Ковчег мёртвого Бога

Их Бог, Яоши, умер. Умер, сгнил много веков назад среди камней чешуйчатой долины, пророс проклятыми ветвями аж до самой границы искусственной атмосферы. Стал древом амброзии – древом увядания, – чем-то не живым, но дарующим некое подобие жизни. Искажённой, бесформенной, истекающей сладковатым соком с привкусом разложения из выступающих из-под кожи, лопающихся и тут же зарастающих вен. Яоши умер, и его сила оказалась слишком велика, чтобы спокойно лежать во всеми забытой могиле, никак не влияя на мир. Его сила раскололась, разложилась на тысячи гнилостных плодов, столетиями переваривающихся в язвенных желудках тех несчастных, кому не посчастливилось вкусить их золотисто-бледную мертвенную жизнь. Он умер и оставил Лофу Сяньчжоу навечно блуждать близ окраин галактики, среди изредка проплывающих мимо затерянных звёзд, среди неоформленных мутных туманностей. Оставил лететь в никуда, по остаточной инерции некогда работавших благодаря его воле двигателей, ныне заглохших и таких же мёртвых, как сам Яоши. Теперь этот гигантский корабль – гигантский склеп – дрейфовал, неуправляемый, в безвестную черноту. И никто не сумел бы предсказать, где окончится его путь; никто не знал, не затянет ли Лофу в гравитационный колодец, не потонет ли он во вспышке сверхновой, не продолжит ли скитаться бесконечно без единого шанса обрести покой. Никто не ведал, что случилось с другими кораблями в мгновение его смерти; ждала ли их та же участь, что и Лофу? Или их системы, находясь слишком далеко от своего Бога, не пошли в отказ? Связь, что прежде всегда работала исправно, что позволяла всем без исключения жителям Сяньчжоу чувствовать близость друг с другом, прервалась. Коллеги, друзья, целые семьи оказались разделены, и невозможно было выяснить, что с ними стало. Сохранили ли те контроль над своими кораблями, над своими жизнями, или так же, как и на Лофу, остались в кромешном одиночестве?.. Яоши умер. Умер и оставил призрачную надежду – тень надежды, – что однажды кто-то в роду Верховных старейшин, неукоснительно возрождающихся после собственной смерти, сумеет поглотить его силу целиком. Сумеет стать новым Богом, спасением, прекратив веками длящийся кошмар, разделённый между всеми жителями Лофу. Кошмар, состоящий из немёртвых тварей, бывших когда-то их соратниками, из тошнотворного золота ветвей, бывших когда-то божественной плотью, из ядовитых плодов, бывших когда-то квинтэссенцией жизни. Но даже старейшины видьядхара пока не сумели принять эту силу – напротив, принесли лишь ещё большие разрушения в попытке её обуздать. Делали только хуже и хуже с каждым новым воплощением, пока, наконец, не наделали столько ошибок, что в спасение совершенно перестали верить. Их род теперь проклинали в сердцах, точно так же, как и давно мёртвого Яоши; как проклинали каждого, кто не смог удержать в своём теле сознание и пополнил ряды тварей изобилия, тварей разложения. Предыдущий старейшина – Дань Фэн – на миг озарил прозябающий в агонии Лофу искрой надежды; озарил, а затем заставил чужие мольбы разбиться от падения со смертельной высоты. Затопил их вместе со всей чешуйчатой долиной целиком, залил неподконтрольной и непокорившейся стихией, погребая под толщей воды что корни проклятого древа, что жизни детей видьядхара, так и оставшихся нерождёнными. Проклятие Яоши и прежде превращало некогда плодородную долину в каменистую и безжизненную, но после затопления не осталось ни единого шанса на то, что эти земли зацветут опять. Дань Фэн зашёл дальше других, но так и не сумел обуздать эту силу, оставив после себя лишь своего наследника и ещё одно дитя. Ни один видьядхара более не появился на свет, кроме тех двоих: юной девушки, успевшей выбраться на поверхность мёртвых вод, и его последнего воплощения, гонимого и ненавидимого всеми за грехи, совершённые им же в прошлом, – грехи, что стёрлись из его памяти после перерождения. Цзин Юань вздохнул. Здесь, среди грохота циклопических машин, прежде разгонявших двигатели по воле Яоши, а теперь просто бессистемно функционирующих, невозможно было даже думать, не срываясь в мыслях на отчаянный крик. Всё равно ментальный вопль оставался приглушённым, почти неслышным у себя в голове – столь силён оказывался шум, столь звучен лязг механизмов и скрип гигантских шестерён. Топливо – так и не свернувшаяся кровь Яоши – с рёвом бурлило, текло по трубам, просачивалось золотистыми каплями сквозь щели; создавалось ощущение, будто Бог ещё жив, и всё в машинном отделении ещё действует по заложенному им алгоритму, продуманному заранее и прописанному в техническом руководстве. И просто следующий пункт, следующая точка их пути спрятана от чужих взоров до поры до времени – но рано или поздно непременно покажется, озарит искусственный небосклон восходом настоящего солнца, позволив Лофу наконец отдохнуть на орбите после долгого странствия во тьме. Может, кто-то другой и мог бы на время поверить в божественный замысел, сохранившийся даже после смерти Бога. Кто угодно, но не Цзин Юань – не тот, кто однажды уже поверил, однажды разделил силу увядания со старейшиной, облегчив до поры до времени его ношу. Ведь никакого божественного замысла не было и в помине. Что бы ни произошло тогда с Яоши – его смерть стала неожиданностью для всех, включая его самого. Это Цзин Юань знал точно. Знал и некогда чувствовал безгласный протест чужой мёртвой силы, чувствовал переполненную мёртвой силой ещё живую в те дни Байхэн. Байхэн обхватила его руками и ногами, кружилась в его объятиях радостным смехом. Оборвавшимся смехом. Их осталось то ли двое, то ли четверо, то ли он остался совсем один – в зависимости от того, считать ли поддавшихся амброзии увядания учителя и кузнеца, считать ли новое воплощение Дань Фэна за него самого… Да и в любом случае, это больше не имело никакого значения – преемнику-изгою даже близко не подобраться к остаткам силы Бога, а сам Цзин Юань теперь всё равно что одиночка. Да и как ему существовать, если не одному? Спинка обманчиво мягкого генеральского кресла с каждым днём сильнее врезается в позвоночник, отделяя его всё дальше от народа, от прошлого, от смерти и надежд. Заставляя взваливать на плечи груз отчаяния каждого жителя Лофу, чьи близкие не умерли до конца, но существуют в вязкой, кромешной тьме Комиссии десяти владык. И такая судьба ожидает их всех… С надеждой покончено. Людям с лихвой хватило множества перерождений Верховного старейшины; лучше они точно будут знать, что их ждёт ужасная участь за гранью не-смерти, чем позволят новым катастрофам обрушиться на и без того разваливающийся Лофу. Лучше они предоставят силе мёртвого Бога право скитаться по ещё живым телам, не позволяя тем испустить последний дух, чем при содействии той же силы корабль разорвётся на тысячи частей – и тогда проклятым увяданием телам придётся гораздо хуже. Наверняка же поселившаяся в жилах насквозь прогнившая божественная кровь не позволит им умереть и в открытом космосе – лишь усилит агонию многократно. Цзин Юань так и не понял, как он среди этого грохота услышал шелест страниц; скорее всего, то была лишь иллюзия, а на деле его просто потянуло к существу, некогда разделившему с ним тлетворную силу. Но вот за поворотом коридора показался он – Дань Хэн, – устроивший себе гнёздышко между гигантским прессом и столь же огромной центрифугой, то и дело мерзко поскрипывающей, но всё же не такой шумной, как отбойный молот в нескольких коридорах отсюда. Дань Хэн заметил его первым и тут же кивнул, перехватывая скользнувший по своему лицу взгляд. Как же мог он сутками находиться среди всех этих механизмов? Жить здесь, где каждое слово приходилось кричать? Как можно было запереть его, ещё ребёнка, с пугливой осторожностью взирающего на незнакомый мир, в машинном отделении? Как можно было не оставить ему права хоть изредка выбираться на поверхность даже самого невзрачного района Лофу? Мог ли сам Цзин Юань воспрепятствовать принятому решению? Цзин Юань знал ответ; ответ стоял комом в горле, ворочался стыдом под сердцем, создавая ощущение непроходящей тошноты. И каждый раз, видя последнее воплощение бывшего друга, он вынужден был смотреть в глаза и тщетно подавлять чувство вины. Он мог. Разумеется, мог; мог выпустить Дань Хэна наружу, мог прекратить его изгнание и поспособствовать обретению чуть большей степени свободы. Мог, вот только поклялся себе не вмешиваться более, не иметь дела с той силой, что оскверняет всё вокруг и поражает даже лучших из них. Твёрдо решил соблюдать нейтралитет. И всё же регулярно спускался сюда, не разрешая себе помочь по-настоящему, но проявляя участие по мелочам. То приносил новые книги, то делился малозначимыми историями, приключившимися с ним самим или с кем-то из его коллег. И выжидал. Ждал, когда Дань Хэн, наконец, всё поймёт – не мог не понять, не мог не сопоставить все имеющиеся факты, все обрывки снов о жизнях его прошлых воплощений. Ждал; и этот момент, наконец, наступил. – Я ведь должен был принять силу Бога, – скорее прочёл по губам, чем на самом деле услышал Цзин Юань. – Должен был усмирить проклятие, но не сумел, верно? Ком в горле увеличился в размерах, будто бы перехватив контроль над дыханием – ничего сказать, ничего сделать не получалось. Глаза слезились, и вовсе не от зловонных испарений золотого топлива. Цзин Юань хотел бы впиться пальцами себе в горло, но вместо этого только кивнул, резко и отрывисто, как кивнула тогда Байхэн, принимая приказ и усаживаясь в ялик перед той зачисткой мерзостей разложения, ставшей для неё последней. Мерзостей – номинально, а на деле – потерявших разум соратников, вновь вырвавшихся из заключения в Комиссии десяти владык на волю. – Если ещё есть шанс… – продолжил Дань Хэн, попадая в паузы между лязгом механизма и каким-то неведомым образом заставляя слова звучать чётче, – то почему мне не позволили попытаться вновь? «Неужели его – мой – проступок оказался столь ужасающим?» – осталось непроизнесённым. «Что именно он сделал, что Лофу предпочёл остаться проклятым навечно?» – осталось невысказанным. «Почему я?» – осталось запертым за сомкнутыми губами, и всё же Цзин Юань всей поверхностью кожи ощущал эти вопросы. Вопросы, на которые он не мог дать иного ответа, кроме как: – Быть Богом, Дань Хэн, – проговорил он слишком тихо на фоне шума машин, но слишком весомо, чтобы слова взаправду потонули в грохоте, – значит – быть дьяволом. Слова слетели с его уст – и в тот же миг он осознал, что никакая клятва, никакие попытки убедить себя не вмешиваться не имеют права на жизнь. Цзин Юань чувствовал отголоски той силы, да, но сила не принадлежала ему; он не должен был распоряжаться ею, как и не должен был запрещать распоряжаться ей Дань Хэну. И вовсе не ему предстояло принять решение. Невмешательство обходилось слишком дорого ему лично, но юному видьядхара, запертому в темноте, запертому в узилище из бросающих в дрожь звуков, оно обошлось ещё дороже. А ведь между тем именно Дань Хэн, и только он один, мог взять на себя ответственность за судьбу всего Лофу – ответственность, которую с молчаливого согласия генерала у него отняли столь жестоким образом. Как это иронично по-человечески: отобрать у кого-то право решать за себя из страха, что он начнёт решать и за других тоже. Иронично вдвойне, что при этом люди умудрялись с лёгкостью избегать уже не гипотетической, но реальной ответственности, переваливая ту на чужие плечи. На следующую встречу Цзин Юань принёс Дань Хэну его наруч, копьё и пожелание никогда больше не слышать о нём на своём веку – благо, огромный Лофу позволял жителям не встречаться столетиями. Только оба знали, что этому пожеланию не суждено было сбыться – как бы сильно они ни мечтали освободиться от оков прошлого.