Красные всполохи или одна безумная ночь

Меньше, чем через полчаса, наконец-то, прибыли господин Коробейников с городовыми. Тело Покровского Яков Платонович распорядился доставить в прозекторскую. Сам Штольман, вместе с Анной Викторовной, Александром Константиновичем и Екатериной Дмитриевной отправился в участок для дачи показаний.  — Что рассказывать, — начала Екатерина Дмитриевна, сидя на стуле напротив стола господина Штольмана, – сил терпеть у меня уже не было. Я приехала к Михаилу Владимировичу на консультацию в Тверь. Рассказала об Алексее. И мы придумали, что Михаил Владимирович аккуратненько понаблюдает за ним в неформальной обстановке. Казалось, очень удачно совместить новогодний вечер с модным спиритическим сеансом. Ведь мне было необходимо, чтобы Алексей ни о чём не догадался. Мы пригласили Петра Ивановича с его знаменитой племянницей. Алексей немного был знаком с господином Мироновым и был не против. До самого вечера Алексей не знал, на чём специализируется Михаил Владимирович. Я сказала, что господину Никифорову, Пётр Иванович рассказал о спиритическом сеансе, тот ужасно заинтересовался и захотел прийти. Поэтому я его пригласила. Александра Константиновича пригласили, т. к. Михаил Владимирович – его дядя, да и с самим Алексеем они знакомы с детства. А госпожу Исаеву я пригласила в последний момент, в основном, чтобы было побольше людей, для отвода глаз… Екатерина Дмитриевна смешалась и замолчала. — Но господин Покровский всё-таки догадался, зачем всё было устроенно, — подсказал ей Яков Платонович. — Да… — совсем тихо ответила она. Яков Платонович, взяв показания у Екатерины Дмитриевны и Александра Константиновича, велел им пока никуда не уезжать из города, и отпустил по домам. Свои же показания, как и Анины, он решил написать дома, а завтра (точнее, уже сегодня) днём обсудить всё с Трегубовым и оформить дело, как полагается. А ещё нужно заехать в дом предводителя дворянства – забрать Петра Ивановича. Какая же долгая ночь. Яков Платонович ещё не знал, что Пётр Иванович уже уехал с бала. С Татьяной Николаевной, разумеется. *** Александр вышел из полицейского участка и посмотрел на Катю. Она была бледная, с лихорадочно блестящими и одновременно безжизненными глазами. — Это я во всём виновата. Я мечтала вырваться из этого брака, но не ценой двух смертей. — Вовсе вы ни в чём не виноваты…, — начал с возмущением в голосе Александр. — Я совсем не чувствую себя живой, — перебила его Катя. — Екатерина Дмитриевна, всё обязательно будет хорошо. Просто не сразу. — Я не чувствую себя живой, — опять повторила она. – И я с ужасом думаю, каково мне будет сейчас дома. В спальню я не пойду, ведь она совсем рядом с кабинетом… Господи! Наверное, самым лучшим будет остаться на первом этаже, хотя бы до утра… Хотя, где бы я сейчас ни оказалась, мне будет страшно. А ещё что-то нужно будет объяснить Наталье и Катерине – это горничная и кухарка – они же тоже прибежали на выстрелы. Как же тошно… Она выглядела такой несчастной и потерянной, что Александр решился. Плавно придвинулся, притянул её к себе и аккуратно, с опаской заключил её в объятия. Катя закрыла глаза, и, приникнув к нему, как-то сжавшись. Они шли по улице, было глубоко за полночь, и им не встретилось ещё ни одной пролётки. — Отлично могу вас понять, — попытался поддержать её Александр, — собственно говоря, я нахожусь в той же самой ситуации, с той лишь разницей, что кабинет дяди был на первом этаже… Катя завозилась, и он убрал руки. Она отступила от него примерно на шаг. — Содрогаюсь от мысли, что я на это решусь, — прошептала она едва слышно. – Я очень боюсь Вас попросить… Не могли бы Вы меня проводить и остаться со мной хотя бы до рассвета… — Разумеется, — не веря тому, что услышал, ответил Александр. – Я останусь с Вами столько, сколько потребуется. «Удивительно», — думал он в этот момент – «что такая жуткая, для меня ночь, заканчивается исполнением самого горячего желания». *** В окна гостиной в доме Мироновых пробивался предрассветный полумрак. Яков Платонович сидел за столом и заполнял бумаги. Вдруг он почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. В нескольких шагах от него остановился и замер Митя. «Мой тихий послушный ребёнок», – мягко улыбнувшись, подумал Яков. Вслух же он сказал: «Иди сюда» Он, улыбаясь, махнул рукой, чтобы Митя подошёл ближе к нему. Малыш подбежал, Яков Платонович усадил его к себе на колени и продолжил писать. Митя сидел тихонько, и о нём легко было забыть. Верхний свет был выключен, горела только лампа. Через какое-то время Яков Платонович почувствовал смертельную усталость. «Так, всё», – подумал он – «на месте, в управлении доделаю». Сын также тихо сидел у него на коленях, разглядывая гостиную. Митя был неразговорчивым ребёнком, при этом ему нравилось, когда ему что–то рассказывают. Рассказывать можно было что угодно, он просто хорошо засыпал под звуки голоса. Но сейчас в голове Штольман было пусто, как в колодце. Яков поднялся вместе с ребёнком на руках, прошёлся по комнате и подошёл к окну. — Давай-ка посмотрим, что у нас здесь есть, — проговорил он, глядя сад Мироновых. И начал тихо описывать всё, что видел в окне. Вскоре Яков опустил глаза и посмотрел на спящего сына. Он снова прошёлся по гостиной и опустился в кресло с ребёнком на руках. Смешно вспомнить, но когда-то Анне Викторовне понадобились две или три недели, чтобы убедить его взять сына на руки. Он ужасно боялся слишком сильно сжать руки и сделать малышу больно или держать недостаточно крепко и уронить. Сейчас ощущение Мити на руках было так естественно… Острое желание защитить ребёнка от любой беды любой ценой, накрывало с головой. Вслед за этим возникла мысль о сегодняшнем убийстве Покровского. Возникла и вызвала злость. Ну почему…?! Да, это была самозащита. Да, это был не первый случай в его жизни… И всё же к некоторым вещам невозможно привыкнуть. Мельком Штольман порадовался, что у перестрелки есть свидетели. Хорошо хоть Никифоров и Покровская находились в той же комнате и смогли дать правильные показания. На душе у него было муторно и тяжко. В неясном предутреннем свете он разглядывал спящего ребёнка. Любовь к сыну была самым простым и самым естественным чувством в жизни Якова. Митя был очень похож на отца: его черты лица, его волосы, едва сформировавшийся характер и тот его… Больше всего Якова веселило, когда Митя пытался говорить с его интонацией и мимикой. Веселило и вызывало умиление, граничащие с болью. В гостиную тихо зашла так и не заснувшая Анна и улыбнулась, увидев мужа и сына. — Не спится? – спросил Яков. — Нет, всё думаю о предупреждении духа. Вдруг ещё что-то случится. — А с кем ещё что–то, может случиться? С Михаилом Владимировичем и Алексеем Ивановичем уже всё случилось. С Александром Константиновичем? Ну уверен, на сегодня, и его часть предупреждения уже исполнена. Пётр Ивановичем принял мудрое решение и поехал в гости к даме. На этом моменте супруги ухмыльнулись. — Да и я, как видишь, поехал ни к нам домой. Конечно, мы так и планировали, но совпадение, приятное для твоего спокойствия, — с улыбкой закончил Яков.  Анна подняла на него удивлённо–восторженный взгляд. За почти четыре года брака она так и не привыкла считать дом родителей «не своим» домом. Поэтому ей и в голову не пришло, что, даже если предупреждение касалось и Якова – то он в безопасности. Разумеется, это не единственное, к чему она не привыкла за последние четыре года. Например, она до сих пор не привыкла, что Яков с ней. Сегодня, завтра, всегда. Что он никуда не исчезнет. Тот декабрь 1889– го навсегда оставил в ней след. Она до безумия боялась его потерять. И сегодняшний вечер, в очередной раз напомнил ей, что её самый страшный кошмар может воплотиться в любой момент. — Знаешь, у меня есть для тебя особенный подарок на грядущий день рождения. Я загадала подождать до праздника, но сегодняшние события напомнили мне, что иногда можно не успеть… — Анна горестно вздохнула. — Аня, ну что ты… — Ну так ты не против получить его сейчас? — Если тебе хочется подарить сейчас, то, конечно, я не против – улыбнулся Яков Она села в кресло и лукаво на него посмотрела. — А разве за ним не надо куда-то идти? Или он уже здесь? — спросил Штольман, всё ещё сидя со спящим Митей на руках. — Да, он уже здесь — ответила Анна. Как-то по-особенному беззащитно и нежно улыбнулась, и положила ладонь на живот. Конец