Сущность

***

У самого злого человека

расцветает лицо, когда

ему говорят, что его любят.

Стало быть, в этом счастье…

Лев Николаевич Толстой

      Миша выгребает из шкафов кофты своего мужа и думает, что находится в самом паршивом положении, о котором возможно только подумать. Хотя, учитывая положение, всё естественно. В конце концов все омеги во время беременности делаются мягкими, нежными и нелюдимыми. Они поддаются гормонам, начинают всё чаще думать о том, как лучше обустроить место для будущего ребёнка. Нет, речь не о кроватках или игрушках. Это «обустроить» заключается в постройке гнезда. Оно в современном мире, где преспокойно можно приобрести люльку и тёплые одеяла и не нужно вечно бояться того, что дом разрушит снаряд, бесполезно.       Но разве это возможно объяснить инстинкту?       Конечно, нет.       Инстинкты успешно перекрывают рациональное мышление, заставляют поддаться и начать «строительство». Обычно перед таким невероятно тяжело устоять — тело чуть ли не выворачивает наизнанку от невыносимого желания сгрести в одну кучу все мягкие вещи, сформировать из них нечто вроде круга, а потом утянуть туда всех самых близких: мужа (или жену), друзей и детей (если они есть). В гнёздах обычно тепло, уютно и мягко. Некоторые из них напоминают не просто кучу одеял, пледов, подушек и разных видов одежды, а искусство.       У Миши гнёзда напоминают безмолвное безобразие, потому он их и не строит. Однако в какие-то моменты жизни пытался. Например, когда мама была бременена Лёшей. Тогда маленький Миша неуклюже пихал в «круг» свои футболки и хихикал, когда мама трепала по голове и называла «своим маленьким помощником». Во второй раз гнездо делалось в более мрачной обстановке и атмосфере, в далёкие пятнадцать лет, когда настигла первая течка. Миша пыхтел, дрожал, собирал свои, Лёшины и мамины вещи в кучу, а потом слушал от отца не самые лестные слова. Он взбесился, говорил, что его сын позорно залетел, раз «свил» гнездо… Мама не объяснила ему, что во время первой течки омегам так же важно создавать вокруг себя уют, состоящий из родных запахов. Отец не знал этого, а поплатился в итоге Миша, возненавидевший свой вторичный пол.       И вот сейчас настаёт третий раз, когда Миша «вьёт» гнездо. Виновата во всём беременность, пробудившая инстинкты, которые много лет успешно удавалось глушить при помощи не самых качественных подавителей. Они впервые попали в организм после первой течки. Слова отца слишком въелись в мозг, отчего отвращение к своей сущности разрослось до невероятных масштабов и поглотило с головой, отбив здравый смысл. Те дешёвые подавители были опасны, имели трёхэтажный список побочек, но подобное ощущалось мелочью. Миша был готов душу отдать, лишь бы забыть о своём вторичном поле хотя бы на пару часов.       Сейчас он безумно жалеет об этом.       Юношеская одержимость желанием «не оправдать слова отца» аукается во взрослом возрасте. Так, Миша не смог научиться нормально контролировать инстинкты, красиво мурчать песни, нормально переносить течки без неудобств, обрабатывать метки от мужа, а ещё «вить» гнёзда. Грубо говоря, Миша не сумел научиться быть омегой.       Он навёрстывает это сейчас — в тридцать пять лет. Однако от подавителей пришлось отказаться не из-за желания наверстать «упущенное», а из-за беременности. Не сказать, что её планировали, но и не сказать, что не хотели. Просто Миша тайно мечтал о детях, скрывал это даже от самого себя, а Андрей периодически шутил, что хочет свою «маленькую копию». Так что никто не расстроился, когда тест внезапно показал две полоски. Ну как не расстроился? Миша сперва был даже счастлив, а потом пришлось бросить подавители, и инстинкты сожрали с потрохами, оставив вместо костей страхи и комплексы. Все они касаются вторичного пола.       Во время беременности омеги обычно охотно пользуются своим положением и привилегиями, которые оно даёт. Миша так не может. Ему стыдно попросить мужа, своего самого родного человека, помочь завязать шнурки. Не то, чтобы Андрей сволочь и бесчувственный ублюдок, наоборот, внимательный и заботливый, просто отцовские установки мешают произнести банальное: «помоги, пожалуйста». Кажется, будто после этих слов из-за двери выйдет разъярённый отец, который будет постоянно повторят, насколько слаб и жалок его сын.       Как же отвратительно.       Теперь инстинкты пожирают. Хотя раньше — примерно пять месяцев — удавалось с огромным трудом сдерживать их, игнорировать и вести себя, как всегда. Однако порой гормоны били по мозгам так сильно, что чувства вываливались наружу. Порой он горько рыдал над крабовыми палочками, которые «слишком крабовые и вкусные». Андрей, вопреки предсказаниям Юрия Михайловича, никогда не смеялся, лишь глядел с пониманием, обнимал и позволял реветь себе в плечо, а потом предлагал найти другие крабовые палочки.       Поддержка есть и отвращение к себе тоже.       Оно мешает построить гнездо. Ну как… оно останавливало от этого долгие пять месяцев, а потом плотину прорвало. Потому Миша сейчас и «грабит» шкаф мужа, забирает толстовки, футболки и свитера, кидает их на пол и жадно рыскает взглядом по полу в поисках ещё чего-то такого, что можно было бы утянуть в своё уютное убежище.       — Ёбаный в рот, — шипит Миша, по-прежнему считающий, что гнёзда создают лишь беременные бесхребетные идиоты.       Однако он всё равно собирается стать «строителем» Тело слишком болезненно изнывает, а внутренняя омега капризно требует уютного места, где будет комфортно и самому, и супругу, и ребёнку. А другая часть Миши материт его и шепчет, что Андрей не оценит этого погрома и взбесится, начнёт говорить словами отца и морально мучить.       Руки будто сами берут одежду, укладывают её в кривой круг, который с каждой минутой всё больше и больше утолщается. Подобное точно не произведение искусства, но и не что-то красивое. Просто кривая куча из разной ткани. От понимания этого Мише делается только хуже. Конечно. Он ужасен, раз не может даже банальное «омежье» занятие довести до ума. Отец бы над этим посмеялся, как и пятнадцатилетний Миша, клявшийся, будто он никогда не будет «свиноматкой» и «подстилкой для альф». И что теперь? По сути, главный кошмар юношества воплотился в жизнь. Но самым страшным оказалась не беременность и не «прислуживание» альфе (тут скорее Андрей безропотно подчиняется), а борьба с внутренними демонами, готовыми разорвать на части.       Мише не замечает, как заканчивает вить гнездо. Оно выходит небольшим, кривым, несколько небрежным, но вкусным по запаху. Тот манит, вытесняет из головы остатки рационального мышления, потому Миша, пыхтя от боли в груди, животе и ногах, ложится в гнездо и укрывается старым пледом. Он пахнет началом совместной жизни с Андреем: сигаретами, пылью, пивом, персиками, то есть самим Андреем. Миша подносит ткань к носу, глубоко вдыхает аромат, родной и любимый. Из «шеи» вырывается тихое, рваное и неуклюжее урчание. Оно чем-то напоминает колыбельную, какую в раннем детстве напевала мама. Рациональная часть Миши усмехается тому, что инстинкты пытаются его усыпить и успокоить его взбунтовавшиеся нервы.       Сейчас, лёжа в кривом гнезде, он ощущает, как усталость и боль проникают в тело, поскольку разум отошёл от монотонной работы. Главная проблема (и самая позорная) даёт о себе знать — грудь принимается ныть с двойной силой, от чего Миша морщится и страдальчески вздыхает. Он ненавидит то, что его организм вздумал начать процесс лактации. Оказывается — только в фильмах и слащавых романах молоко появляется так легко. В жизни всё невероятно больно и неприятно, а ещё по-особенному унизительно. Не скажешь ж никому об этом…       Слышится звон открывающейся двери, а следом — звонкий Андреевский голос:       — Жених приехал!       Миша не поднимается, сильнее натягивает на голову плед и чуть слышно шипит от ноющей груди. Она будто свинцом наполнилась, разбухла и одновременно требовала прикосновений и боялась их. Опять противоречия…       — Мих, ты чего не встречаешь? — Андрей заглядывает в комнату и останавливается, когда видит неаккуратное гнездо. — Это гнездо?       У Миши дыхание перехватывает. Паранойя просыпается и начинает яростно нашёптывать, что Андрей придёт в ярость, закатит скандал и смешает с грязью. Кажется, будто сейчас разум, наполненный гормонами, не выдержит критики от любимого человека. Любое его неаккуратное слово способно привести к позорной истерике.       — Это мои вещи? — Андрей опускается на корточки, щупает один из краёв гнезда, осторожно, нежно и несколько боязно.       За его движениями Миша наблюдает волком, будучи напряжённым всем телом. Грудь в этот момент принимается болеть с удвоенной силой.       — Ты… считаешь меня безопасным, да, Миха? — Андрей поднимает глаза, в которых искрится истинный восторг.       — Типа того, — уклончиво отвечает Миша.       — А я могу лечь рядом? — Робко спрашивает Андрей и смотрит с надеждой, но не железным требованием подчиниться.       — Если руки помоешь, — «фыркает» Миша и видит, как его муж несётся в сторону ванной, где шумно умывается, а после вваливается обратно в комнату весь растрёпанный и красный, будто в предвкушении крупного выигрыша.       — Можно же? — Андрей мнётся.       — Можно, можно, — «небрежно» кивает Миша, почему-то по-прежнему стараясь выглядеть тем уверенным Горшком, а не нежным Мишей.       Андрей радостно сперва садится, а после поднимает плед и собирается ложиться, когда резко останавливается, хмурится и смотрит прямо на мужа непонятным взглядом, полным то ли удивления, то ли растерянности:       — У тебя на сосках белое… конча, что ли?       — Пошёл ты.       Миша огрызается рефлекторно, резко (насколько это возможно в его положении) подрывается на ноги и плетётся в ванну, ничего не объяснив супругу. Тот вместо того, чтобы остаться на месте и рассмеяться идёт следом и буквально врывается в комнату.       — Что это с тобой? — Андрей стоит в дверном поёме, загораживая выход и не позволяя даже подумать о возможности сбежать.       — Хуйня со мной, Андрей, разве не видишь? — Испуганно шипит Миша. — Ты хотя бы ради приличия вспомни уроки биологии…       — Оу… — Андрей глядит на соски мужа. — Так у тебя… молоко?       — Типа того, гений ты, — «фырчит» Миша и морщится от боли.       Секундное молчание повисает в воздухе и нарушается Андреем:       — Болит?       — Ага…       — Я читал, что молоко нужно сцеживать… Я могу помочь.       — Я тебе не корова, чтобы доить меня!       — Причём тут коровы, Миша? Тебе плохо, ты злющий, как чертяга, вот я и хочу тебе помочь. Прекрати видеть во мне тирана и позволь помочь.       Андрей подходит к супругу, осторожно берёт его за руки мягко улыбается и смотрит с особенной нежностью. Тут-то нерациональная часть Миши не выдерживает, вырывается наружу и принуждает прижаться к тёплому телу мужа. Правда, и рациональная часть, кажется, откровенно жаждет ласки, поддержки и какого-никакого сочувствия.       — Дай помочь, пожалуйста, не могу смотреть, как тебе больно и как ты из-за этого нервничаешь, — ласково шепчет Андрей.       Ещё какое-то время Миша колеблется, взвешивает все «за» и «против», косится в сторону коридора, будто с минуты на минуту там должен появится отец. А потом внезапно настигает осознание того, что отец не заявится, а если и придёт, то ему можно преспокойно не открывать. Мише уже давно не пятнадцать, чтобы он стеснялся своего тела при родителе, в тридцать пять лет при наличии мужа можно дать слабину, позволить себе быть нежным и ласковым.       — Помоги, — еле слышно говорит Миша.       - Но давай только не здесь? Давай в гнезде? Романтики сегодня что-то хочется, — мурлыкает Андрей, смазано целует супруга в щёку и, взяв его за руку, уводит его в спальню, где помогает сесть в гнездо и важно объявляет, что можно начать.       Миша ошарашен реакцией на своё гнездо и состояние, неловко улыбается, мелко дрожит. Он неуверенно снимает футболку, обнажая тело. Оно заметно изменилось из-за беременности: появились «паутинки» растяжек, с боков начала свисать кожа, а грудь набухла. Она не сильно увеличилась, осталась маленькой по сравнению с тем, что есть у женщин-омег. После беременности и завершения кормления грудь обязательно придёт в прежнюю форму, пусть и покроется достаточно большим количеством растяжек. Да и молока у Миши точно не будет много, если учесть его прошлое, плотно связанное с наркотиками, разрушающими гормональный фон.       Молоко тонкими струйками вытекает из сосков, и Миша стыдливо прикрывает их руками, ощущая, как щёки прямо-таки пылают от смущения. Андрей мягко улыбается, глядит заворожённо и аккуратно убирает чужие руки от груди.       Ладони осторожно ложатся на опухшие соски, слегка сжимают их, благодаря чему молоко снова вытекает, тонкими струйками, они стекают по бледной коже, а Миша громко шипит, матерится, запрокидывает голову и жадно хватает ртом воздух.       Больно и хорошо одновременно, а Андрей — как настоящей джентльмен — обращается с грудью особенно нежно, трепетно, будто боится лишний раз прикоснуться. Он продолжает мять, массировать и восторженно присвистывать, будто в его руках не сиськи, а слитки золото. Хотя… для такого озабоченного альфы как Андрей сиськи будут получше золота. Вообще, он обладает удивительным качеством — много говорить о сексе, но не склонять к нему.       А молоко медленно вытекает, пачкает живот, оставляя белёсые липкие следы. Миша чувствует себя коровой, но старается абстрагироваться от этого. Сейчас главное — сконцентрироваться на муже и том, как он касается, как смотрит, как реагирует на тело, потерявшее худобу и былую эстетику. Андрей в восторге и не притворяется.       Внезапно он припадает к одному из сосков, ласкает его языком, чуть прикусывает и демонстративно громко причмокивает.       — Андрей… сука… ты что творишь? — Мычит Миша, но отстраняться не спешит — слишком приятно происходящее.       Сейчас он чувствует себя любимым, желанным и самым дорогим для человека, с которым связал жизнь ещё в далёкие пятнадцать лет. Правда, в юношестве была дружба, а после двадцати расцвела любовь, приведшая к браку.       Миша жмурится, пока у него встаёт член. Как же это странно — возбуждаться от того, что тебе сосут грудь. Делается стыдно, хочется отстраниться, сбежать и закончит начатое самому. Но этому мешает Андрей, не желающий «отлипать».       Он укладывает одну ладонь на член мужа, чуть сжимает его, по-прежнему не отрываясь от груди. По телу Миши, кажется, бежит ток, отчего кожа становится «гусиной». Миша тяжело дышит, думая, что кончит с секунды на секунду. Ещё никогда он не «финишировал» так быстро, стоит попытаться удержаться, ведь Андрей даже не начал «работать» над членом.       Андрей отстраняется от груди, припускает чужие шорты и слизывает молочные разводы с живота, после чего принимается ласкать вставший член. Хватает всего нескольких движений, чтобы Миша с протяжным «блядь» кончил в чужую руку. Он тяжело дышит и улыбается, думая, что всё же есть что-то хорошее в том, чтобы быть омегой.

***