полудница стоит сто монет

3

вешнее макошье, год назад

Мать Сыра-Земля! Уйми ты всякую гадину нечистую от приворота, оборота и лихого дела.

Мать Сыра-Земля! Поглоти ты нечистую силу в бездны кипучие, во смолу горючую.

Мать Сыра-Земля! Утоли ты все ветры полуденные со ненастью, уйми пески сыпучие со метелью.

Мать Сыра-Земля! Уйми ты ветры полуночные с тучами, сдержи морозы с метелями.

Гулянья подходили к концу; пиво в заранее вспаханных бороздах давно впиталось, и опустошенные кувшины со звоном бьются под аккомпанемент заливистого женского смеха. Ноги зарываются в теплую землю, а пальцы перебирают влажные комья чернозёма. В темноте ночной можно услышать, как во многих избах громкий хохот сменяется на медленные тягучие разговоры и как малышей под тихую колыбельную укладывают спать. Где-то за пределами света последней избы, отбрасываемого из окна свечой, лаяли собаки, ругались между собой да предупреждали о ночной гостье, что тихонько проходила между дворов, развязывая пояс свой белый. В поле стоит она, освещенная лунным серпом; белая кожа выделяется в темноте ночной и блестит в серебряных бликах единственной подруги царицы ночи. Обнаженная медленно проходит вглубь пашни подальше от бьющей человеческой жизнью деревни, оставив ненужную ткань где-то там за пределами отдыхающей и набирающейся сил земли. Кожа покрывается мурашками от перепада температур и заставляет поежится девчонку, голову к небу поднявшую. — Не боишься, что Ночница утащит? — Еле слышно доносится до неё хрипловатый мужской голос. — Я уже не маленькая, меня не напугаешь, — отвечает рыжеволосая, голову поворачивая и оставаясь стоять к нему спиной. — А ты? — Силы супостатой я не страшусь. Мужчина преодолевает отделявшее их расстояние за считанные секунды широким шагом, указательным пальцем проводит по позвонкам и наклоняет немного голову, чтобы пронаблюдать за реакцией чужого тела. Тата вдыхает воздух сквозь стиснутые зубы со свистом, но не отшатывается от прикосновения. Улыбается. — Где ж твои подружки, что ты одна тут шастаешь? — У себя, — спокойно говорит девушка и нижнюю губу прикусывает, когда теплая ладонь ложится на поясницу, а мужская фигура равняется с её, смотря куда-то вдаль. Внизу живота перекручивается тугой узел, жаром окатывая нагое тело, и грудь начинает рвано подниматься. Тело предательски её выдает. — Они не знают, что я здесь. Вообще-то никто не знает. Эти слова даются ей очень просто, словно в этом нет ничего такого, словно это абсолютно нормально, что девушка в полном одиночестве, без надлежащего присмотра, вышла в поле напитать Мать Сыру Землю своей девичьей силой. Тут даже не Ночницы опасаться надо, а змия многоголового, который, завидев красну девицу, утащил бы к себе. И поминай как звали. Маска быка поворачивается к ней, длинные крепкие пальцы на тонком стане спустились к бедру и с силой сжали, заставив её ойкнуть. — Не поступай опрометчиво. Тата смеется и закидывает голову назад, подставляя под разъяренный взор, сверлящий её из-под маски, нежную и тонкую шею, которую переломать ничего не стоит, но смеется она по другой причине: вся её жизнь как таковая наполнена этими опрометчивыми решениями, которые по сути и привели жреца в эту праздничную ночь на поле к ней. Она опрометчиво однажды пришла к нему, решив проверить теорию Вереи, что молодой жрец был не таким уж и молодым и что под животной маской скрывается мужчина в отцы им годившийся. Тата, кстати, тогда оказалась права: он был чуть младше. — Я знаю, что делаю, — парирует она, сбрасывая с себя чужую руку, и сразу съеживается от холода, который вгрызается в согретый участок кожи. — И со мной здесь ничего бы не случилось. Лучше поцелуй меня, а не стой как истукан. Рыжеволосая сама тянется к маске, хватает тонкими пальцами кость и приподнимает, открывая своему взору суровое измученное бледное лицо с линиями морщин на лбу и вокруг черных как ночь глаз; она расплывается в улыбке и, касаясь колючей щеки ладонью, придвигается ближе. Грудь прижимается к жесткой ткани вотолы, и во взгляде Таты блестит что-то хищное, опасное и вязкое. Что-то, что потопит жреца. — Ну же, Волот, — жарко шепчет она ему в губы, и можно услышать хмельной запах, одурманивший ей голову. — Поцелуй меня. Серп последний раз бросает свой взор на землю и скрывается за облаками, наконец передавая люд в надежные руки царицы ночной. — Поцелуй. Мужчина обвивает сильными руками чужое тело, прижимает его как можно ближе к себе и наклоняет голову, еле касаясь своими сухими губами чужие. Девичьи руки забираются под капюшон и зарываются в непослушные смольные волосы, когда Тата углубляет поцелуй, на цыпочки становясь. Её приподнимают резко, перехватывают под задницей и заставляют ногами обхватиться за бока, целуют напористо и остервенело, целуют так, как будто завтра никогда не наступит и это последнее, что он сделает перед тем, как встретит Морану, отдавая себя в её костлявые руки. Сжимают тело неосторожно и мнут грубыми пальцами. — Тебе не холодно? — Отрываясь, заботливо спрашивает Волот и опьянено любуется раскрасневшимися щеками и полными зацелованными губами. Смотрит снизу вверх, сам девчонку выше себя сделав. — Было, пока ты не пришел, — честно признается она и рукой проводит по волосам, перекидывая их на другое плечо. — С тобой мне всегда тепло. — Я всегда к тебе приду, — не шутя, на полном серьезе заявляет, ставит на негнущиеся ноги Тату, снимает с себя вотолу и расстилается на остывающей земле. Укладывает её на грубую накидку, становится пред ней на колени, раздвигает руки в стороны и ждет вердикта. — Знаю, — посмеивается девчонка да согнутые в колене ноги разводит. Волосы пожаром разметались по плечам и груди, а живот подрагивал в ожидании. Любой на его месте уже давным-давно обезумел, подмял бы её под себя ещё тогда, когда только заприметил со стоящими от холода сосками Тату, направляющуюся куда-то мимо всего живого. Подальше от мирской сути. Даже как-то неудивительно, что именно жрец её и нашел. Она манит его все ближе и расплывается в улыбке, когда он нависает над ней, тяжело дыша. Тата ловит каждый его выдох, глазами нахальными вызов бросает, да и на спину ложится, утягивая за собой. Его длинная жесткая рубаха царапает нежную кожу, и она, зло что-то пробурчав, сама пояс чужой развязывает, приказывая избавиться от всего ненужного. Маска быка ложится рядом с её головой, а рубаха падает ей в ноги. — Вот так-то лучше, — победно заявляет рыжеволосая и тело поцелуям подставляет. Жрец сначала носом проводит по пульсирующее артерии, а потом влажными поцелуями спускается к плечам, вдыхает её запах полной грудью и ладонью накрывает атласную кожу груди. Большим пальцем проводит по соску, теребит его, пока дорожкой из поцелуев спускается к другой груди, накрывая теплом второй сосок и посасывает. Тата выгибается дугой, таз приподнимает и руками чужую голову ближе к себе прижимает; рот в беззвучном крике открывает и глаза закатывает. Отрывается от неё мужчина нехотя, дыхание переводит и губы облизывает. — Ну сделай уже хоть что-нибудь, — говорит она, тяжело дыша. — Мать-Сыра-Земля, скажи, да всю правду расскажи, да на Тату покажи, — начинает нашептывать Волот и раскапывает пальцами землю. — Что ты делаешь? — Неверующе на него косится девушка, садится прямо и коленки к груди прижимает, стыдливо прикрываясь. — Гадаю на тебя. — Серьезно? — Как-то обидчиво тянет она. — Именно сейчас? — Сегодня праздник, да и ты не заслуживаешь того, чтобы брать тебя в поле на холодной земле, как по мне. — Тата ничего не отвечает, только лишь губы поджимает. — Хорошо. Его пальцы по фалангу уходят в мягкий и податливый чернозем, рисуют круг с несколькими точками в нем, считает сколько точек оказалось на линии окружности, посмеиваясь, и стряхивает с ладоней землю, ударяя их друг о друга. — Сколько? — По-ребячьи спрашивает девушка, стараясь разглядеть за широкой рукой жреца нарисованный знак. — Три, — заключает он, — дорога долгая тебя ждет. — Куда? — Не перебивай меня, — смеется он и снова целует. Хищный огонек в глазах потух, а на смену ему пришла сугубо холодная заинтересованность. — Куда… куда… Жизнь твоя длинной-длинной будет. Она выпучивает глаза и рот приоткрывает, желая что-то сказать, но, не находя подходящих слов, закрывает, чем и вызывает улыбку у Волота. Она была прекрасна в своей детской невинности, только познающей жизнь, и весьма опасна в своей красоте огненной. — А если я не хочу долгую жизнь? — Как это не хочешь? — Переспрашивает мужчина, опираясь ладонями о собственные бедра. Девушка перед ним, наконец поборов минутное смущение, ноги вытягивает и на бок ложится, голову рукой подпирая. — Все жить хотят. — И я хочу, но не долго-долго. Старой быть не хочу, хочу молодой и красивой остаться. — Ну раз хочешь, значит так и будет. — Обещаешь? — Обещаю. — Тата ближе придвигается, щекой на чужую ногу ложится да глаза прикрывает. Жрец озабоченно поглядывает на знак, начерченный им ранее по наитию, губы поджимает и пытается взглядом выжечь четвертую точку на рубеже линии круга — плохой знак, нечистый. Как будто не он его нарисовал, а кто-то другой: точка по сравнению с остальными была меньше в диаметре, словно чьи-то маленькие пальчики свой след оставили. Тишина ночи давит, ввинчиваясь в сознание нехорошим предчувствием. Нагота кажется чем-то неправильным на фоне черной пашни. — Тата, ты где одёжку скинула? — Прерывает тишину мужчина и проходится по прохладному женскому боку, останавливаясь на полукружии груди. — Возле избушки Драгана. — Жилище старейшины и его сына было последним перед полем, а рядом с кольями покоились несколько инструментов, использованных сегодня на праздничном гулянье, на которых и покоилась красная праздничная рубаха девушки. — Пойдем. И больше так не делай, пущай за тобой в будущем кто-нибудь присматривать будет на такой случай. — Ревновать не будешь? — Буду. Одеваются они быстро, точнее жрец одевается, а Тата, накинув на себя чужую вотолу, стояла и наблюдала за быстрыми отточенными движениями, иногда отвлекая его, в поцелуи утаскивая. В этот раз целовались они более нежно, уняв всю животную страсть, которой руководствовались ранее, обводили каждый изгиб чужого тела медленно, останавливаясь на интимных местах чуть дольше, подразнивая. Бредут обратно они сцепившись за руки. Под защитой Лады, укутанные в божье благословение; девушка чувствует в груди щемящее тепло, словно осознание происходящего доходит до неё не сразу: она здесь не одна, у неё есть кто-то, кто знает, придет, где бы она не очутилась. И теперь она не боится. Надо будет как-нибудь сказать спасибо Вереи, которая её на слабо взяла и буквально отправила в руки самого жреца. Кто бы знал, что маленькая шалость, устроенная чуть меньше года назад, может так обернуться?

* * *

Ночница сгорбившись стоит над дитем маленьким, что спал в кроватке тихо и мирно, изредка посапывая, тянет длинный грязный коготь к пухленькому личику и слегка проводит им по щеке. Черная фигура трещит и обмякает рядом, темнотой растекаясь по пуховому одеялу; ребенок, кряхтя, просыпается и начинает плакать, зовя маму. Костлявая темная старушка в углу таращится немигающим взглядом и подносит худощавый когтистый палец к губами. «Спи, кроха, скоро Морок придет и мать свою приведет, вот тогда и плакать будешь».

4

месяц цветень, настоящее

— Умалишенная что ли? — Орет на ничего непонимающую Ладу Драган. — Кто в речку во время половодья лезет, а? Иль жить надоело? Рыжеволосая стоит поодаль; сама трясется, губы дрожат, а к глазам слезы подступают. — Чего молчишь? Язык проглотила? — Я… я… я не заметила, — оправдывается Лада. — Речки ты не заметила? Серьезно? — Да в тумане брела. Не видела, не слышала ничего. А вот если бы ты орать раньше начал, может и не оказалась бы в воде. — Если бы рот понапрасну не разевала да по сторонам не смотрела, наверное, углядела бы. И не пришлось мне бы тебя тут вылавливать и по берегу скакать как баран. — Почему сразу как? Ты и есть баран. — Что? — Что слышал. — Мокрая рабочая одежда второй кожей облепила девичье тело, когда Лада поднялась с земли, отряхиваясь. — Вы вообще как на меня вышли? Сама не знала, что здесь окажусь. Двойняшка покойницы поочередно смотрит то сначала на горе спасителя своего, то на Тату, которая остекленевшими глазами глядела на развернувшуюся картину. Видимо, до смерти испугалась. — Да лучше бы не выходили, — бурчит мужчина. — Слушай, меня спасать я не просила. — Вместо этого правильнее сказать «спасибо», ты же в курсе? — Спасибо, — передразнивает его Лада. — Вот жреца надо было тогда послушать, может быть сейчас я была бы лишена такой привилегии как лицезреть тебя. — Надеюсь, он сказал тебе, что стоит держать рот закрытым, когда не надо. Ну в твоем случае и когда надо тоже. — Катись в Пекло. — Дамы вперёд. — Да пожалуйста, — девушка показывает неприличный жест и быстро проходит мимо. Тата тяжело сглатывает и уходит вслед за ней, оставляя Драгана одного на берегу беснующейся реки. Еле слышит последнее его замечание и опускает взгляд вниз: — Не нравится мне это. Туман… Сначала Верея, потом Лада.