Ковчег мёртвого Бога

Свобода пахла склизким морем, оглушающе-горькой тишиной, от которой казалось, будто всё не по-настоящему, и горелой плотью – чужой запах, не его, но следующий за ним по пятам. Там, где ещё невозможно увидеть, кому он принадлежит, но обоняние уже смутно улавливает враждебное присутствие. Дань Хэн догадывался, кто следует за ним. Видел его пылающий алым взгляд во снах, чувствовал грохот его сердца, не заглушаемый даже лязгом механизмов. Знал, что стоит только выйти наверх – и чужие уста произнесут приговор. Раздробленный меч осколками пронзит ему грудь во имя несвершившейся пока ещё мести, и оскал сползёт с губ преследователя под хлынувшим потоком слёз, когда тот останется совсем один. В том, что так и произойдёт, Дань Хэн был почти уверен. Но пока время расплаты не настало. Сначала хотелось бы понимать, за что именно он платит. Море вгрызалось яростными волнами в высокую стену гранитной набережной, едва ли защищающей от брызг. Повсеместно из плоти воды вырывались иссохшие корни древа увядания, и отчего-то вокруг них само море казалось спокойнее – будто тоже боялось заключённой в проклятых отростках силы, а потому не рисковало биться о те с размаху. Будто извинялось, припадая вниз и усмиряя нрав, старалось обойти прорастающие из тела мёртвого Бога отростки стороной. Дань Хэна манило туда, к центру образовавшегося несколько веков назад залива. Тянуло к затаившейся там силе – точно так же, как тянуло к нему его преследователя, столетиями выжидавшего, когда же он рискнёт пересечь границу машинного отделения, нарушив негласный уговор. И вот теперь Дань Хэн здесь, наверху, стоит на самом краю перед обрывом, как специально подставляя спину; запах горелой плоти уже усиливается, к нему примешивается гниль разложения и тонкий аромат сирени, но охотник отчего-то медлит. Не выходит на свет. Блэйд – так он называл себя во снах – убивал его с такой ненавистью, что это промедление сбивало с толку. Дань Хэн был уверен, что за ним придут так быстро, как только смогут; но нет, похоже, в череде кошмаров он упустил что-то важное, меняющее весь расклад, заставляющее Блэйда поступать вопреки его ожиданиям. Впрочем, пока Дань Хэну это только на руку. Он не хотел умирать, не найдя ответов. А сейчас он будет настороже; за его спиной – не только личный убийца, но и перешёптывания народа, и тяжёлое осуждение, и мольба, смешанная с болью. Стоило ему отвернуться, и на него пялились, про него говорили. Он приковывал не меньше внимания, чем смерть самого Бога, – вероятно, даже больше внимания, потому как был ещё жив; а значит, с ним была жива и надежда, задушенная почти до состояния, когда оторвать забитую тяжеленными сапогами голову от земли почти невозможно. Но и ненависть теперь горела, как никогда прежде – ненависть к его предкам, ненависть к его роду, ведь вместо спасения они лишь раз за разом усугубляли ситуацию и низводили Лофу в новые глубины преисподней. Разве не странно – осуждать того, кто изо всех сил во всех своих жизнях стремился исправить происходящее? И разве не странно – обвинять мёртвого Бога в его смерти? В том, что Яоши погиб, не было его вины. Не был виноват и Юйбе, как и все его последующие воплощения, не сумевшие поглотить силу, изначально им не предназначенную. Но жителям Лофу, страдающим от нескончаемых катастроф, не нужна объективность – ведь лично им от неё никакой пользы. И неудивительно, что они нашли виноватых там, где имело место быть лишь случайное стечение обстоятельств; просто так легче пережить выпавшие на их долю ужасы, легче смириться с мыслью о грядущей не-смерти. Там, на нижнем уровне Лофу, где нет ничего живого – есть лишь грохот механизмов, создающих иллюзию жизни, – Дань Хэн с той же легкостью мог притвориться, что не имеет никакого отношения ко всей этой истории с мёртвым Яоши и проклятием увядания. Мог позволить себе думать, что он ничем не обязан вынужденным пассажирам ковчега-гробницы. Мог не брать на себя ответственность – всё равно она растворялась без остатка в грохоте машинного отделения. Но теперь… Теперь притворяться стало значительно сложнее. Теперь осталась только тишина, невыносимая для его чувствительного слуха, и сопровождаемый осуждающими взглядами шёпот за спиной (всегда за спиной – предстать перед ним лицом к лицу то ли не находили отваги, то ли считали ниже своего достоинства). Люди ненавидели его так страстно, как можно ненавидеть только Бога, и всё равно отчего-то смели надеяться на иной исход. Смели возлагать на него свои тайные мольбы о спасении – как будто он окажется лучше прочих переродившихся старейшин, окажется лучше даже самого Яоши, поскольку не умрёт под гнётом его силы и не оставит Лофу в отчаянном положении… Дань Хэну были противны их надежды, как никогда бы не смогло быть противно их осуждение. Дань Хэну страстно хотелось убежать – прочь с этого корабля, прочь с этого склепа, и он бы убежал, если б мог. Вот только был ли у него – или у других воплощений Юйбе – когда-либо выбор? Люди надели терновую, истекающую мёртвой кровью корону на того, у кого, как им казалось, было больше всего шансов стать равным Богу. И тем самым навечно прокляли его род… Дань Хэн бы убежал, если б мог, но сила звала его, тянулась к нему, искрила на кончиках пальцев. Он провёл на поверхности уже несколько месяцев, и с каждым днём его всё сильнее манило к центру залива – будто там было сокрыто что-то лишь одному ему предназначенное. Не искажённое золотом скверны, не проклятое вечным подобием жизни, но что-то иное, не утратившее изначальную чистоту. Как та ясность, что он почувствовал, выйдя из машинного отделения – когда так давно не видел настоящего, тёплого света, но в тот миг наконец прозрел. Как кристальная тишина, которую он никак не мог услышать, пока шум машин не стих далеко внизу. Ему казалось, будто там, под корнями древа, есть что-то ещё: что-то, чего не распознать, пока и в самом деле этого не получишь; и лишь тогда поймёшь, чего был лишён всю прошлую жизнь – все прошлые жизни. Только бы успеть понять, как до этого добраться, пока для Лофу – и для него лично – ещё не стало совсем поздно… Дань Хэн развернулся и побрёл прочь, застав преследователя врасплох и умудрившись на целое мгновение столкнуться с ним взглядом. Блэйд тут же скрылся в тенях здания, а Дань Хэн впервые подумал, что они не враги. И что на самом деле их просто разделили обстоятельства, разделили века, разделила тлетворная скверна, но несмотря на это где-то в глубине своих сердец, бьющихся в унисон с текущей по артериям мёртвого Бога кровью, они всё ещё знали – они на одной стороне. А может, то была просто мимолётная иллюзия. Всё же, когда спустя столетия в кромешной тьме принимаешь первое серьёзное решение и взваливаешь на себя ответственность, многое видится под совершенно другим углом. Почудилось Дань Хэну или нет, прав он окажется или нет – время всё расставит по местам. Но теперь он хотя бы знал, к чему стремиться. Да, он никогда не сможет стать полностью свободен от оков прошлого. Но если он хочет хотя бы приблизиться к освобождению – у него есть всего один путь. Чтобы вырваться, ему придётся полностью изменить навязанные обстоятельствами условия. Придётся сделать именно то, для чего он предназначен. Придётся стать Богом.