Ковчег мёртвого Бога

Большую часть дороги к корням древа они преодолели в напряжённом молчании. На лице Блэйда читалось тщательно скрываемое, но всё же заметное ошеломление; Дань Хэн толком не мог понять, почему внезапно стало так легко угадывать его истинные эмоции. Маска безразличия, отстранённости всё так же плотно прилегала к коже Блэйда, но что-то неуловимо изменилось. Выражение глаз, бегающих туда-сюда, или подрагивающие сильней обычного руки, когда ему казалось, что Дань Хэн не смотрит. Он честно старался не коситься на Блэйда, но всё же не мог удержаться – сродни инстинктивной потребности, желанию ежесекундно знать о положении чужого тела в пространстве, только не из страха подставить спину, а из необходимости чувствовать его присутствие. Это казалось неправильным – будто тем самым Дань Хэн каким-то неведомым образом нарушал личные границы. Словно вот так наблюдать должен был вовсе не он, но кто-то другой, по-настоящему близкий Инсину, прячущийся в его теле и в болезненных воспоминаниях о прошлом воплощении. Словно не имел никакого права идти рука об руку, но всё равно делал это из чистого эгоизма, из желания притвориться, что нет никакого Дань Хэна и Блэйда, есть только Дань Фэн и Инсин. И нет никакой пропасти между ними, но есть почти осязаемое молчаливое понимание. Отчего-то Дань Хэн знал, что когда-то, пусть на краткие мгновения их жизней, они действительно были счастливы. Это тоже казалось неправильным. Его разум мог стереть сам себя, восстановившись в возродившемся теле. Но душа всё равно помнила. Помнила друзей, помнила Инсина. Тянулась к нему, чувствовала его взгляд в толпе… Так был ли Дань Хэн другим человеком? На Лофу было принято считать новорождённых видьядхара новыми личностями, не имеющими ничего общего с прежними воплощениями. Только это правило зачастую обходили стороной, когда дело касалось Верховных старейшин. И всё же противоречия накапливались; были ли одинаковы условия для него и других видьядхара? Если их души старели, то старела ли душа Дань Хэна? Могла ли одна и та же душа – не имело значения, чья именно, – быть разными людьми? Он попытался отвлечься от этих мыслей, ведь оставалось ещё много того, что не давало покоя. Да пусть хотя бы эта встреча с Байлу. А ведь Цзин Юань предупреждал, чтобы он не удивлялся. Но оставаться равнодушным было невозможно. Даже если не принимать во внимание ту часть, где Байлу вступилась за него на людях, заставила народ прислушаться и наконец задуматься над истинным положением дел (всё равно сомнительно, что их энтузиазма хватит надолго). Даже если сделать вид, что её действия не затронули нечто внутри Дань Хэна – что-то не до конца зачерствевшее, ранимое и периодически нуждающееся в поддержке. Даже если отбросить эмоции – даже так Байлу сумела удивить. Хотя бы тем, что мыслила в том же направлении, что и он. Независимо от него пришла к схожим выводам. Это значило, что он мог быть прав. Что Дань Фэн мог быть прав – что не зря затопил долину, пусть не понимая толком, какие именно последствия это принесёт. Иногда Дань Хэну казалось, что существование Бога – это тоже своего рода цикл. Цикл рождения, жизни и смерти, а затем нового рождения. И гибель Бога, какой бы неожиданной та ни была, не могла не наступить. Вот только… Как там сказало существо из залива? «Сила всегда должна быть частью чего-то живого»? А вдруг сила не просто так тянется к живому? Вдруг она мечтает – настолько, насколько понятие «мечтать» вообще может быть применимо к чему-то эфемерному и неразумному, – не просто бесцельно растекаться по Лофу, но собраться воедино? Вернуть себя в границы одного тела, одного разума? Потому и цепляется за всех подряд в надежде, что хоть кто-то подчинит её себе целиком и полностью? Или ещё дальше – что, если силе и вовсе предначертано собраться воедино, и как бы много разрушений она не принесла, рано или поздно все пути приведут к единственно возможному эпилогу? Что, если Бог не может не существовать, и обречён возрождаться точно так же, как возрождаются сейчас души умерших? А все происходящее – это лишь малая часть всей картины божественного бытия, краткий по меркам небесных созданий миг его смерти? И на самом деле по неведомым законам, кои люди не способны понять ввиду своей жалкой приземлённой природы, все действия силы так или иначе направлены на один лишь исход – восстановиться, обрести форму, обрести разум и плоть? – Дань Фэн никогда не был у них на поводке, – произнёс Блэйд, резко вырывая его из своих мыслей. Столь резко, что Дань Хэн вздрогнул, никак не ожидая от него каких-либо слов; предпочитая думать, что Блэйд никогда не станет первым нарушать почти мёртвую тишину, повисшую над ними. Впрочем, его поведение за последние часы кардинально изменилось – словно и в нём самом что-то надломилось, начало менять Блэйда изнутри, делая его то ли более похожим на себя прежнего, то ли, напротив, отдаляя ещё дальше от полузабытых дней. Как бы то ни было, Блэйд даже почти перестал говорить о нём, как о Дань Фэне – если не прислушался к его словам, то хотя бы начал чувствовать различия между двумя воплощениями. Если так пойдёт и дальше, может быть, они сумеют уладить разногласия? Попробуют договориться? Дань Хэн всегда душил надежду в зародыше – она отравляла, не давала мыслить трезво. Но сейчас надеяться хотелось, как только может хотеться человеку, отчаянно желающему стать ближе к возлюбленному. Были ли они когда-то возлюбленными? Взаправду ли в тех осколках воспоминаний, где Дань Хэн чувствовал тепло чужого тела в своих объятиях, когда сердце, словно более живое, билось в совершенно другом ритме, они были вместе с Инсином? – Ты о чём? – переспросил Дань Хэн и нахмурился, осознав, что не успел сфокусироваться на происходящем и уловить суть его слов. Что-то про его прежнее воплощение, так? Со стороны Блэйда было бы вполне логично подумать о нём, проходя мимо статуи Юйбе. Похоже, Дань Хэн совершенно расслабился, забыв, что этот несносный, надменный, такой близкий и одновременно чужой человек сейчас куда ближе к понятию «враг», нежели… – Ты предположил, что совет мудрейших не давал Дань Фэну свободы воли. Но это не так. Тут ты ошибаешься. Ему никогда нельзя было и слова сказать поперёк. Не с его непомерной гордостью. В таком случае события тех дней обретали всё больший смысл: обладая «непомерной гордостью», Дань Фэн легко мог решиться нарушить традицию идти к корням древа в одиночку – первый из множества поколений. – Пусть так, – согласился Дань Хэн и будто назло собеседнику решил поделиться выводами. – Стало быть, он отличался от своего предшественника, так же как я отличаюсь от него самого. – Да ничем вы не отличаетесь, – сухо усмехнулся Блэйд. – Разве что длиной волос. Дань Хэн подавил желание закатить глаза. – Мы не полностью одинаковы, – он принялся спорить, отчасти выдавая своё раздражение – чуть более резкими выдохами, чуть более короткими слогами. – Все наши воплощения должны быть хоть немного различны. Иначе бы Дань Фэн поступил точно так же, как и все его предки. Точно так же пошёл к древу один, оставаясь верен накопленным знаниям предыдущих поколений. Блэйд рассмеялся – горько, механически, как лязгающие друг о друга шестерни в машинном отделении, за которыми уже давно перестали заботиться и смазывать маслом. – Неудачный силлогизм, Дань Хэн. Он учитывает только характер поведения особи – тебя – вне зависимости от своего окружения. – Хочешь сказать, – нахмурился Дань Хэн, впервые начиная подозревать, что не во всех своих умозаключениях пришёл к верным выводам. – Кто-то навёл его на такую мысль? – Естественно, – отрезал Блэйд. – Думаешь, ты такой исключительный? Думаешь, способен измениться сам? Да могу поспорить, ты древнее самого Лофу, – добавил он с издёвкой, и Дань Хэну не удалось понять, была ли это просто шутка, – и настолько закостенел, что едва ли что-то вообще может сбить тебя с пути. – И потому ты сам решил сбить меня с пути? – Я? – Блэйд опять мрачно расхохотался, а затем, вопреки своему веселью, на долгие две секунды сжал челюсти так плотно, что зубы вполне могли бы пойти трещинами и тут же восстановиться. – Нет, Дань Хэн. Едва ли я сумел бы занять в твоей жизни такое место, чтобы ты ко мне прислушался. Дань Хэн почти что застыл на месте посреди этого острова, на миг став неполной копией себя самого – копией предка, Юйбе, – настолько он не ожидал этих слов. Не ожидал, но вдруг осознал, что ярость Блэйда, Инсина, вызвана не только произошедшими некогда событиями. Но и тем, что случилось после; тем, что Дань Фэн, сам того не зная, мог спровоцировать, надавив на и без того глубокую царапину. Возможно, Инсин и прежде чувствовал себя обделённым его вниманием (что вполне могло быть, учитывая, с какой бесстрастностью и сам Дань Хэн порой взирал на мир), то уж после перерождения… Если ощущения не обманули, и они действительно были любовниками, то Инсин в конечном счёте остался в одиночестве. А ко всем накопившимся обидам добавилась ещё и мысль, что он – Дань Хэн – его окончательно бросил. – Байхэн, – внезапно добавил Блэйд, заставляя хмуриться и заново собирать почти сложившуюся картину. А способен ли Дань Хэн вообще когда-либо собрать всё воедино? Может, он обречён то терять, то находить заново куски информации, такой же изменчивой, как сама жизнь и смерть? Может, он зря затеял эти поиски, зря посчитал, что сумеет создать статичное изображение своего существования, существования всего Лофу, когда оно на самом деле – вовсе не такое, но динамичное, полное той самой энергии, что меняет всё вокруг в одночасье? – Всё дело в Байхэн. Не во мне. Это она заставляла нас взглянуть на мир под другим углом – даже тебя смогла. Он умолк. Снова погрузился в раздумья, и Дань Хэн не стал мешать – счёл, что Блэйду просто жизненно необходимо сейчас помолчать, хотя сам он хотел бы продолжить диалог, хотел бы вытянуть всю нить размышлений из чужой головы каплю за каплей, пока не останется ничего доселе неизвестного. Проникнуть в голову, очутиться в сознании, окунуться в образ мыслей, – сделать всё то, что не оставит Блэйду ни намёка на личное пространство, ибо Дань Хэн внезапно оказался оглушён волной этой странной жажды. Той, что ворвалась в его разум одновременно с пониманием – что бы Блэйд ни говорил, но сейчас он здесь из-за него, по его просьбе и ничьей иной. Следует за ним, а не за тенью Байхэн. Дыхание обжигало грудь изнутри незнакомым (незнакомым ли?) желанием обладать; нездоровым желанием, но никак не утихающим. И теперь мысль, что в конце пути он будет готов отдать Блэйду свою жизнь, уже не казалась столь вопиюще неправильной, но отчасти даже была желанна. Ведь это – равноценная плата за былое намерение распорядиться чужим будущим, и отголоски того намерения, того собственничества Дань Хэн ощущал прямо сейчас. Что бы ни произошло теперь, всё случится совсем скоро. У мёртвого древа. В ущелье с прохладным, освежающим ветром, под взором неведомого существа – или его, Дань Хэна, силы. Всё казалось таким странным, иллюзорным и непонятным – Дань Хэн отпустил мысль о том, что когда-либо сможет взаправду понять, и просто следовал инстинктам, зову разлитой по ущелью силы, ощущая мерно бьющееся в груди Блэйда сердце – чёткий ритм, звучащий в такт с накатывающими на берег волнами. Всё казалось таким эфемерным, как мимолётный жизненный цикл смертного существа, но вместе с тем – правильным, тем самым «правильным», чем могла быть только смерть. В чешуйчатое ущелье, образованное расступившимися водами, они шагнули в столь же оглушительной тишине – грохочущей тишине мыслей и неоформленных намерений, коим суждено было так или иначе воплотиться, как должна была собраться воедино и сила, разбитая на триллионы мельчайших частиц. Дань Хэн теперь почти не обращал никакого внимания на коконы нерождённых видьядхара, принимая их как должное, как вполне естественную составляющую пейзажа. Удивительно, как быстро восприятие способно измениться, перестроиться; как быстро нечто ужасное может обернуться нормальным, стоит только поверить в то, что оно и есть – нормально, оно и есть – логично, естественно, как и любая смерть. Быть может, прежде Дань Хэна смутили бы эти мысли; мысли, скорее присущие Богу, а не эфемерному существу. Словно он наконец отделил себя от людей незримой стеной, как и положено всем бессмертным душам отгораживаться от других душ, стирающихся со временем, неспособных застыть ни на миг в божественной целостности. Быть может, прежде Дань Хэна смутили бы эти мысли – но теперь его вновь вела за собой сила. Дуновение свежего воздуха, обретение небывалой чёткости зрения, будто яркость всех красок мира вдруг увеличилась, и детализация окружения возросла многократно – будто Дань Хэн теперь мог увидеть самую суть вещей, пронзить взглядом то, что прежде было за гранью, но теперь простиралось перед ним, как на ладони. Сила ждала, звала за собой. К вечной жизни после смерти. Откуда-то Дань Хэн знал, что его телу необходимо умереть – умереть, чтобы сила продолжила жить. Чтобы Бог мог родиться вновь. Блэйд шагал рядом с ним, и их общие забытые воспоминания с каждым шагом обретали материальность – обрастали образами, воплощались призраками среди камней чешуйчатой долины, ибо не могли оставаться взаперти, внутри ненадёжных разумов. «Троим из нас придётся заплатить, – говорил Дань Фэн, чьи волосы были гораздо длиннее его собственных, а глаза – ярче, пропитанные потусторонней силой. Или Дань Хэн теперь тоже растворялся в ней, и его глаза разгорались точно так же? – Цзинлю, как и ты, уже успела слиться с частицами Яоши. Её разум, вероятней всего, не выдержит, но я не вижу иного выхода…» Призраки растворились, стоило только подойти к ним ближе. Инсин исчез последним – отпечатавшийся на сетчатке образ призрачно-белых волос, сколотых неуместной заколкой с лотосом, которую тот не очень-то стремился снимать. Блэйд напрягся, будто силился восстановить в памяти этот фрагмент, услышать завершение фразы – но нет; воплощённые образы теперь словно отделились от их сознания и более не могли осесть в мыслях. На сей раз Дань Хэн заговорил первым. – Он кажется жестоким. Впрочем, полагаю, в этом я сейчас на него похож. Дань Фэн – жесток в озвучивании приговора, о коем Цзинлю тогда не подозревала. Дань Хэн – жесток в отголосках мыслей о человеческой смертности, о скоротечности. Неужели Бог всегда думал о людях, как о грязи под ногтями, или это лишь побочный эффект его гибели, укоренившийся в сознании потомков Юйбе? Блэйд презрительно хмыкнул – будто точно знал, о чём он сейчас размышляет. – О, ты и есть. Твоя жестокость – в твоей лжи. Впрочем… кое в чём я могу ошибаться. – И в чём же? – искривил губы в улыбке Дань Хэн, в улыбке, отражающей лишь печаль и скорое предчувствие глобальных изменений – изменений, что ему вряд ли удастся пережить. – «Троим из нас придётся заплатить». Твои слова – о тебе, мне и Цзинлю. Ты дал обещание, что всё это не должно коснуться Байхэн. Обещание, которое ты не сдержал – по крайней мере, я так думал. Считал, что её смерть полностью на твоих руках. Но теперь… я не уверен. Она так похожа, хоть и совсем другая… – Что ты имеешь в виду? – спросил Дань Хэн, не понимая, зачем он вообще поддерживает этот диалог; словно уже поздно пытаться что-то исправить, как-то изменить мнение о себе, потому что мир вокруг уже настолько сгустился красками, что начал искажаться где-то на ином плане, более глубоком, чем человеческое зрение. Стали заметны разрывы в пространстве вокруг Лофу, что видны лишь мёртвым и Богу, и сильнее всего они проявлялись у древа – резкие рваные линии, сосредоточение небытия, готового в любой миг разорваться и схлопнуться, накрывая собой окружающее пространство, ибо корабль слишком долго существовал вне естественного потока времени. Блэйд не успел ответить – а может, не хотел. Всё менялось быстрее, чем Дань Хэну удавалось уловить. Новые иллюзии проявились перед их взором; теперь бессловесные, они заполняли всё пространство, возникая то тут, то там. Инсин, держащий его за руку, Инсин с улыбкой на лице, Инсин в гневе, Инсин в слезах… Дань Хэн едва ли обращал внимание на свою копию: для него существовал один лишь Инсин. Инсин… Отличался ли от него Блэйд, и если да – то как сильно? Насколько вообще это важно, если душа, она всё ещё – его? Дань Хэн посмотрел на Блэйда, и в тот же миг их многочисленные копии исчезли одна за другой. Лишь одна задержалась всего на краткое мгновение – на один удар сердца в груди Блэйда, которого хватило ровно настолько, чтобы иллюзорный Инсин прикоснулся к столь же нематериальным устам Дань Фэна. Один удар сердца в груди Блэйда, за который Дань Хэн успел непроизвольно вытянуть в сторону свою руку, коснувшись костяшками чужой – чтобы в тот же миг осечься, отдёрнуться, ощущая, как вздрагивает и сам Блэйд, как расширяются его зрачки, а пульс учащается одновременно с колебанием волн по стенам ущелья. Они добрались до последнего участка дороги, прямого, ведущего аккурат к корням древа. А там, впереди, драконоподобное существо уже взирало на них, ожидая возвращения Дань Хэна. Существо – сила – будто сливалось телом с корнями, но на ином плане бытия оставалось от них отделено, как вода и масло, не могущие смешаться друг с другом без чего-то извне, без эмульгатора, коим для существа и древа мог являться разве что настоящий разум. «Ты обрёл понимание», – провозгласила сила, как только они перешагнули одной только ей известный рубеж. Дань Хэн мог бы покачать головой в отрицании – понимание никогда не имело смысла, имели смысл лишь ощущения, на которые могли полагаться лишь сущности, близкие к божественным. Впрочем, это также являлось в некоторой степени пониманием, как и то, что существо не делало различий между вербальными и невербальными жестами, а потому качать головой также не имело смысла, ведь сила читала души изнутри. – Я никогда не был сосудом для мёртвого Бога, – произнёс он, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы хоть немного заглушить грохот циклопических механизмов, доносящийся издалека, с нижних палуб, но вопреки законам физики нарастающий, подобно крещендо, подобно кульминации чьей-то невероятно долгой, излишне долгой жизни. Дань Хэн ощутил удовлетворённое согласие силы, хоть существо при этом почти не изменило положения, продолжая пульсировать в такт с чужим сердцем, когда-то стучавшем в его собственной груди. Он предсказал появление новых иллюзий – на сей раз даже более материальных – за миг до того, как те воплотились. «Ты должен меня убить, – говорил Дань Фэн, держа Инсина за руки. – Иначе ничего не выйдет. Во мне слишком много от Яоши, ибо лишь обладающее бессмертным сердцем существо способно принять его суть. Но эта сила… она не может принадлежать мне. Мы проведём ритуал. Чтобы я мог передать силу, переродиться. Чтобы очистить землю и очиститься самому». Блэйд потянулся и взял за руку Дань Хэна, копируя движения их копий почти зеркально, за исключением того, что наяву они поменялись местами. «А если что-то пойдёт не так? – спросила копия Инсина, и Блэйд, словно заново переживая прежнее беспокойство, сильнее сжал сомкнутые пальцы. – Ты убьёшь… освободишь души видьядхара, и они более не отправятся на перерождение. Что, если не переродишься и ты?» «Ты прав, – отвечал Дань Фэн, и его слова, полные решимости, продолжающей течь по венам Дань Хэна, звучали, как очередной приговор. – Мы идём на риск. Возможно, тебе придётся покончить с этим в одиночку… Но я обещаю: если я смогу, я приду за тобой». Фантомные образы исчезали мучительно медленно, словно стираться с ткани бытия в этой точке пространства оказалось для них слишком сложной задачей. Дань Хэн уже отвернулся от них, запечатывая в центре своего внимания одного лишь Блэйда, продолжающего сжимать его пальцы в своих. Блэйд точно так же взирал прямо на него – казалось, заглядывал в самую душу, а может, так оно и было на самом деле, – и будто бы чего-то ждал. – Сердце – это ключ, Инсин, – решил пояснить Дань Хэн, произнося его настоящее имя, более не видя разницы между ним и Блэйдом, будто границы стёрлись окончательно. – Сердце – это якорь для мёртвой силы, без которого она не может в достаточной мере наполнить тело. И вместе с тем для сути Яоши сердце – лишний элемент, с которым она не может сродниться. Полагаю, ни одно воплощение Юйбе не способно было принять эту силу, хоть она и пыталась постепенно изменять оболочку, принудительно, ибо всегда действует бездумно, идёт напролом. Потому и ломала каждого в роду Верховных старейшин, пока Дань Фэн не нашёл иной способ. Способ, при помощи которого сила подобрала себе новое тело – тело смертного, более ей подходящее. Блэйд кивнул; кивнул медленно и напряжённо, обретая понимание – не на уровне истерзанного человеческого разума, но подсознательно, как мог только человек, длительное время обладающий силой Бога. Силой, что перетекла в Блэйда вслед за переданным ему сердцем, чтобы суметь завершить преобразование смертного тела в бессмертный сосуд – и теперь единственной преградой до его вознесения в качестве нового Яоши осталось то самое сердце, ему не принадлежащее. – А видьядхара? – спросил Блэйд, оглядываясь на оставшуюся позади долину. – Души, что давно должны были умереть? Не знаю. Есть в нас что-то такое, что приходится Яоши не по нраву. Что никогда не позволило бы моему роду принять его силу, но вместе с тем нам не оставалось ничего иного, кроме как пытаться. Дань Хэн всё ещё сомневался насчёт верности своих предположений, но это уже вряд ли имело какое-либо значение. Иногда необходимо действовать согласно ощущениям, а не ограниченной логике; Дань Хэн поставил свои чувства превыше сухих фактов и когнитивных способностей, ведь смертные никогда не познают божественного замысла, зато могут попытаться прикоснуться к нему душой, – и на этом сомнения отступили в тень. – Дань Фэн, – произнёс Блэйд, и Дань Хэн не счёл необходимым его поправлять – в конце концов, имея разные имена, они всё равно были одним и тем же. – Ты сдержал обещание и вернулся, чтобы снова его нарушить? Теперь уже навсегда? – Так надо, – пожал он плечами. – Зато ты сдержишь своё. Сможешь забрать мою жизнь себе. – Я уже сделал это однажды, – почти прорычал Блэйд, и корни древа вспыхнули золотом, отражая его ярость. – И ты говоришь мне, что должен убить тебя снова? Иллюзии бледнели и двигались беззвучно, словно некая сила проявила жалость и приглушила эту часть их прошлого – часть того дня, когда Дань Фэн вырезал сердце из своей груди, передавая то в руки Инсину; фантомное сердце дрожало в его ладонях, истекало бледными каплями крови, испаряющимися прямо в воздухе, пока Дань Фэн, теряя контроль над стихией, сиял потусторонним светом и испускал волны прямо по самой ткани мироздания, обращавшиеся приливом в материальном мире. – Ты ведь и сам знаешь, что ты должен сделать. В конечном счёте мы оба ошибались, полагая, что наши цели не совпадают. И тем не менее мы здесь, – Дань Хэн кивнул на расплывающиеся изображения их самих, – продолжаем то, что когда-то начали. Иллюзорное сердце втягивалось в грудь Инсина, заставляя того светиться золотом – или Дань Хэн просто помнил, как тот светился золотом, ибо сейчас проекции тел продолжали бледнеть по мере того, как их накрывало волнами только появляющегося залива. Тогда Блэйд забрал себе сердце, забрал и силу Яоши. Теперь ему предстояло вернуть сердце, чтобы впустить силу без остатка. – Знаю, – ответил он и усмехнулся. – Ирония в том, что раз мне придётся стать Богом, то теперь уже я не позволю тебе умереть. Быть может, месть – это вовсе не окончательная смерть. Расплата – не только длительные страдания. Может быть, даже в конце всего сущего они обречены быть вместе, ибо ни один из них никогда не мог отпустить другого – как сейчас, когда Блэйд подступил слишком близко к Дань Хэну. Слишком близко, чтобы оставались хоть какие-то надежды сдержаться и не притянуть его к себе, врезаясь в губы поцелуем. Поцелуем с привкусом золотой крови, текущей по венам существа, находящегося в шаге от бессмертия, и в полушаге – от Дань Хэна. Блэйд первым разорвал объятия – древо вновь полыхнуло золотом, а существо под ним подёрнулось рябью, отражая их разочарование. Он отошёл на несколько шагов – ровно туда, где совсем недавно стояли их иллюзорные проекции. Расстегнул пальто, скидывая его с плеч и оставаясь наполовину обнажённым; затем глубоко вдохнул и закрыл глаза, призывая силу, прежде ему неподконтрольную, а теперь подвластную его воле – не то из-за близости тела Бога, не то из-за принятия Блэйдом своей сущности. Ногти на его руках удлинились, обращаясь в когти; кора мёртвого древа пошла трещинами, образовывая всё больше и больше подтекающих золотом разрывов, и даже сам корабль затрясся от вновь вспыхнувшей силы, растревоженной новым владельцем. Блэйд поднёс руку к грудной клетке и, не колеблясь ни мгновения, провалился внутрь когтями, одновременно с тем падая перед Дань Хэном на колени. Из рваной раны вытекала кровь, сперва золотистая, но затем – алая, человеческая. Древо увядания распускалось, прорастало столь же алыми, как и кровь, цветами, никогда прежде не виданными на Лофу. Кровь стекала на грудь, оставляя разводы на коже, пока Блэйд вынимал сердце из своей груди. И не остановилась, даже когда то показалось полностью, полностью легло в окрашенные золотисто-алым ладони. Блэйд вытянул руки с лежащим на них сердцем вперёд, и, не вставая с колен, произнёс: – Забирай. Оно – твоё. А через секунду, в порыве отчаяния (неуместного, ведь Бог не мог по-настоящему умереть), Дань Хэн уже опустился с ним рядом, практически в точности копируя его позу – за исключением того, что руки, проигнорировав бьющееся сердце, легли Блэйду на талию в какой-то странной попытке обнять. И тогда Блэйд, будто не найдя иного выхода, перехватил сердце одной рукой и с силой прижал его к чужой груди, пропитывая ханьфу кровью насквозь – чтобы поверх его ладони наконец легла рука Дань Хэна, соединяющая плоть, соединяющая их жизни воедино на краткий миг. Блэйд вдохнул; вдох прошёлся шелестом листьев по древу, заставляя потрескавшуюся кору уже буквально пылать золотом, а затем проник в его лёгкие, сращивая грудную клетку изнутри, восстанавливая переломанные кости, заживляя эту глубокую рану, не оставляя даже шрама на коже – словно отсутствие сердца никак не повлияло на жизнеспособность тела, бессмертного и неуязвимого. – Что дальше? – шёпотом слетело с его губ. И пусть Блэйд знал ответ, всё равно будто опасался самостоятельно озвучить принятое ими решение. – Уничтожим сердце, – отозвался Дань Хэн, точно так же понижая голос в каком-то эгоистичном желании оставить последние мгновения своей жизни лишь между ними двумя, чтобы ничто на Лофу, кроме них, кроме бьющегося под их ладонями сердца, не могло услышать их разговор. – Разорвём его связь с твоим телом. Он призвал копьё, протягивая его Блэйду – Инсину, – некогда выковавшему это оружие. Инсин уставился ему прямо в глаза, а затем, не отнимая собственной руки и не позволяя Дань Хэну убрать свою, одним рывком пронзил его копьём – пронзил их соединённые ладони, пронзил сердце и грудную клетку, пронзил насквозь даже ткань бытия. Дань Хэну показалось, будто время сгустилось, и он видит всё сквозь медленно текущую патоку последних секунд своего существования. Копьё потеряло материальность – или же это они перешли на иной уровень восприятия, а потому концепция материи перестала для них существовать. Древо резко перестало сиять золотом, оставив на ветвях лишь алые могильные цветы. Израненное сердце начало впитываться в его грудь прямо сквозь плоть – одновременно с тем, как существо вытягивалось из дракона в тонкую линию, чтобы глотком свежей силы ворваться внутрь него, излечивая пробитые насквозь руки. Он не умер, не потерял связь с этой силой – та продолжала течь по его венам, ощущаясь даже более чётко, чем прежде. Полотно всего сущего изменило свой рисунок, а он снова не успел понять, не успел сложить все детали. Не разобрался, почему остался жив после того, как умер – хотя живым должен был уйти только Блэйд. А затем все вопросы отошли на второй план, когда в горячке немого забвения они потянулись друг к другу, словно первым желанием возрождённых сил было почувствовать себя живыми.