Весь в отца

— Раз, два, три, четыре, пять. Я иду тебя искать! Голос деланно заговорщический, словно детские носочки с дурацкими котами на них не было видно из-под шторки. Маркул долго осматривает всю квартиру «в поисках», прежде чем одернуть тюль под заливистый смех сына, знающего — как бы далеко не спрятался, мама его всегда находит. — Мам? — голос сына, сбежавшего по ступеням вниз звучит как-то встревоженно, пока она возится с замком — дурацкая скважина снова заклинила и ей приходится прижать дверь плечом, чтобы провернуть ключ: — Что такое, Марк? Слышится короткий стук кроссовок обратно вверх по крыльцу. Маленькая рука дергает ее за рукав куртки, задавая сто первый вопрос за день за секунду до того, как она обернется: — А кто это? Раз, два, три, четыре, пять. Карие глаза сталкиваются со знакомой высокой фигурой и таким же темным, как почти шесть лет назад, взглядом. Как бы она ни пряталась, Назар всегда ее находит.

***

Все это началось, наверное, с тех майских посиделок где-то в загородном доме под Питером. На дворе — 2018 в своем лучшем расцвете: у Назара только откатанный тур, у нее — понемножку готовящийся альбом, и снятый пока еще в полном стеснении камеры клип на «Blues», вот-вот выходящий через пару недель. У них — уже звучащий из каждого утюга «Последний билет» и успешный Friends&Family, название которого стало пророческим. Праздновать за общим столом есть что, но разлитый по бокалам алкоголь и смазанные шутливые тосты были с привкусом скорее предвкушения, чем победы. Все только начинается — успех, деньги, узнаваемость, их отношения с Назаром. Как перешучивались Идан и Дима, можно было больше не скрываться по углам снятого на выходные коттеджа — получалось все равно плохо. «Все свои» говорит Маша, подливая в бокалы еще вина, а Мирон в это время обновляет Порчи и Вотякову стеклянные бутылки то ли с пивом, то ли с каким-то полукрафтовым сидром. «Все свои» и чувство большой семьи укутывает теплым пледом. Разговор о родителях заходит сам собой, плавно перетекая из всеобщей атмосферы неверия, что все действительно получилось. У Мирона так точно, и он был отличным примером для Маркул, как стоило держать хватку, как нужно было делать, чтобы даже через три года без альбомов спрос был на топе. Он проводит эту смазанную параллель с папой — и никто не верит, что Федоров смог бы продержаться на должности преподавателя дольше одного месяца, в лучшем случае. — Не, я бы быть как свой отец наверное не хотел, при всем уважении к нему.— Дима произносит без какой-то обиды или грусти, наоборот беззаботно отправляя в рот кусочек сыра. — Хотя мама нас часто с ним сравнивает. — Мама и меня с моим отцом часто сравнивает, — Маркул усмехается, салютуя разбавленным колой виски, — Не всегда даже в плохом смысле. Есть в этом что-то сугубо русское, на мой взгляд. — В этой системе координат я радикально диминых взглядов. Все сделаю, чтобы не как отец быть, — подает голос Назар, до этого слишком задумчиво водящий кончиками пальцев по ее коленкам, лежащим на его бедрах. — Ни как человек, ни как. родитель. Маша знает откуда этот тон. Стыдно за отца, что тот не видел даже сына. Это не кровоточащая рана на его сердце, но то, что заставляет поморщится порой как-то брезгливо или почти непонимающе смотреть на мать, что все еще хранила фото мужчины, причастного к рождению Вотякова. Назар не испытывает привязанности к отчеству, никогда не пытался найти и связаться: помнит глупую злобу, когда уже подросшим видел, как маме тяжело воспитывать его одной и оттого был еще сильнее благодарен — похуй на ссоры, у всех случаются. Мама сделала все, чтобы каждое его желание становилось реальностью, научила работать, зарабатывать и ценить то, что имел. У Назара не было даже подобия фигуры отца рядом, но он вырос мужчиной, даже если слишком рано. Идан подхватывает разговор в противовес и говорит о том, как сильно любит своих родителей — ребенок полной семьи, и пусть бедность тоже нехило кусала порой, на любовь у них всегда хватало. Маша это помнит, и в моменты, когда сердобольная мама Залмансона затаскивала ее к ним, эта семейная идиллия ее удивляла в каждой мелочи. В отличие от Даника, ей, как старшему ребенку, пережившему развод родителей, пришлось пройти стадии всех их взаимоотношений — как бы ни старались не втягивать в это, не получилось: на кухне криками слышалось одно и то же, на маме после не было лица, а папа… папа не хотел, но научил ее просто сбегать в такие моменты. А потом наступил подростковый возраст, и мамино «вся в отца» воспринималось как укус — у Маши-то с отцом все в порядке, а вот у мамы — не очень, и она прекрасно чувствовала, как много разочарования в этих трех словах. Со временем это же колкое сравнение перекочевало в категорию шутливого укора, когда стало понятно, как много ее души и сил вкладывалось в музыку и как хватался каждый шанс, несмотря на каждое «но» и «если». У Маркул все попроще с этим аспектом, хоть и есть свои претензии, вопросы, которых по мере взросления стало еще больше, если говорить откровенно. Но для Назара быть похожим на отца — почти страх, и это начинает ощущаться примерно спустя год их отношений, когда у нее все снова встает с ног на голову, а Вотяков так сильно пытается жить правильно, что впервые вдруг кидает ей упрек вместо спасательного круга. Пожалуй, тут можно отметить начало их конца. Это прорезались зубы глупости, когда Маркул после стала во всем видеть претензию, а Назар в ее поведении нашел попытки идти тупо наперекор ему. Все это заминалось, складывалось на полки, оставалось закатанными глазами и едкими усмешками, постепенно вытеснившими заботливые поцелуи на прощание и уют общей квартиры.        Расстались еще по более глупой причине: ей бы свалить на скорую от суетливого города ненадолго, когда тревожность стала снова придушивать горло, а Назар уперся в то, что нельзя повторно переносить какие-то рабочие дедлайны на неделю. Вот тогда-то предохранители сорвало у обоих, и, разбивая очередную белоснежную тарелку, Маркул приводила сотый аргумент, почему он перегибает со своей ответственностью в желании «не-быть-как-отец», а Назар припоминал то, что ее похуизм очень смахивает на легкомыслие ее отца порой. Сошлись в одном: услышать это друг от друга — конечная. Назар убедил себя в том, что раз все уперлось вот так, вряд ли Маша была «той самой». Он уважал их отношения, но делал вид, что отыскал тот самый важный скол, который мешал пазлам склеиться в идеальную картинку. Она почти справилась и приняла, что даже у них могло не сростись, что сердце однажды перестанет болеть и забудет она еще все это, оставит просто воспоминанием на пленочных снимках. А потом ее любимое вино вдруг стало отвратительным на вкус, хотя Вова убеждал, что оно ни капли не изменилось. Дима, пошутивший о тесте на беременность в этот вечер, узнает о положительном результате на следующее утро первым. Это — ее личный рубеж, разделяющий жизнь на до и после. Рубеж, в который спряталось все: слезы, страх, непонимание и неверие, желание написать и навсегда исчезнуть. Перевесило последнее. Не навсегда, но все же на длительный период. Благо, что образ и поведение как артиста к этому были благосклонны, но эта пауза не похожа ни на что. У этой паузы почти черные глаза как у Назара и привычка постоянно держать маму за руку. А еще прочерк в отчестве и ее фамилия, вместе с наказом никому и никогда в жизни не рассказать Вотякову. Так проще, легче и лучше. Правда имя то, про которое он сам ей как-то сказал, что нравится — Марк. И последних 9 месяцев наедине с собой стало достаточно, чтобы составить довольно четкую картину мира и ценностей, откинув все размытые и нечеткие ориентиры, оставив по центру лишь семью. Большую и разную, завязанную не просто на кровном родстве, а на настоящей близости. И вот тут подступало осознание усталости от бесконечных выходов из себя, страхов и тревожности, что единственное, что осталось — взять себя в руки и свою жизнь — под полный контроль. Кутаться мыслями как пледом было хорошо, и притятаться на дне бутылки или зип-пакетиков было довольно простым вариантом, пусть и не менее разрушительным, но не теперь. Не когда в голове одновременно держались список из мебели в детскую и расписание записи на студии, чтобы успеть все, везде и сразу — ее мысли больше не об этом. Только на студии бесило, что новые строчки все про любовь. От них выворачивало, и каждая такая заметка летела в корзину за секунды, пока Маркул не приняла, что добрая половина материала — о нем. Может, эта искренность и подкупала слушателя, а ей-то что? Пожалуйста, все ее внутренности насмех — угощайтесь, Назар бы в жизни не понял, какой из куплетов о нем, а посторонние тем более, этого было достаточно. Она предвидела миллионы развития событий своей жизни, ожидая, какой еще сюжетный поворот ей подкинут ебнутые сценаристы, но никогда бы не поверила, что увидит его еще хотя бы раз в жизни не в качестве еще одного приглашенного артиста. Все однообразно: очередной ранний подъем, завтрак, ответы на рабочие сообщения, пока Марк спит, составление плана на день и всю неделю — надо оплатить счета, найти новую студию поближе к дому и купить Марку новые кроссовки для тренировок. Ворох в мыслях тянется бесконечно, накидывая все новые и новые коррективы, когда наступает время подъема и довольно оперативных сборов, а перед ребенком показывать свою заебанность усталость нельзя никак. Заминается только закрывая входную дверь, та как назло не дает провернуть ключ, вызывая шумный обессиленный вздох, прерванный слышимым сбоку: — Мам? — голос сына, сбежавшего вниз по крыльцу звучит как-то встревоженно, пока она возится с замком — дурацкая скважина снова заклинила и ей приходится прижать дверь плечом, чтобы провернуть ключ: — Что такое, Марк? Слышится короткий стук кроссовок обратно вверх по лестнице. Маленькая рука дергает ее за рукав куртки, задавая сто первый вопрос за день за секунду до того, как она обернется: — А кто это? Раз, два, три, четыре, пять. Карие глаза сталкиваются со знакомой высокой фигурой и таким же темным, как почти шесть лет назад, взглядом. Она замирает, просит подождать здесь, у двери. Ноги, ступающие вниз по лестнице, не гнутся, когда до ушей доносится почти хриплое: — Привет? — Что ты тут делаешь? Я просила никого не давать тебе адрес. — зубы зло стискиваются сами собой под конец фразы, потому что в сознании уже перебирается полный список тех, кто был в курсе их точного адреса и под каким предлогом мог дать его Назару. Она спускается по ступенькам, и очевидный и ожидаемый вопрос в лоб все равно звучит, не оставляя других вариантов: — Это мой ребенок? — Сложно ответить. — она проверяет часы на руке, лишь бы не смотреть в глаза Назару. Делает вид даже для самой себя, что не чувствует все тот же аромат. Продержался пять лет с одним? Удивительно. — Это мой ребенок. И мы торопимся. Что ты от меня хочешь? — Маша не знает, откуда взялся этот тон, и, кажется, какая-то ее часть сама себя одергивает — можно и помягче. — Поговорить? — Назар вскидывает брови, не ожидая таких активных попыток избавиться от него — разошлись не самыми близкими, но и не на ненависти точно. Что изменилось теперь? Наверное, виной такому поведению наличие еще одной пары внимательных, пытливых карих глаз за спиной Маркул. — Не ёрничай. Давай по-взрослому, пять лет прошло, я ничего даже не слышал о вас. О нем. — Да, я сильно позаботилась, чтобы все так и было. — это вылетает само собой, потому что и правда сил было в это вложено не мало — не хотелось, чтобы всю их историю обсасывали в комментах, а не скрывай она все, точно бы других вариантов не осталось. — Зачем? — Назар спрашивает прежде чем подумает, но это не столько о публике в лице аудитории, сколько о себе самом. Почему нельзя было рассказать ему? Что он сделал, что не заслужил даже знать о ребенке? — Назар, — обращение режет ему слух, она не использовала раньше полную форму никогда, кроме ссор.— Не сейчас. Нам нужно на тренировку. Ты и так его уже напугал, не время для переговоров вообще. — Давай договоримся о встрече.— Вотяков сдаваться не привык, и со стратегическим мышлением у него все было, в целом, на уровне. Чересчур уверенный взгляд Назара заставляет Маркул глубоко вздохнуть, пока он сам уже просчитывает ходы от категоричного отказа. Ей ругаться на глазах у Марка не хочется от слова совсем. — На Парк-лейн есть кофейня, отправлю точку позже. Через два часа могу быть там. Устраивает? — Устраивает. Она благодарна тому, что Назар просто садится в машину, а не просит поговорить с ребенком и не делает никаких движений в его сторону. Маша аккуратно подзывает к себе до этого стоящего возле двери Марка и мягко приобнимает за плечи, держа близко к себе. Точно такие же глаза, как у Назара пытливо смотрят на нее: — Это твой знакомый? — Да. Мы давно не виделись и расстались на немного напряженной ноте. — Это как? — Когда люди напоследок не все сказали друг другу. — А почему? — Так иногда случается. — ее рука ласково треплет его темные густые волосы. Как у папы. — Давай, запрыгивай в машину. Расскажешь, что делали на занятиях? Щелкает сигнализация, она открывает дверь авто и оглядывается: машины Назара уже нет на улице. Дышать становится немного легче.