полудница стоит сто монет

5

месяц цветень, настоящее

Валад был мертв; нет, даже не так, Валада убили, распотрошили и на сук повесили. Над ним надругались, честь жреца опорочив, и даже с собой не забрали на ту сторону, закрыв быстрый путь по Смородине и обрекая душу на долгие скитания по лесу с другими покойниками. Вспоротое брюхо от паха до грудины, из которого вывались блестящие уже почти высохшие внутренности, во рту камни набиты, а глаз не было как и языка — это то, что увидела Тата, когда возвращалась от Лады к себе; к тому моменту вокруг убиенного собралось приличное количество народа, а старейшина вместе со старшей жрицей, матерью волхва, просили всех вернуться в свои дома и запереть двери. Кто-то или что-то бродило по деревне. Девушка не разглядела прочерченные когтями борозды на трупе, но в следующие пару дней слухи распространились по всей деревне и все, даже те, кто его не видел, знали даже больше, чем старейшина. Поговаривали, что этот кто-то или что-то явился из тумана и вернулся в него, ожидая свою следующую жертву. До Таты даже дошли домыслы, что две недавние смерти связаны между собой и к концу лета жертв станет больше. Она боялась. Как и все. В этот раз тризна проводилась в более гнетущей обстановке, люди тихо переговаривались, создавая монотонный гул, а традиционное гадание после медовухи решили отменить, руководствуясь различными соображениями. Но рыжая склонялась к тому, что просто не хотели беду накликать, играясь с судьбой. Впервые за долгое время во главе стола сидел жрец — Волот, молча наблюдавший за происходящим в избе старейшины, в которой решили проводить поминальный обряд. — Скажи ему, чтобы по дворам прошелся, — подходя, говорит Драган, склоняясь к ней, и кивает в сторону грозной фигуры. — У Озара какое-то недоброе предчувствие. — Почему тогда он или ты не можете ему это сказать? Лада, заметив какую-то суету рядом с собой, наклоняет голову чуть ниже и поворачивается в их сторону, прислушиваясь к шепотку. Тата недовольно щурится на это, корпусом подаваясь назад поближе к юноше. — Мы заняты. — Это чем таким вы заняты, что не можете пару слов жрецу сами сказать? И почему именно я? Кузнец недовольно закатывает глаза, но отвечает: — Мы не досчитались пары человек. — И что вы думаете делать? Организовать народ, чтоб окрестность прочесать или… — Просто иди и скажи ему, — сквозь стиснутые зубы шипит он. — Не лезь, куда не просят. Лада, слыша всё это, предусмотрительно в разговор не вступает, решая придерживаться роли слушателя, а не участника. — Я повторю вопрос, — твердо чеканит Тата. — Почему именно я? — Не делай вид, будто не понимаешь. — Не понимаю. Рыжеволосая тянется к чарке с водкой, уверенно обхватывает её и к губам подносит, голову повернув в сторону Драгана. Смотрит исподлобья, зло и недовольно. Лада, приложившись к кутье, продолжала прислушиваться. — Если ты думаешь, что никто не видит, то ты глубоко ошибаешься. — Ты о чем? — Делает глоток неспешно и осторожно, обжигая горло алкоголем. Жмурится и со стуком отставляет. Драган, чертыхаясь, тяжко вздыхает: — О тебе и о нем. Если люди молчат, это не значит, что никто ничего не знает… Будь добра, сделай то, о чем я тебя попросил. Рыжеволосая поправляет кошулю, и, перекинув ноги через скамью, встает из-за стола, наблюдая за удаляющимся юношей, доведенного ей же до белого каления. В последнюю секунду её ловят за длинный рукав и тянут на себя, а Тата, не рассчитав силу, больно ударяется о деревянную поверхность. Лада виновато ойкает и отпускает ткань. Девушка бросает недовольный взгляд и, не спросив даже причины такого поведения, выпрямившись, удаляется в сторону главного стола, за которым восседал молодой жрец. Сидел неподвижно, даже признаков жизни не подавал, нагнетая обстановку всё больше. Не ел и не пил, как сел, так и сидел всё это время. Вопрос, почему всё-таки её отправили с таким сообщением, крутился в голове до сих пор. Было смело предполагать, что он выполнит пусть и не прихоть девчонки, но донесенную ей же информацию на глазах у всех. Но её дело передать — за результат она не отвечает. Маска еле заметно двигается, поворачиваясь и следя за девушкой по мере её приближения; ореол таинственности крошится и ломается под её ногами. Она подходит ближе, почти вплотную, наклоняется к плечу и шепчет: — Драган просил известить, — Тата поворачивается в сторону юноши и волхва, которые замолкли сразу же, как только она подошла к жрецу, и машет им рукой, улыбаясь. — Они не досчитались пары человек… или не пары. И Озар просит тебя по дворам пройтись, узнать: ощущаешь ты что-то или нет. — Ощущаю, — глухо доносится из-за маски. Девушка замирает. — Недовольство. (И ревность.) Рыжая думает, что стоило бы юношу предупредить: не стоит так бесцеремонно и нахально появляться рядом с ней на глазах у жреца. Или же он был таким идиотом, что прямо донес об их связи, при этом продолжая вести себя вызывающе и напористо? На другом конце избы собрание из главных лиц деревни и их приближенных, вероятно, подошло к концу, и они поочередно начали покидать жилище. — Долго не засиживайся. — Волот встает вслед за ними. — Супостатый может прятаться не только в тумане, но и среди нас… Ты кому-то можешь здесь доверять? — Опомнившись, интересуется жрец. Тата еле заметно отрицательно качает головой и взгляд опускает. Никого. У неё нет никого, кому бы она могла доверять, кроме него разве что. — Выходи сразу за мной тогда. — Хорошо, — обещает девушка и в сторону заскучавшей Лады отходит. Садится на своё место, улыбку натягивая, и поворачивается к своей соседке. Жрец никем незамеченный за старейшиной уходит, дверь за собой не прикрывая. Для неё оставляет. Рыжая начинает отсчитывать: через сколько ей можно удалиться, чтобы не вызывать подозрений, хотя она знала, половина собравшихся здесь уже давно смекнула что к чему. И прятаться, увиливать — уже лишнее, недоверие лишь у всех вызывать это будет. Драган это подтвердил ранее. Она смотрит на каравай перед ней, тремя пальцами отламывает кусок вполовину её ладони и макает в берестяную солонку. Подносит к губам, но так и не откусывает, только в руках вертит. Лада делает вид, что не замечает муки выбора её и, наклоняясь, шепчет: — Драган и Озар ушли. Вопленица выходит на середину избы, обнимает себя руками да начинает запевать. С надломом, с болью и на слезы не скупится. — Знаю, — коротко отвечает Тата и откладывает отломанный кусочек. Оставшиеся мужики встают со своих мест, шумом привлекая к себе внимание. Рыжеволосая оборачивается на характерный скрип и поднимается за мужчинами, по их примеру осушая чарку и со стуком отставляя, кривится и мокрые губы вытирает. Один из них присоединяется к женщине, зычным голосом наполняя помещение, и по его примеру хор голосов объединяется: встают со своих мест, выходят в середину или же просто со скамьи вступают. Сгорбившись, она к выходу пробирается и локтями расталкивает тех, кто вышел в круг к плакальщице. Язычки пламени мельтешащие в избе притягивают ненужное в данный момент внимание, и Тату перехватывает под локоть, на себя тащат и горячим дыханием опаляют район шеи. Лада, которая сидела ближе к окну, чуть поодаль двери, не заметила, как испарилась подруга, потеряв из виду всего на минуту, теперь же беспокойно оглядывалась. Мужик, за спиной её стоявший, под улюлюканье своих товарищей на ухо ей шепчет: — Куды собралась? Ты ж к еде даже не притронулась. Непорядок. Рыжая извивается и пару раз пытается выдернуть руку из стальной хватки. — Отпусти меня, — шипит. — Да блин-то ты хоть съешь, а то худая как тростиночка. От ветра, гляди, переломишься. Девушка глаза выпучивает, замирает и вся круговерть вокруг неё умолкает. Знает, что ещё ничего не закончилось, не стихло, а она ничего не слышит и не видит; в глазах темнеет да ноги подкашиваются, и даже кажется, что рука, крепко державшая её, сейчас очень кстати. Переломишься. — Что? — Покойника помянуть надо. — Я кутью села да водочки выпила, а сейчас на свежий воздух мне надо. Тяжко мне тут, душно. — Тебе везде тяжко будет, коль рыжей уродилась. — Мужик руку не отпускает, а наоборот поднимается по ней выше к плечу, сжимает и к выходу ведет. Тата сглатывает, но ногами послушно перебирает, чтобы не выглядело это со стороны, что тащат её, словно тряпичную куклу. — Говорил я твоему отцу, что мать твоя на нас беду накликает. Не послушался да в деревню её засватанную привел. А по итогу-то что? Молчишь, правильно. Когда они оба оказываются на улице, мужик отпускает девчонку да на выдохе выпаливает: — А чо туман так близко подобрался? Давно такого не было. Рыжая от него отскакивает, руку потирает, на которой краснота расплывается, и оглядывается на то, что все внимание мужика на себя перетянуло: густое марево окутало деревню и ничего дальше своего носа не разглядеть. Из тумана белые тени всё ближе подступали, прикасались бесплотными руками да что-то нашептывали. Что-то или кто-то, вытянув костлявую руку прямо из молочного полотна, схватило обомлевшего мужчину и затянуло к себе. Последнее, что запомнила девушка, — крик. Её истошный крик.

6

— Станцуй мне, — просит Верея. — Станцуй. Я сказала: остановись и станцуй мне! — Уже кричит. Волосы её почти все выпали, оставив по прядке то тут, то там, а восковое лицо эмоций не передает, не меняется, просто рот открывается, дабы что-то сказать, донести или же накричать, что сейчас и происходит. А Тата бежит. Спотыкаясь и перескакивая обломанные ветки, бежит; руками живот придерживает, чтобы внутренности как у Валада не выпали, но бежит; назад не оборачивается, потому что туман хлыстами холода обжигает спину, и не понимает, что тут вообще делает Верея, ведь она была мертва. В этом рыжая была уверена. — Станцуй мне! — Я не могу, — запинаясь, отвечает живая. — Станцуй. — Не могу. — СТАНЦУЙ!!! Тата заплетается о собственные ноги и падает на прохладную землю, инстинктивно вытянув руки вперед, больно ударяется и скулит. Туман же облизывает пятки и хватает холодными тенями. — Да помогут мне Боги, — шепчет она и голову на землю укладывает, ноги к груди подтягивая. Она вся мокрая от пота, рубаха липнет к телу, а кровь продолжает хлестать, окрашивая бледные пальцы. — Их нет. Их там нет.

* * *

Волот впервые молится богам, просит и умоляет, готовый на коленях ползать, когда женский крик возвращает его туда, откуда он начал. Рыжина выделяется в белом море тумана, а страшная сгорбленная возвышающаяся над ней фигура тянет неестественно огромные руки к бесчувственному телу. Оно поворачивается на мужской грозный топот, оповещающий всех о приближении жреца, сгибается так, что руки по земле волочатся, да одним немигающим глазом в мужчину вперяется. Смотрит сначала на него, потом на лежащую девушку, длинным пальцем на неё указывая, и голову к плечу наклоняет. Издает какое-то щелканье, когда он подходит ближе, и беззубый рот разевает. — Отпускай, — приказывает Волот. Оно глухо посмеивается и пальцем теперь на него указывает. — Отпускай её сейчас же. Руку опускает, в землю кулаком упираясь, и открывает рот ещё шире, язык вываливая. — Выпусти её оттуда, отпусти. — Не буди лихо, пока оно тихо, — стрекочет оно. — Она не будила. — Не буди лихо, пока оно тихо. — Она ничего не сделала. — Не буди- — Ты забрал уже, что тебе нужно. Достаточно. Хватит. Оно прикрывает глаз, а изо рта капает слюна; Волот обходит уродливую фигуру, приседает перед Татой и на руки её поднимает. Морщины ужаса разглаживаются, и лицо становится умиротворенно чистым. — За ней придут, — гудит существо и складывается пополам. — Знаю.