полудница стоит сто монет

1

месяц вересень, год назад

Ветер завывает за окном, трещат на остроге колья, а в избе горит свеча. Девушка перекидывает через плечо рыжую копну волос, крутится перед отражающей поверхностью и любуется собой, в зеркале подглядывая за тем, кто на постели позади неё расположился да разомлевши глядел, взгляд не отрывая. Короткие темные волосы непослушно торчали в разные стороны, а захмелевшие от сладостной картины глаза медленно, чтобы запечатлеть в памяти навсегда, обводили девичьи изгибы. Белая рубаха её, аккуратно сложенная мужскими руками, покоилась на узорчатом сундуке в совершенно противоположной от зеркала стороне — возле скрипучей двери, что след на деревянных балках пола каждый раз оставляет, как её решит кто-нибудь потревожить, в своем протесте, а алая лента, что была заплетена в её длинную тугую косу с утра, лежала на белых подушках. Полностью обнаженной она предстала не только перед ним, но и перед собой, каждый особенный штрих на своем теле подмечая в отражении: еле заметный шрам на лодыжке, когда обломанная ветка, что была задета по неосторожности, прочертила на ноге кровавую линию, маленькая торчащая грудь и россыпь веснушек по всему телу. Лицо, плечи, грудь и живот. Поцелуи Даждьбога были чуть ли не везде на ней. Влажная молочно-белая кожа лоснилась на свету горящей свечи, а обкусанные пухлые губы расплывались в улыбке на каждый полуповорот в зеркале. Она себе нравилась. Но больше себя ей нравился жрец, разместившийся на узкой кровати и заложивший под высокую подушку руку, немного освобождая место для своей гостьи. Она перелазает через его крепкие раздвинутые ноги по-кошачьи — с какой-то особой невиданной грацией, прогнувшись в пояснице и отклячив упругую задницу, забирается на него осторожно, перекидывая тонкую ногу, согнутую в колене, и бедром прижимается к его теплому боку. Голова пристраивается на широкой груди с завитками черных волос. — Я слышу, как бьётся твое сердце, — отмечает Тата и обнимает мужчину рукой поперек живота. Большая ладонь ложится на огненную макушку и пальцы зарываются в непослушные локоны, его тонкие губы расплываются в улыбке; и, думается ему, если бы от безграничного счастья можно было умереть, то его сердце остановилось бы ещё несколько часов назад, когда её величественная фигура появилась в поле его зрения, зазывая в свои цепкие лапы. Он был её добычей, и она умело заманила его в свой нескончаемый хоровод, где была ведущей. Сначала жрец думал, что ей надоест, что он ей приестся, и она перестанет приходить или ловить хотя бы взглядом его фигуру, потому что её мужчина найдет где угодно. Если будет надо, перероет всю правь, яв и навь и вырвет из цепких холодных рук Мораны. Спустится в само Пекло. Ради неё. Потому что помимо него, у Таты никого нет. Обреченная на одиночестве, на безучастное скитание по среднему мира, она цеплялась за каждого, кто мог дать хоть частичку тепла и заботы, обещанные ещё ей от маменьки с папенькой. Может поэтому она его и не бросает? Не хочет? Или уже привыкла? — Какие же думы тяжелые, милый мой, ты думаешь? — Вырывает из задумчивости, голову над грудью приподнимая. Рыжие всполохи разметались по голым плечам, а голубизна этого дикого озера, что душою её зовется, в саму суть смотрит. — Что ж ты приуныл? Аль устал от меня? Признавайся давай, — посмеиваясь, подначивает она. Раскрытая ладонь опускается в области сердца, теплом накрывая, а девушка вперед поддается, в трех дюймах от лица мужчины останавливаясь. Зарево пожара колышется где-то на периферии, полностью закрывая обзор и оставляя перед ним только её. Тату. — Боги гневаются на нас, — наконец посвящает её жрец в свои раздумья. Вестники беды начали появляться незаметно; то тут, то там неожиданные происшествия никак несвязанные между собой, что на первый взгляд казались лишь случайностью. — А когда они на нас не гневались? — С огнем шутит девушка и замечает, как быстро меняется его выражение лица, как все черты его становятся острее и тверже. Валад, старший жрец, говорил ему, что всему придет конец, когда туман молочным непроходимым полотном накроет все избы деревни и в могилах от вечного сна пробудятся вурдалаки, готовые полакомиться живыми. Душу высосать, обрекая на неприкаянные блуждания в этом мире, да кровь всю до дна испить, иссушить. — В пору деда моего, наверное, — на вопрос отвечает. — И что делать? — Как-то наивно интересуется она, укладывая подбородок на его плечо и носом в шею утыкаясь, да глаза прикрывает. Если бы вообще кто-то знал, что надо делать… Боги не оставили бы их или же они не оставили бы Богов? — Не бери в голову. Я что-нибудь придумаю, — обещает. Рыжеволосая опаляет горячим влажным дыханием нежную кожу его шеи на выдохе. Поднимает ладонь к его щеке, проводит по свежей щетине и прижимает мужчину щекой к своей макушке, блаженно вздыхая. Грудь мерно поднимается на вдохе и опускается на выдохе, сердце выравнивает свою работу, а согнутая нога поднимается ещё выше, останавливаясь в районе его нижних ребер. Шершавая ладонь опускается на девичью ляжку и сжимает. О Сварог, чем же за это придется расплачиваться? — Я знаю, — спустя несколько минут тишины шепчет Тата, развенчивая его мимолетнее заблуждение. Она не спит. И, похоже, не собирается. Размеренное дыхание было лишь её напускным спокойствием, ошибочно принятое за признак нахождения девушки в тесной близости с дремой. — Тата? — А? — Держись ближе к своей подружке, — то ли просит, то ли приказывает. — На всякий случай. Его наставление остается без ответа, он в каком-то плане и не нужен. Всё предельно ясно и понятно. Алая лента мужской рукой выуживается из-под скомканных подушек, ложится на фарфоровую кожу, ярко контрастируя с ней, и скользит к медным волосам; жрец перевязывает рыжую копну неумело, но аккуратно, стараясь не причинить дискомфорта. Целует в лоб чуть позже и закрывает глаза вслед за девушкой, убаюканный. Леший, скрытый лесом и ночной темнотой, недовольно смотрит в окно, наблюдая за тем, как догорает свеча, отбрасывая свет на обнаженную спящую пару. Длинные когти проходятся по балкам избы, со скрипом оставляя длинные борозды, огромные глаза горят желтоватым светом, а длинный язык тяжело свисает изо рта. Туман всё ближе подбирается к деревне, а Тата видит тревожный сон: она мечется в чужих руках, ногтями пытается выцарапать себе свободу, впивается в окостенелое предплечье, трепещется и ногами бьет по воздуху, когда её тащат через всю деревню, дабы уложить с Ним в деревянный ящик.*

2

месяц сухий, следующий день после сороки, настоящее

Домовой беснуется в жилище: то гребень спрячет да уронит что-то, то живность доведет да за печкой спрячется, в трубе повывая. «Поиграл-поиграл, да отдай», — на повторе произносит девушка, заглядывая под стол, залезая в полупустой сундук и за него, заходит в промерзшую клеть и носом шмыгает. Не от холода; покрасневшие белки глаз всё говорят за неё. Глаза красные и сухие, а слёз не осталось; она смочила ими белую тряпку, которой обтерла бездыханное тело Вереи, отдала всё, выплакав даже больше положенного. Столько, сколько покойница заслужила. Дверца клети открывается со скрипом, а прохладный утренний холод щиплет опухшее лицо и пробирается под легкую ткань. Тата быстро-быстро моргает и, закрыв за собой дверь, бездумно бредет в сторону избы, себя руками обнимая. Рыжие локоны за время беспокойного сна выбились из-под платка, съехавшего куда-то на затылок, а любимый гребень с разноцветными узорами и острыми зубьями так и не нашелся. Приходится одеревенелыми пальцами пройтись по копне пышных волос, расчесывая их и укладывая, а потом прятать их за подаренным самой же Вереей платком. Подарен он был всего лишь пару месяцев назад, она ни разу не повязывала его, просто нежно любуясь каждый раз, как её взгляд цеплялся за красивый расписной узор. Верея подарила его на шестнадцатилетие Таты, Тата надевает его на следующий день после восемнадцатилетия Вереи. На прощание. Руки трясутся, повязать получается не сразу; девушка даже со свистом вдыхает, когда непослушные руки случайно роняют платок на дубовые половицы, и спешно поднимает. Перед глазами до сих пор стоит гроб с покойницей, всего лишь белым покрывалом прикрытый; казалось, что сейчас Верея откинет всё это да выскочит, улыбаясь, закружит по комнате. Но восковое лицо подруги было холодным и каким-то серым. Неживым. Тата как будто сама была неживая. События последних часов хмельным воспоминанием всплывали, оттого произошедшее и не воспринималось должно, до конца не верилось. В бреду она помнит, как выгоняла Драгана, ловила его плечи своими руками, поднимала с пола да что-то кричала. Что кричала — не помнит. Помнит только его глаза, смотрящие сквозь неё на гроб, на такие же красные руки, тянувшиеся к покойнице. Казалось, что, если бы он не упал на колени, не дойдя всего пару шагов, то сам бы залез в деревянный ящик. Лада его увела. Тогда рыжая осталась наедине с подругой, с которой всю жизнь прожила, делила радости и невзгоды, гадала в праздники и в хороводы затаскивала. Тогда она осталась одна. Верея лежала в гробу. Тата стояла рядом с ним, боясь прикоснуться. Её, кажется, тоже увели. Но точно сказать девушка этого не может. Когда недвигающиеся пальцы наконец на легкий узелок под подбородком платок перевязывают, она вытирает абсолютно сухие шелушившиеся щеки инстинктивно, просто зная, что так надо. Так правильно. На рубаху накидывает запону, подпоясывается и выходит из избы, лишь прикрывая за собой дверь. Запевания становятся ближе, и через минуту Тата оказывается в людском потоке погребальной процессии, помимо воплениц, никто не завывал и не плакал. Суровая фигура, глыбой возвышавшаяся впереди и рядом с гробом шествовавшая, вела к городу мертвых на последнее пристанище. Она посмотрела на него лишь один раз.

* * *

Домовой спускается с печки, роняя гребень на перину, и, кряхтя, садится на сундук и ногами в воздухе перебирает. Черная кошка, головой приоткрывшая дверь, величественно пересекает сени, останавливается, принюхиваясь, и ушами в разные стороны вертит. — Ой дурашка, — низкий голос доносится из угла. — К кому пришла? К хозяйке? Гостья присаживается на том же месте, где остановилась, и поворачивается в сторону запечника. — Пшла вон отсюдаво. К покойникам приходить не стоит.