Ковчег мёртвого Бога

Возвыситься до уровня Бога – это как обрести сотню новых органов чувств. При всём желании не подобрать описание; ни в одном языке этой вселенной не найдётся подходящих слов, ни один смертный разум не поймёт красоту процессов, проистекающих на ином плане бытия, что различимы лишь сквозь божественное восприятие мира. Восхождение, переход между двумя состояниями для Дань Хэна и Блэйда начался уже давно, но лишь теперь приближался к завершению. Сила древнего дракона преображала Дань Хэна, потерявшего частичку божественности в этом воплощении, но теперь он будто заново обретал утраченное – волосы отрастали до привычной длины, рога вытягивались из черепа, сияя ярчайшей бирюзой. Сила мёртвого, а ныне живого Бога влияла на Блэйда, восстанавливая его изломанное поиском смерти тело изнутри. Некогда запущенные алгоритмы преображения, застрявшие в одной точке вне времени, а потому бывшие неестественными, наконец замыкались в круг, налаживая циркуляцию божественной силы по венам. Взор Дань Хэна, охватывающий теперь весь Лофу единовременно, мог быть направлен куда угодно, но фокусировался лишь только на Блэйде. И словно не существовало для него никого кроме; он рассматривал эти совершенные черты лица, сохранившие мельчайшие морщинки – Инсин любил хмуриться определённым образом, и воспоминания об этом без труда восстанавливались в памяти. Он разглядывал губы Блэйда, ещё недавно покрытые золотистыми трещинками, но теперь восстановившиеся; возможность смотреть сквозь прошлое позволяла буквально ощущать на них привкус железа и цветов – до того, как эти трещины заросли. Теперь Дань Хэн мог почувствовать всё это, даже не касаясь. Блэйд отчётливо ощущал все запахи, пронизывающие Лофу; мог выделить каждый из миллионов других оттенков, распознать все нотки, определить его источник. Но дышал лишь только Дань Хэном, впитывая кожей дуновение свежего ветра, смешанного с мельчайшими капельками морской воды и ароматом цитрусовых. Вдыхал его эмоции и оттенки настроения, чуял каждое следующее движение ещё до того, как Дань Хэн успевал пошевелиться – достаточно было уловить одно лишь намерение. Теперь Блэйд мог чувствовать всё это благодаря постоянно меняющемуся составу воздуха, мог буквально пробовать на вкус его кожу,не прикасаясь к ней. Они могли познать друг друга без единого прикосновения – божественная природа пронизывала тончайшими лучами всё вокруг, очерчивая границы их собственных душ, соединённых между собой. Они получали больше информации за секунду существования, чем человеческое тело способно собрать за всю (пусть даже самую долгую) жизнь. Они могли не касаться друг друга – но всё равно хотели. Хотели быть ближе, ощущать ярче, выкручивать восприятие на максимум – будто им недостаточно было просто смотреть, просто вдыхать. Будто вознесение не оставляло иного выбора, кроме как перегрузить разум, ещё недавно источавший налёт смертности, чтобы тот растянулся до бесконечности – чувствами, эмоциями, духовной близостью, перемешавшейся с физической. Дань Хэн притянул Блэйда к себе, и мир взорвался красками – не успевшей ещё засохнуть двухцветной кровью на кончиках пальцев, бледным рассветом мягкой кожи под губами, алыми всполохами наблюдающих за ним глаз. Блэйд провёл пальцами по ханьфу Дань Хэна, и вся его одежда тут же истаяла, теряя материальность, чтобы упасть им под ноги ворохом восстановленной до изначального отреза ткани. Они уже не стояли на коленях друг перед другом, но воспарили в воздух, касаясь ступнями пустоты и создавая в ней незримые точки опоры – не потому, что иначе рисковали упасть, но для того, чтобы не улететь в небо, став совсем невесомыми. Блэйд закрывал глаза, но всё равно продолжал видеть, как Дань Хэн оставляет поцелуи на его коже, цепочкой спускаясь вниз по телу, пачкая губы в крови, в тот же миг испаряющейся густым ароматом распускающихся цветов. Продолжал видеть, как Дань Хэн – бессмертное существо – совершенно по-человечески расстёгивает ему брюки, последний элемент одежды, стараясь касаться кожи как можно меньше и словно дразня. Чтобы потом крепко сжать его обнажившиеся бёдра, едва ли не доводя до оргазма одним только жаром своих ладоней – выпуская силу, резонирующую со всем телом Блэйда целиком. Дань Хэн чувствовал дрожь Блэйда в своих руках, в аромате колеблющегося воздуха, в удовольствии, исказившем черты его лица. Они могли бы раствориться в слиянии разумов, в доступном лишь богам потоке наслаждения, где все эмоции – общие на двоих, и каждая мысль, разделённая на двоих, подпитывает их совместное счастье. Но предпочли выбрать чисто человеческий способ взаимодействия – может быть, привыкли ощущать себя обыкновенными. Или просто хотели познать и более приземлённые аспекты божественного бытия. Или – что более вероятно – просто хотели друг друга всеми способами, до которых только могли додуматься. И из всего разнообразия возможностей начали с более привычных им вещей, ведь даже работающий на небывалых мощностях разум не поспевает за желанием, когда то перестаёт быть простой физической потребностью и становится наваждением, жаждой получить больше, затрагивающей и тело, и душу. Дань Хэн медленно растягивал Блэйда, сгущая на пальцах капельки росы. И несмотря на то, что теперь божественная плоть была способна преобразиться вмиг, безболезненно принять нужную форму, Блэйд выбирал чувствовать его пальцы внутри. Обнимать его тело ногами. Цепляться за отросшие рога, с каким-то садистским удовольствием царапать их ногтями, всей поверхностью кожи чувствуя ответное шипение, зарождающееся в драконьей груди. Дань Хэну не хотелось спешить – не сейчас, когда у них внезапно появилось всё время мира. Хотелось обладать, зная, что теперь получил на то разрешение – равно как Блэйд получил его разрешение на право владеть и им тоже. Потому он позволил своей жажде поглотить разумную часть себя, зная, чувствуя обострённым восприятием, что любое его действие будет принято с распростёртыми объятиями, ибо Боги никак не могут навредить друг другу до тех пор, пока любят. Блэйд застонал, когда тот наконец перестал испытывать их общее терпение и проник внутрь; стон пролетел над кораблём, оборачиваясь вздохом облегчения в предчувствии неизбежного финала, в котором смерть Бога наконец перестанет сковывать Лофу в пространстве. Они полностью отдались инстинктам, более напоминающим звериные, нежели присущие божествам. С каждым толчком, с каждым ударом сердца – одного на двоих – мир вокруг преображался. Волны бились о берег, подстраиваясь под их пульс. Механизмы на нижних палубах перестали грохотать, восстанавливая размеренный, ритмичный ход; Лофу будто весь дрожал в такт этому ритму, и хоть дрожь никак не влияла на физические объекты, её ощущало каждое живое существо. Двое божеств, наслаждающихся друг другом, пока не обращали внимания ни на что извне. Для них существовали лишь сплетённые воедино тела. Сердце, одно на двоих. Силы, что наконец перестали конфликтовать, разделённые по разным оболочкам, и теперь будто заново изучающие друг друга. Пульсация ускорялась, проносясь над миром порывами свежего ветра; Дань Хэн прижимал к себе Блэйда столь тесно, что их души со стороны выглядели, как одна, неделимая на части. Близящийся оргазм заставлял ткань мироздания сжиматься в сингулярность, готовую вытолкнуть Лофу обратно в мир живых. Всё будто застыло в ожидании освобождения – краткий миг невесомости, точки замершего времени, когда то вот-вот должно восстановить свой ход. А затем, наконец, прилив – концентрированная волна двух сил, сплетённых друг с другом, но управляемых двумя разными существами. Боги завершили своё вознесение, и вместе с ними изменился и Лофу. Древо увядания истлело, обратилось в прах, лишившись основы своего существования, ибо теперь в нём уже не осталось принадлежавшей Яоши силы. Воды залива схлынули, обнажая дно чешуйчатой долины, унося с собой ужасы былых дней, растворяя коконы яиц видьядхара, отдавших свои жизни ради превращения Дань Хэна в Бога. Душам, запертым в этом ковчеге, наконец позволили отойти в небытие – туда, где они более не будут испытывать страдания, не будут тянуться к безвозвратно ушедшему прошлому, но смогут обрести долгожданный покой. Лофу вздохнул с облегчением, выпал из кокона замкнувшегося на себя времени и пространства, направляясь к орбите горящей для него звезды. А с высоты на него взирали два Бога, Лун и Яоши, Дань Фэн и Инсин, белое и чёрное, переплетённое так, что не разобрать, где заканчивается одно и начинается другое. Два Бога, не могущие существовать друг без друга, по отдельности. Ведь их всегда было двое. Дань Хэн и Блэйд. Лун и Яоши. Смерть и рождение, постоянство и развитие. Естественный цикл. Полярности, дополняющие друг друга. Боги, всегда действующие вместе, силы, сплетённые друг с другом, так, что их невозможно разделить, но и смешивать в одно – самый страшный грех. Теперь уже сложно понять, что именно произошло тысячелетия назад со смертью одного из богов. Вероятно, Яоши на последнем издыхании не придумал ничего лучше, кроме как замкнуть свою силу на другого Бога; бросить якорь, по которому его суть перетечёт, как по канату, к единственному существу, способному её принять. Вернее, существу, что было бы способно её принять, если бы у него уже не было своей силы. Силы постоянства и нового рождения, которая лишь вкупе с силой культивации, развития и смерти могла составлять единое целое; вот только обе они были слишком различны, чтобы сосуществовать в одном теле, не изменяя его. Яоши сложно винить в том, что произошло впоследствии. В конце концов, это наверняка был лучший способ из тех, что он смог придумать за считанные мгновения до смерти. Силы вошли в конфликт. Греховно перемешались между собой. Лун потерял память, разум. Его тело изменилось. Его бессмертное сердце пыталось адаптироваться, но достигло лишь того, чтобы впитать считанные крохи противоположной ему силы. Остальная же её часть, вытеснив и часть постоянства, разлилась по Лофу, обратилась в изобилие и увядание, окутывая корабль пеленой вечной жизни, заставляющей души стираться, изнашиваться. Но смерть – избавление – так и не наступала. Видьядхара, любимые дети Луна, оказались чуть лучше защищены; сила Бога, живого, но забывшего себя, помогала их телам восстанавливаться. Их память с каждым циклом стиралась, защищая мозг от избытка информации. И несмотря на это, души старели. Гораздо медленней, чем человеческие, но всё равно – разрушались. Как души мудрейших, что уже давно изжили себя, но всё ещё продолжали по инерции полагать, будто ничто не изменилось. Смерть Бога коснулась и процессов деторождения – ещё один случайный побочный эффект, ведь лишь немногие души стремились проникнуть сквозь кокон вне пространства и времени, чтобы очнуться в западне. Частица ещё живого, но потерявшего себя Луна помогала отыскать путь самым настойчивым – таким, как Байхэн. Таким, что осознанно – если души вообще способны на осознанность – рождались в телах людей или лисьего народа, чтобы предпринять попытку всё исправить, в надежде, что когда-нибудь их усилия не пройдут даром. Видьядхара же полностью перестали производить потомство, замыкаясь в петлю неестественного постоянства; частица Яоши запретила им смерть, как и всему на Лофу, а сила Луна помогала их разумам сохраняться, восстанавливаться, но этим проявлением самопожертвования дробила саму себя на ещё более мелкие осколки. Дань Фэн что-то понял тогда; может быть, оттого, что противоположной ему, разрушающей силы в его теле и разуме стало чуть меньше. И он случайно вспомнил, как когда-то уже был Богом. Вспомнил, как, будучи Луном, создавал видьядхара по своему образу и подобию – только при этом те видьядхара были способны к деторождению и смерти, в отличие от божества. Потому Дань Фэн позволил Яоши забрать запечатанных в коконы детей, кои уже давно не были детьми; кои возрождались будто бы с чистого листа, но неосознанно стремились делать всё то же, что и прежде. Наступать на те же грабли и не иметь счастья осознавать этого. Искать любовь прошлых жизней, не зная, что она отвергла их ещё несколько поколений назад, устав каждый раз выстраивать отношения заново – с одним и тем же существом. Дань Фэн нарушил ритуал, отдав своё сердце другому, надеясь справиться со всеми последствиями. Надеясь переродиться и больше не забыть – забрать всю силу Луна себе, поглотить без остатка, избавившись от сердца, впитавшего силу полярной противоположности. Чтобы возродиться уже Богом и следом за собой возвысить Блэйда в качестве нового Яоши. И всё же он совершил ошибку. Просчитался в собственном желании сдержать каждое данное им обещание, что привело к неспособности сдержать ни одно – во всяком случае, в том виде, на который он рассчитывал. Он видел, как Байхэн летела вниз. Её ялик разбивался о поверхность воды, её тело погружалось в залив, оставляя душу без оболочки – душу, с этого момента обречённую на страдания. И Дань Фэн не мог не попытаться это исправить. Вложил часть своей силы ради её перерождения – ломая все установленные им законы, разрушая только что созданное, прерывая процесс своего вознесения. Неудивительно, что никто не знал, откуда взялась Байлу. Видьядхара, способная исцелять, способная управлять силой старейшины – самого Луна, – прежде никогда не была видьядхара, но была частью лисьего народа, одной из тех душ, что отчаянно стремилась восстановить равновесие. Кто теперь знает, возможно, даже её перерождение пошло на благо? Ведь что бы случилось с Лофу, если бы один Бог попытался вознестись без другого? В итоге разум и память возрождённого Дань Хэна не восстановились, а Инсин оказался в полном одиночестве, неспособный справиться даже со своим телом, не говоря уже о своей силе. Зато Байхэн – Байлу – осталась жива. Сила, пусть и мёртвая, имела свойство тянуться к живому; для неё исход действительно был предрешён. Трое из пяти должны были заплатить. Цзинлю заплатила рассудком, чтобы увидеть финал истории. Дань Хэн – памятью, чтобы в конечном счёте вспомнить, и бессмертным сердцем, чтобы не позволить телу смертного развалиться под гнётом силы. Инсин – телом, уступив его Блэйду, уступив его силе Яоши, чтобы та преобразовала его – вытесала ради того, чтобы затем Блэйд сумел вознестись. Трое из пяти должны были заплатить, но так или иначе расплачивались все пятеро: Байхэн потеряла и обрела тело, но её разум охватило забвение; Цзин Юань сохранил и то, и другое, и потому имел несчастье вновь и вновь переживать её потерю, оплакивая разбившуюся о камни любовь. Теперь всё это осталось позади. Души немёртвых растворились в пене времени. Комиссия по полётам внезапно ожила, получив информацию в реальном времени о положении Лофу в галактике и его курсе – впервые за тысячи лет. Комиссия по предсказаниям тоже всполошилась: будущее, доселе неизвестное, открылось её сотрудникам сотнями разных путей, и теперь все спешно налаживали работу матрицы предвидения в надежде, что найдётся человек, способный разобраться в новых предсказаниях, высвободившихся из-под мрачной завесы тайн. Цзин Юань встречал эту суету, готовый к переменам – готовый подстроиться под новый ритм, направить Облачных рыцарей на решение других вопросов, дабы те больше не гонялись за давно уже мёртвыми, не умирали сами в бесчисленных сражениях, но уверенно вели жителей Лофу в новые миры, к новым надеждам. Да и сам генерал наконец обрёл надежду, что вскоре сможет уйти со своего поста, как только всё наконец уляжется – ему уже давно хотелось снять с себя груз ответственности. И теперь это стало возможным, ведь Цзин Юань уже исполнил своё главное предназначение – помог вывести Лофу из кризиса. Байлу почти не переставала улыбаться и в перерывах между исполнением своих обязанностей целителя уплетала подаренные пациентами конфеты, на что никто не обращал внимания – народ был занят своими делами, а она ощущала себя как никогда довольной происходящим, смотря в небо и наслаждаясь первыми днями настоящей свободы. Цзинлю вступила в эру нового восхода, зная, что её усталая душа всё равно вскоре отделится от тела. Но ей удалось дождаться того мига, когда тревожный шёпот мёртвых наконец полностью стих, оставляя её в долгожданной тишине. Ничто более не влияло на истерзанный разум, и она просто наслаждалась спокойствием, забравшись на самое высокое здание верхней палубы Лофу, откуда открывался великолепный вид на близлежащий космос, – точку, откуда она первая из всех людей увидит приближение новой звезды, первая рассмотрит собственными глазами ещё неизведанный доселе мир. Этого ей будет достаточно – и достаточно, чтобы почтить память Байхэн, что всегда смотрела в небо. Блэйд нежился в объятиях своего дракона, свернувшимся кольцами вокруг него – теперь им были доступны не только примитивные, человеческие формы тел, – впервые за много лет ощущая тепло, близость и молчаливое понимание. Дань Хэн удовлетворённо обвивал его душу хвостом, радуясь, что богам не обязательно оставаться в одиночестве, но можно разделить бесконечность на двоих. Им ещё предстояло помочь Лофу с восстановлением, помочь жителям справиться с затяжными последствиями лихорадки изобилия. Предстояло решить множество проблем, разобраться с чувствами, пока не поспевающими вслед за божественностью. Определить границы, в пределах которых можно вмешиваться в жизни смертных, чтобы помощь одним не обращалась разрушениями для других. И принять тот факт, что всё равно невозможно стать Богом для каждого, ведь люди слишком разные, и для кого-то ты неизменно останешься дьяволом. Всё это ещё произойдёт – новые Лун и Яоши уже видели картину вероятностей будущего, древо вариантов с таким количеством ветвей, что даже им не успеть рассмотреть все. А пока они, Дань Хэн и Блэйд, разделяли друг с другом мысли, сливались воедино душами, тем не менее чувствуя, где проходят границы между чужим и собственным «я». И знали, что их любовь – любовь Бога к Богу – такая же бессмертная, как и их суть.