Мы решили с тобой дружить...

Как бы сильно Серёжа ни хотел посещать музеи на каждых выходных, это было нереализуемо: в исторический центр, поближе к культуре и людям, заслужившим так называться, выбираться получалось преступно редко. Может, причина тому возраст: детям до тринадцати лет обязательно требовалось сопровождение взрослых. Серёжа очень надеялся, что это единственная проблема, потому что лишь среди старых, прямиком из восемнадцатого или девятнадцатого веков, и безумно красивых домов он мог дышать полной грудью. Возможность посетить корпус Бенуа, который Серёжа заприметил ещё во время посещения Русского музея, появилась только спустя три года. И Разумовский не мог не воспользоваться этой возможностью. Они с Олегом (очень важным элементом идеального выходного) до сих пор проходят по льготе, поэтому о стоимости билета можно не беспокоиться: все накопленные деньги, сохранённые Серёжей с обедов, можно потратить на сувениры или прогулки после музея. Утром в день икс Волков просыпается от тихого шёпота. –Олеж,-- слегка толкает в плечо. Для человека, желающего разбудить приятеля, мальчик действовал слишком осторожно,-- Оле-еж. –Что такое?-- спросонья Олег открывает один глаз, рассматривая через пелену сна своего друга. Словно солнечный лучик разбудил. –Мы же сегодня в центр едем. В корпус Бенуа. Помнишь?-- говорит тихо, словно молится. Ворча что-то под нос, Олег поворачивается к стене. У них каникулы, спать надо, отдыхать. И только Волков и Разумовский в такую рань едут в музей. –Пару минут,-- снова ворочается, только теперь на спину, смотрит в потолок, боковым зрением подмечая наигранно обиженное выражение лица друга: не злится, но очень пытается. Это забавляет. Радостный, заведённый Серёжа выглядит вдохновляюще. Такого Серёжу надо хранить и ценить. За последний год он сильно подрос и стал более дерзким и смелым. Но Волкову нравится любая сторона Разумовского– на то они и друзья. Олег в последний раз тяжело вздыхает, понимая, что никуда не денется, и поднимается с кровати под радостные возгласы приятеля. Через полчаса они уже стоят у входа, показывая охраннику разрешение на выход, а через час– едут на метро, по родной синей ветке. Серёжа, явно на радостях не спавший полночи, несмотря на шум вагона, тихо сопит на плече друга. Ну и пусть. Впереди очень насыщенный и интересный день, а чистого энтузиазма для бодрости явно недостаточно. Звучит громкое “Невский проспект”, и Олег будит приятеля. Поначалу Серёжа растерянно моргает, но быстро возвращается в реальность, попутно ругая себя за эту минутную слабость. Далее уже знакомый маршрут: Невский, канал Грибоедова, заветный музей. Центр Петербурга такой же, как и в прошлый раз, даже леса со Спаса на Крови не сняли, но Разумовский паникует гораздо меньше, чем в прошлый раз (всё-таки три года прошло, он подрос), но Олег всё равно старается держать его под локоть, чтобы точно никакие навязчивые мысли не захватывали рыжую голову. От восхищения от интерьера Серёжу отделяет деревянная дверь. Очень тяжёлая деревянная дверь. Парень, как обычно, забежал вперёд– любопытство и предвкушение замечательного мира искусства переполняли его– и чуть ли не врезался в эту самую дверь. Потом попытался открыть– не получилось. “Так, они не работают только в понедельник,”-- повторяет про себя Разумовский. –Олеж, какой сегодня день недели?-- он уже начинал сомневаться в собственной адекватности. –Среда, а что?-- Волков догоняет выбившегося вперёд друга. –Она,-- ещё одно бесполезное усилие,-- не открывается. –Может, они сегодня не работают?-- Олег хватается за ручку и слегка толкает. Дверь, кажется, слегка поддаётся. Нужно чуть сильнее толкнуть. Олег демонстративно берётся двумя руками за украшенную резьбой ручку и напрягает все свои мышцы. Удивительно, морды (Серёжа всегда старался поправлять это некрасивое слово на «лица») Волков спокойно бил, не чувствуя недостатка силы, а тут дверь нормально открыть не может. Наконец он немного отодвигает ненавистный кусок дерева и, чувствуя себя рыцарем на белом коне, спасшем принцессу от злого дракона, пропускает друга вперёд и сам запрыгивает в закрывающуюся дверь. (Благо, своими усилиями она закрывалась так же долго, как и открывалась) Эта мимолётная сложность ни капельки не испортила первое впечатление от здания. Зайдя внутрь (и пройдя через какой-то странный вход, словно в каком-то храме на реставрации, где основной вход как бы есть, но использовать его по назначению нельзя будет в близжайшие лет десять), Серёжа охает. Корпус огромный, просторный, даже можно сказать, воздушный. Светлые стены идеально завершают картину небесного замка. –Красиво,-- покусанные губы едва касаются друг друга. Слов в голове много, но их даже не хочется произносить. Серёжа знает, что Олег и так его понимает. К чему тогда слова? Билеты куплены заранее, ребята проходят через кассы и гардеробы и поднимаются по высокой лестнице, стараясь не забегать вперёд– а то поругают. Молодая смотрительница, мило улыбаясь, отрывает кусочек с надписью “Контроль” и, словно зная Серёжину любовь коллекционированию всяких бумажек и фантиков с важных (а поход в музей– событие мирового масштаба) для него моментов, отдаёт билеты (а точнее, что от них осталось) в руки рыжего мальчишки. И снова они погружаются в замечательный мир искусства. Комнаты тут поменьше, потолки пониже, а людей почти нет– всё это создавало камерную атмосферу и чувство безопасности. Тут нет гопников, обшарпанных многоэтажек и криков воспитательниц. Всё это словно не существует и остаётся лишь в обрывках смутных воспоминаний, как будто из детского кошмара. Здесь можно забыть о выработавшейся за годы дерзости во имя безопасности, перестать быть скептиком, ищущим везде поход. Можно снова побыть человеком. Идут налево– Серёжа интуитивно ориентируется в залах и выбирает, в какой из двух проходов идти. Сначала они рассматривают стеклянные изделия: стаканы, вазы. Между витринами Олег замечает висящее полотно, состоящее из белых, синих, фиолетовых, зелёных и голубых полосок. Он не знает наверняка, что это, но ему нравится: сочетание цветов приятное. Подзывает Серёжу. –Смотри, я бы такой ковёр хотел,-- знает, что такое “неуважение к искусству” Серёжу разозлит,но всё равно говорит. Чего-то высокого и “элитарного” (как выражался Разумовский) Олег в упор не видит, так что злость друга будет заслуженной. Но шквала эмоций не последует. Серёжа вдумчиво смотрит на полотно. –И действительно. Цвета красивые,-- продолжая рассматривать гобелен (как это выяснилось), говорит Разумовский.-- Но такой ковёр нам дорого выйдет,-- он поворачивается к Олегу и улыбается. В тёмно-голубых, почти синих глазах появляется что-то новое и незнакомое. Волков это “что-то” замечает, но распознать не может (на то оно “новое и незнакомое”), и смутившись, отворачивается. Минув залы с прикладным искусством, мальчики выходят к святой святых–к картинам. Это зал Павла Филонова. Серёжа поворачивается к большому полотну на ближайшей стене. В глазах рябит от цвета, тысячи разных пятен быстро въедаются в голову. Разумовский взглядом поедает каждую деталь, пытаясь понять всю картину. Общий смысл он не улавливает, но полотно, яркие цвета вызывают бурю эмоций и ассоциаций. Пробуждение. Жизнь. Солнце. Ряд сам продолжается в голове, вихрь слов, воспоминаний, образов сносит восприятие реальности. Смотрит на название– “Формула Весны”. И осонаёт, что картину не надо понимать буквально. Эту мысль он нигде не читал, она казалась ему очень естественной и очевидной. Надо чувствовать. И видеть. Разум сам восполняет абстракцию, будоражит эмоции. В этом, кажется, и есть смысл современного искусства. Реалисты пытались облачить свои чувства в какую-то знакомую форму, чтобы зрители смотрели на неё и думали о похожем. Они словно выражались словами. В абстракции же что-то другое, невесомое и едва ощутимое. Этот художник (Серёжа пока не знал, в какую категорию определить Филонова) писал эмоции и мысли, а не реальные образы. За его картинами чувствовалась философия. Это не слова, а объятия и совместное молчание, взгляды и улыбки – то, что говорит куда больше и красочнее. Разумовский едва дышит, в восторге глядя на полотно. Сзади подходит Олег и кладёт руку на плечо другу, тот от неожиданности (все его органы чувств были настроены на картину) вздрагивает. –Посмотри,-- говорит Волков, показывая ладонью (Он старался не показывать пальцем– это некультурно) на другую картину Филонова, мрачную,-- думаю, тебе понравится. Серёжа отрывается от “Формулы весны” и следует за другом к противоположной стене. Там перед ним предстаёт “Пир Королей”-- это название проговаривает Олег. В этой картине виден образ: несколько очень костлявых людей (Люди ли это?) сидят за столом, пируя. Взгляд скользит по полотну: Серёжа замечает, что их руки скрещены на груди, словно на похоронах, каменные стулья пирующих похожи на гробы, а под одним из “Королей”, скорчившись, сидел раб. Томный голос в голове быстро выводит смысл картины: “Власть развращает”. Серёжа морщится, но замечает: –Хорошая,-- всё же не виноват художник в том, что его творение вызывает из недр сознания демонов.-- Мне нравится. Волков довольно хмыкает. Сам он ничего не понял (хотя и оценил подбор цветов), но рад, что товарищ оценил. Краем глаза Серёжа замечает знакомый стиль (в учебнике по истории для старшеклассников он видел эти картины) и решает оставить этот зал на десерт, так что поворачивает в другую сторону. С каждый залом искусство становится проще, но сложнее. Разумовский уже понял для себя, что не надо воспринимать всё буквально, нужно видеть форму, цвет и чувства, пытаться разгадать замысел автора или, если тот совсем не проглядывается, придумать свой. Эта свобода интерпретации действительно вдохновляла… Но только Серёжу. Сколько бы Олег ни старался, он не может увидеть в супрематизме (даже слово сложное, еле выговоришь) и других «-измах» искусство. В Русском музее было всё понятнее: люди, формы и сюжеты. Здесь же… Круг и крест он может и сам нарисовать (А Разумовский ещё говорит что-то про такой же чёрный квадрат), только вот высоким искусством это не посчитают, а только пальцем тыкнут и смеяться будут. Казимира Малевича (имя странное, но запоминающееся) даже отсутствующая бровь у крестьянина, очень забавного и угловатого, не смущает. Но Серёжа на все претензии отвечает коротким: «Он художник, он так видит» Волков даже не хочет сопротивляться. Пусть он не понимал всего, ему это и не требовалось. Олег просто ходил и наслаждался: картинами, архитектурой, Серёжей и его миром, таким возвышенным и красивым. Раз хорошо Разумовскому, то хорошо и Волкову— эту истину понять легко, а руководствоваться ей так приятно. Серёжа же устремляется дальше, время в музее летит, как бешеное, и Разумовский подстраивается под его темп: в залах он задерживается долго, а кажется, будто летит от картины к картине. Цепляет Кандинский, писавший музыку, Нестеров с его религиозными мотивами и прекрасными портретами. Картины пляшут в сознании очень красивый и ровный танец. Спотыкается Серёжа в этом танце в зале Врубеля. Прежде всего— Демон летящий. В стиле художника мальчик чувствует что-то родное, но в то же время пугающее. Словно Михаил Александрович писал что-то из дальних уголков Серёжиного сознания. Взгляд ползёт вдоль стены: «Богатырь» и наконец… «Шестикрылый Серафим» Тёмная фигура с кинжалом в одной руке и кадилом в другой. Глаза не выражают эмоций и тем вгоняют в дикий, почти первобытный ужас. Серёже это нравится, он чувствует в этой картине себя или, точнее сказать, другого Себя. Золотой венец на голове Пророка (сквозь пелену эмоций слышит рассказ экскурсоводши) напоминает перья, а небрежные мазки фиолетовой, голубой, синей, жёлтой и других красок говорят (нет, кричат!) о скорби, тревоге, охвативших художника. Женский голос за спиной рассказывает о душевной болезни Врубеля, перепадах настроения, суицидальных мыслях, параличе… И Серёжа горько понимает, насколько нездоровую связь с художником он чувствует. Два больных человека сквозь век нашли друг в друге понимание. У Михаила Александровича отмечались галлюцинации, а эту картину он написал в стенах псих.больницы. А что если этот Серафим был его Птицей? Эта мимолётная схожесть дарит Серёже странное чувство особенности (ведь даже незаконченные картины такого же больного человека не кидают порванными в мусорку, а выставляют в музее— храме чувства). Хрустальный замок, в окнах которого отражался свет жёлтых глаз, сыплется как карточный домик, когда к Серёже подходит Олег. —Слышь,— переводя дыхание, произносит он,— там женщина сказала, что этот Врубель Пушкиным вдохновлялся. Я знаю, что он тебе нравится… Серёжа вслушивается в голоса стоящих в зале людей. И действительно… Говорят, что вдохновлялся. Соединяя воедино полученную о картине информацию, Разумовский вспоминает одно из любимейших произведений Александра Сергеевича и радостная улыбка озаряет прежде хмурое лицо. Волков считывает эту эмоцию и понимает— сейчас будет литературная минутка. Серёжа поворачивается к своей бессменной аудитории (Один Олежа спокойно заменяет целый концертный зал ) и начинает тихо читать: Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился, И шестикрылый серафим На перепутье мне явился; Перстами легкими как сон Моих зениц коснулся он: Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, И их наполнил шум и звон: И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход, И дольней лозы прозябанье. И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык, И празднословный и лукавый, И жало мудрыя змеи В уста замершие мои Вложил десницею кровавой. И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул. Как труп в пустыне я лежал, И бога глас ко мне воззвал: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей». Олег слушает, не перебивая, а к концу выступления так же тихо хлопает— всё-таки он обожает, когда Серёжа рассказывает то, что так трепетно любит. В такие моменты его можно слушать до бесконечности. (Что Волков успешно делал— общение с Разумовским шло ему на пользу— он даже начал запоминать некоторые стихотворения) Мрачные мысли пропадают из рыжей головы, и ребята идут дальше. До конца экспозиции не так много. Откровенно советскую живопись Серёжа не любит, он не видит в ней жизни и чувства, хотя один из авторов (пусть и не чисто советский) всё-таки его удивительно цеплял. Петров-Водкин. Разумовский очень хотел узреть «Селёдку». Что-то странное в ней привлекало. Ребята идут по залу. «Смерть комиссара»— красивое полотно, несомненно. «1919 год. Тревога»— название соответствует наполнению и пафосу (применимы ли к живописи литературные термины?). Всё это (в совокупности с желанной «Селёдкой», конечно) создавало впечатление о творчестве Петрова-Водкина, как о «смехе сквозь слёзы»— краски яркие, по-детски красивые, но за их цветом кроется трагедия. Серёжа уже начинал чувствовать, как художник, образы и ассоциации в его голове становились всё смазаннее и концептуальнее. Вдруг они упираются в уже знакомый проход. И не видят «Селёдку». По настоянию Разумовского проходят зал ещё раз и ещё, чтобы убедиться, что картины действительно нет. —Ну нет, я же читал,— рассуждает вслух Серёжа,— она должна быть тут. Олег решает проблему жёстко и радикально (по мнению всё ещё социофобного рыжего) и спрашивает смотрительницу о картине. В своём друге он уверен больше, чем сам Серёжа: раз он сказал, что «Селёдка» должна быть тут, значит, действительно должна. Смотрительница отвечает, что действительно, картину выставляют в этом зале, однако сейчас её изъяли то ли для какой-то выставки, то ли на реставрацию. Разочарованию не было предела. Пусть у Серёжи и несчастной селёдки не было такой духовной связи, как с Серафимом, Разумовский очень уж хотел её увидеть. Решение проблемы Олег нашёл на сувенирном прилавке. Под стеклом витрины он заприметил красный магнит с выпуклой рыбой— идеальное завершение похода в музей, немного скрашивающее ситуацию с оригинальной картиной. (И даже не жаль на этот кусочек дерева потратить целых двести рублей) Серёжа с восторгом принимает этот подарок и в благодарность обнимает Олега под громкое «Спасибо-спасибо»! Волкову ничего больше для счастья на нужно. Они выходят из музея, решая, что делать дальше и куда двинуться. Очень удобно в рюкзаке оказывается карта центра Петербурга — Олег хорошо подготовился. Он отдаёт заветную бумагу другу: в обществе имперских жёлтых зданий Серёжа лидер. Он закусывает губу и пробегается глазами по карте. –Вот,-- указывает пальцем на точку где-то в районе Литейного. Опережая вопрос друга, Разумовский уточняет,-- дом Ахматовой. Я читал, что там парк красивый. Олег кивает. Пошли! Дорога до дома поэта (поэтессы?) недолгая, но запутанная: поворот туда, поворот сюда. Выйти на Невский было бы проще, но долго и страшно – людей много, небось в какую-нибудь секту завербуют и поминай, как звали, только имя Господа знать и будешь. В итоге выходят на Литейный, там уже сложнее запутаться, дело техники. Домик Ахматовой расположен в дворике, очень просто не найти нужный проход. Но ребята находят. Жёлтые стены арки, исписанные предшественниками, служат ориентиром. “Вандалы”,-- хотел уже подумать Серёжа, но быстро вчитывается в небрежные строчки. Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером подышать свежим воздухом, веющим с океана. Закат догорал в партере китайским веером, и туча клубилась, как крышка концертного фортепьяно. Стихи! Так ещё и такие красивые, строчки длинные, тягучие. Автора Разумовский не знает, и до боли обидно. Вмиг он чувствует себя великим глупцом и желает это поскорее исправить. Олег это желание улавливает – даже слов не надо – и достаёт из рюкзака альбом и карандаш. Серёжа, по обыкновению, всё запишет рядом с рисунками и побежит потом донимать библиотекаршу. Она, конечно, дама приятная, мальчика за любопытство только поощряет, но не может ведь всего знать. Давно успокоила любознательность, в рутине и не такое теряется. Проходят дальше, в сад. Людей преступно мало, но это даже хорошо: чужое присутствие не будет мешать. В этом милом парке они теряются. Чтобы удержать друга на Земле, Олег берёт Серёжу за руку, а тот разглядывает инсталляцию современного искусства, старые граммофоны, винтажные столы и стулья, и даже не замечает этого жеста, не смущается. В его мире рука Олега, тёплая и сухая, как южный ветер, шершавая и немного грубая, кажется такой правильной и нужной, как позвоночник. Они идут к самому дому, искренне надеясь, что можно проскочить по льготе. Билеты дорогие, а им нужно ещё обратно ехать, желательно на метро. Но даже если не хватит— потерпят, придут потом, через год или два, сейчас же просто гуляют. Но на удивление им везёт (рядом с Олегом всегда так). Третий четверг месяца— детям бесплатно. Чудо, а не день! Милая контролёрша (Серёжа подметил, что в музеях работают наипрекраснейшие люди) пропускает мальчиков и показывает, как идти. Прощаться с рюкзаком в гардеробе (по правилам с сумками нельзя) было страшно, но необходимо – правило такое. Дом Пуниных, где долгое время жила Ахматова, печален и скуден. По крайней мере, такое впечатление создаётся при посещении прихожей с одиноким пальто, уже сотню лет ждущим своего хозяина (он не придёт!), и кухни, на которой едва можно что-то приготовить. Она маленькая, тоскливая. Зелёные стены картину не улучшают, создавая странное ощущение городской больницы. Угнетающе. Идут дальше, там не лучше— коридор обклеен газетами. Прямой привет из бедного прошлого, такое дизайнерское решение оставило свой след и в родном приюте: в старом здании, на месте порванных малышнёй обоев была целая новостная сводка из восьмидесятых и девяностых. Здесь же и газеты, и стены были интереснее и в каком-то смысле страшнее (само время было страшнее). Читаются отрывки “Смести с лица Земли Троцкистов требуют учащиеся Ленинграда”, “О прошлом во имя..”, “Наводнение”, “Парад Победы”. Серёжа инстинктивно сжимается, голос тревоги в голове становится громче. Он думает, что в таком доме жить нельзя, он губителен! “Если бы я тут жил, я бы повесился, наверное,”-- резкая, неприятная мысль. Холодным воздухом встречает мальчиков другой зал. Там под застеклённой витриной личные вещи Анны, её черновики, а на стенах – стихи. Прекрасные, чувственные, возвышенные стихи, окрашенные в синий и чёрный. Серёжа читает их взахлёб и пытается запомнить, а потому следующие залы проплывают в тумане. (Хотя яркий свет красной комнаты, в отличие от других, достаточно уютной, пробился сквозь голубое марево) Коридоры Серёжа не помнит, он просыпается уже на улице. Олег смотрит на время и говорит, что уже пора идти. И они идут… Молча, но слова и не нужны.