а девки уже венки в реку бросают и парни ждут-выжидают, когда они вниз спустятся, чтобы собирать идти. А пока ждут через костер прыгают. Смех отовсюду слышится, прыгают красавицы, юбки поднимают, чтобы не сжечь, от кавалеров бегают, в шутку, конечно, ведь важно, чтобы поймали. Сережа в отдалении сидит, подходить не решается, веселье портить не хочет.       — Серенький, ты чего сидишь? — умильно спрашивает подошедшая Ладушка. — Пошли тоже попрыгаем!       — Маленькая ты ещё, упадешь.       — А ты со мной прыгни, тогда не упаду!       Девочка улыбается невинно, так по-детски наивно, что Сережа устоять не может. Крехтя поднимается, берет ее за маленькую ручку и идёт следом. А Ладушка прыгает, словно вовсе не земля под ногами, а мох лесной, мягкий-мягкий, пружинящий, смеётся и быстрее к костру бежит. Глядя на нее, невозможно не улыбаться в ответ, слишком уж она солнечная.       Огонь перед глазами полыхает, искры вверх летят. Зрелище завораживает и так и манит, тянет прикоснуться. Глаза Сережины блеском золотым горят, забывается всё вокруг — и где находится, и делает что. Сережа рукой встряхивает — мешается словно там что-то, а другой к костру тянется. Смотрит не отрываясь.       Кто-то рядом кричит, за рубаху назад тянет, но разве ж можно перед огнем противиться? Слишком ярко разгорается пламя, такое красивое, такое дикое. Сережа руку к огню подносит, словно себе забрать хочет, боли совсем не чувствует, ближе подходит, от воплей чьих-то кривится — что же они мешают?       Сережа палку берет, горящую, совсем не больно. Врут, получается, взрослые, можно огонь трогать, можно в костре греться.       Огонь расплывается, перед глазами всё пылает, что-то бегает вокруг, мельтешит, но это и не важно, скоро совсем перестанет. Главное, что мир вокруг покрывается пламенем, главное, что вокруг хорошо. Чисто.       — Сережа!       Голос знакомый, приятный. Тоже манит. Куда идти? Кого слушать?       На спину падает тряпка какая-то, вся мокрая, холодная. Отрезвляет. Руки чьи-то к себе прижимают, губы чьи-то сбивчиво целуют: висок, щеки, лоб, волосы, всё до чего дотянуться получается, на лицо что-то соленое капает, а глаза открыть так сложно, невозможно почти. И тело теперь болит ужасно, жутко.

***

      — Бес! Сжечь его там надо было! — кричит тетя Луша. Мерзкая она женщина, сестра матери олеговой, именно она их всех троих приютила когда-то, детство Ладушке испортила.       — Долго ли костер-то разжечь! — отвечает ей плотник.       — Совсем ополоумели? — восклицает Олег, подскакивая на месте от злобы. — Обычный он! Медовухи напился, настоек ваших выпил!       — От настоек деревни не жгут!       — Выгнать его надо!       — Да! Выгнать нахлебника этого!       — Стойте! — ругается Олег. — А кто вас лечил, а? Кто Аське родить помог? Померла бы, если бы не Сережа, не выдержала тройню, а сейчас смотрите, все живые-здоровые!       — Колдун он! — отвечает плотник. — Нас околдовывал, чтобы остаться!       — Да какой он колдун? Вы же его с детства знаете!       — Во-во, и мать его странная была, а дед вообще из леса не вылазил! Бесы они все, хорошо, что померли!       Олег сдается. Глупо с такими спорить. Уходит, громко хлопнув дверью. К Серёже бежит, тот уже собираться должен. Временный староста сказал ему собираться стоило только в сознание прийти. Сережа не спорил, только кривился от боли, да травы в ступке мял.       В комнате темно — окна все заколочены, святой водой окроплены, чтобы Сережа выбраться не смог. Тело обожжённое на лавке простой лежит, вокруг пустота и запущение, свойственные частично заброшенным домам, а этот именно таким и был — Сережа последние годы всё меньше в доме своем старом ночевал, чаще у Олега или в лесу у деда.       Олег рядом на пол садится, у самого руки все в ожогах — намучался, пока Серёжу вытаскивал — а всё же кажется, что не болит ничего.       — Не уходи, Сереж. — тихо просит Волков. — Мы придумаем что-нибудь, как всегда придумаем, ты не уходи только.       — Я всем только боль приношу. — качает головой Сережа. — Правильно они говорят, уйти мне надо.       — Ты мне боль не приносишь...       — Поэтому руки забинтованы? Поэтому сидишь здесь, как в воду опущенный?       — Это...       — Это всё. — Сережа встаёт, видно, как тяжело ему даются движения, но о помощи не просит, словно последнюю ниточку надежды перерубает. — Я не стану причиной смерти для тебя или Ладушки.       — Да ты бы не...       — Я ее чуть не убил, когда к костру шел! Она за руку мою держалась!       — Ты же сразу ее отбросил.       Сережа не слушает, взмахом руки прерывает и уходит травы собирать. Готовится уйти. Олегу смотреть на это тошно, но что он может сделать? Привязать его здесь верёвками? Не выпускать из дома? Так он же совсем зачахнет. Если решил в лес, то пусть идёт, а Олег с ним...       — И ты со мной не идёшь. — сурово утверждает Сережа. — У тебя Ладушка, у тебя деревня. Ты же староста будущий, они без тебя совсем сдохнут. — говорит, а из каждого слова яд так и сочится.       — Зачем они мне, если тебя не будет?       Сережа на месте замирает на несколько секунд, рука так и остаётся чуть приподнятой около очередной полки со склянками. Сердце бешено колотится, не сон ли? Олег не ему это должен говорить, а Катьке этой, на которой его все заранее женят. Не ему. Не Серёже.       — Уйдем вместе. И Ладушка с нами.       Сережа молчит, с трудом возвращает себя на землю, продолжает не оборачиваясь собирать баночки. Знает — если обернется потонет в глазах олеговых, во взгляде жалостливом, в выражении лица просящем. Не сможет отказать, на всё согласится, что Олег предложит, потому что невозможно ему отказать. Никогда не получалось.       — Не ходи за мной. Если придёшь, я ещё дальше уйду. — говорит Сережа.       Олег понимает — нельзя его далеко отпускать. Так он хоть в доме деда будет, туда и приносить всякое можно, а если вдруг и оттуда сбежит, то точно сгинет, не выживет один в пустом лесу.       — Ладушку приведи. Только тихо, чтобы не видел никто.       Сережа не поворачивается, ждёт, когда скрипучий пол оповестит об уходе, когда дверь подтвердит — ушел. Больно. И вовсе нет ожогов, это заживёт быстро, не просто же так он по всей деревне колдуном слывёт, тем более за травами нужными даже идти не надо, больно от того, что Олегу отказать пришлось. Ему и самому не надо ничего, если Олега рядом нет, да вот только правы все эти деревенские — он вред только приносит, когда последний раз сам что-то делал, без помощи олеговой? И не припомнит уж. Чуть что сразу Олега звал, его от дел важных отвлекал, а он... он слишком добрый просто, чтобы отказать. Не может он, поэтому Сережа сам звать перестанет, а Олег привыкнет. Да, плохо поначалу будет, так ведь всегда так, когда кажется, что чего-то лишаешься, а потом эмоции схлынут, он поймет, что не нужен ему был Сережа. На Катьке женится, детей они нарожают и забудут о том, что в деревне жил когда-то чудак Серый.       Через полчаса Ладушка через окно в избу залазит. Одна. И хорошо это, не будет соблазна Олегу поддаться.       — Серенький! — девочка обниматься бежит, но внезапно резко отскакивает — ожоги видит.       — Боишься?       — Да. Вдруг тебе больно будет. — грустно кивает она, подходит осторожно и совсем-совсем невесомо обнимает. — Почему тебя не выпускают? Тебе от солнца больно, да? Оно не как огонь, не горячее! Только совсем чуть-чуть!       — Нет, что ты. — Сережа улыбается. — Мне просто за травами уйти нужно будет, а за ними только ночью ходить надо и целый день до этого на свет не выходить. — врёт. Безбожно, но что поделать? Не расстраивать же ребенка.       — А когда вернёшься?       — Не скоро. — отвечает Сережа и торопится куклу вытащить, чтобы хоть немного настроение поднять. — Не смогу вовремя подарить, знаю, что заранее нельзя, но хочется.       — Какая красивая! — Ладушка с восторгом берет в руки куколку, крутит ее по всякому, чтобы рассмотреть получше, а Сережа улыбается. Хоть кто-то сегодня радуется.       — Это оберег. — поясняет он. — Носи его всегда с собой и он тебя охранять будет.       Ладушка счастливая цветы, в куклу вплетенные разглядывает, а там уже и Олег в окно стучится — сестру забирать. Та обнимает Серёжу напоследок и убегает брату подарок показывать. Еле уйти успевает до того, как староста в избу врывается.       А к вечеру Сережа уходит. Стоит на краю деревни, назад смотрит. Подойди сейчас Олег, просто рядом встань, посмотри пронзительно, как только он умеет, Сережа точно не сдержится, но Олег не приходит, боится в последний раз отказ услышать.