Весь в отца

Эта кофейня больше никогда не будет казаться ей такой же спокойной и непринужденной. Они спорят, кажется, уже минут двадцать, как только оказались за одним столом в углу помещения, подальше от лишних глаз. Назар повторяет снова и снова — зачем и почему? Маша думает, что ей точно не надо делать тест ДНК, сразу видно, что сын с сотней вопросов в секунду весь в своего отца. — А что бы ты сделал? Ты злился на меня, ребёнок бы выглядел попыткой манипуляции не дать тебе уйти из-за чувства вины. Жить вместе только ради него, зная что ты несчастлив со мной? Бред какой-то. — она качает головой, но не в подтверждение слов, а скорее чтобы вытряхнуть из сознания все еще яркие картинки их совместного (счастливого) прошлого. — А по-твоему я сейчас не испытываю чувства вины? — Назар усмехается, вскидывая брови, и ему, если честно, кажется, что он быстрее сойдет с ума, чем найдет смысл в их полемике, и потому позволяет себе неосторожное: — Не виню себя, что он вырос брошенным как я? Маркул реагирует мгновенно, как поглаженная против шерсти кошка: — Марк не вырос брошенным, потому что я сделала все, чтобы он себя таким не чувствовал. — Я не это имел в виду. — Он про тебя ничего не знает. Я не устраивала ему сказки про космонавтов и капитанов дальнего плавания, когда он начал задавать вопросы — сказала что просто у нас не сложились отношения, это было еще до его рождения. Все. — Даже фоток моих не видел? — А зачем? Я все еще не понимаю, почему ты здесь. — Маша нервно бросает салфетку на стол, откидываясь на спинку кресла и рвано выдыхая, словно вот-вот и сорвется с места, лишь бы не видеть его лицо, действующее на психику сейчас как наружка. Вот и приходит осознание: не злость это на него, а стыд и страх собственные. За то что по-детски все скрылось и сбежала как всегда, что теперь приходится отвечать за свои действия, что могут увидеть, как на самом деле тяжело и почти больно. — Не нервничай.— тон Назара деланно-спокойный, и она ненавидит себя за то, что это работает даже спустя шесть лет, замедляя дыхание и заставляя сердце биться спокойнее. — Я ни тебе, ни ему плохого ничего не сделаю. — Да мне вообще ничего от тебя не нужно. — Маркул переводит взгляд на него, пожалуй, дольше положенного выдерживая паузу, пока рядом проходит официант. — У меня есть деньги, он пойдет в хорошую школу в следующем году, мы не нуждаемся ни в чем. — Я и не про деньги. Хотя и про них тоже, у меня хватает ума понять, что ребёнок это и траты тоже. И я тоже.. причастен к этому ребенку. — Назар вовремя почему-то прикусывает язык, не позволяя себе сказать о том, что стало истинной причиной покупки билета до Лондона — одного, без обратного. Маша молчит. Старается сконцентрироваться на своем дыхании и пульсе, когда опускает глаза на безбожно остывшее черное зеркало американо перед ней. Причастен к ребенку. Слабо сказано, и вот это — уже ее больное место, не дающее до конца отпустить все то, что не давало спокойно спать по ночам. Назар уверен, что его сейчас сквозь зубы пошлют подальше, и вообще запретят приближаться и что делать тогда – он не знает, но просто не может больше жить с ощущением, словно что-то важное у него сквозь пальцы утекает. Он впервые рядом с ней боится ответа, уже подбирает слова для почти-мольб, переступая через гордоссть и самолюбие – сейчас уже не до них, но сквозь гул в ушах слышит тихое: — Хорошо. «Хорошо» это согласие, если верить словарям, но звучит почему-то так, словно Маркул сдается. Назар слышит треск стекла в шуршащей «х», грохот падающих оборонительных стен в «р» и молчаливое непонимание будущего в последующей тишине. Для него это «хорошо» — шанс, который он ждал с момента, как узнал о существовании ребенка и увидел их фотографии, на которых он тоже мог бы быть, сложись все иначе.

***

С этого “хорошо” начинается совсем другая ветка разговоров. Они долго обсуждают, стоит ли сразу рассказывать Марку, кем ему приходится Назар, сходятся на том, что лучше дать ему немного времени привыкнуть. Не делят его дни на неделе, а обсуждают, в какие моменты могут проводить время втроем. Маркул почему-то думает, что эта поездка Назара в Лондон – лишь совмещение с какими-то рабочими делами. Он молчит в ответ, не врет, но и правду не говорит, о том, что приехал только ради них. Так появляется примерный план: совместный обед в среду, поход в парк аттракционнов в пятницу, поездка в большой парк в выходные, ужин у них дома на следующей неделе, поход в кино и на колесо обозрения. Назар впервые видит Лондон именно таким – семейным, но даже не особо замечает этого, сосредотачивая все свое внимание Марке. Видит, как тот приглядывается к нему в первые встречи, слегка стесняется, но даже несмотря на свой возраст разговаривает с ним почти осознанно, расспрашивает обо всем, в частности сперва о том, откуда он знает маму. Приходится неловко переглядываться какое-то время, но со временем, слишком прямые вопросы сменяются детским интересом ко всяким незначительным деталям, и они вдруг легко находят общий язык. Марк точно в маму, в этом Назар не сомневается: пока не доверится, даже не посмотрит лишний раз, а как поймет, что все, свои – совсем меняется, и, уходя от них после очередного дня вместе, Назара вдруг обнимают за шею, прося приходить почаще, и он вдруг чувствует, что значит стоящий в горле ком. Маркул профессионально делает вид, что отвлекается и не слышит как чуть хрипит чужой голос после этого на прощание, когда они лишь кивают друг другу на расстоянии двух метров – ощущается странно. В следующий раз Назар очень вовремя звонит ей, когда машину приходится загнать на станцию, как на зло – в день тренировки Марка. Маркул уже кажется, что проблемы с рейкой – проказы Вотякова, естественно тут же предлагающего свою помощь. Откровенно говоря, хчется поломаться, сказать, что уже вызвала такси, но это будет ложью, а то и дело моросящий дождь вообще не добавляет желания вызывать убер. Через полчаса – Назар уже стоит возле их дома, еще через двадцать минут они уже подъезжают к спортивному центру, большему и светлому, совсем не похожему на тот, в котором в свое время учился Вотяков. Маша молчит на выходе из авто, но заходя в просторное фойе, чуть неловко произносит: – Можешь не сомневаться, что это твой сын, –Назар почти теряет примерно все слова, на секунду думая, что им придется едко ссориться еще и на этот счет, но продолжение заставляет его на мгновение остановиться и отстать на пару шагов: – Сам пару месяцев назад захотел на теннис пойти. – Маркул оборачивается, сунув руки в карманы короткой куртки нараспашку и вопросительно вскидывает брови, кивая в сторону нужного коридора. – Все окей? Назар кивает, догоняя ее и как-то задумчиво прочесывает волосы пальцами. Маша старается игнорировать ноющее чувство в груди от сопоставления, что Марк делает точно так же. Они тормозят у нужного зала, прямо напротив входа, и Назар все же решает узнать побольше:        – Значит, сам попросился? – Увидел как-то как в парке играли, сказал, тоже хочет попробовать. И вот мы здесь, – Маркул кивает за стеклянные двери большого зала, где уже заканчивалась тренировка. Без труда цепляется взглядом за нужную темную макушку. Марк довольный, наверняка помнит, что ему пообещали сегодня купить новую ракетку после тренировки. Назар смотрит на группу детей, вспоминая, что когда-то был на месте парня, контролирующего их упражнения сейчас. Думал ли он, что когда-то сам окажется по другую сторону среди ожидающих своих детей родителей? Может быть, как-то мельком, и то – разве что неосознанно. Думал ли он, что рядом в этот момент будет Маркул? Точно нет. Не то чтобы он совсем тогда не представлял их будущее, скорее не видел своего подобного будущего. Впереди всегда была примерно намечена карьера, а в остальном – он просто плыл по течению. Встречался, съезжался, не жалел денег на подарки, но никогда не думал о ком-то из своих пассий как о жене или матери. Звучит как-то слишком пафосно. Может, это и есть его карма – так сильно бежать от семейной жизни, что лишь спустя несколько лет узнать, что в этой бешенной гонке упустил главную награду. – Забавный такой. На тебя похож. – Вотяков плечом к стене рядом с Маркул прислоняется, наблюдая за бегающим по корту Марком. – Ага. Не смеши, я знаю, что он твоя мелкая копия. – Ну внешне – может быть, но поведение у него твое. – Назар очень старается скрыть какую-то непонятную радость от этой схожести, но судя по доброй снисходительной улыбке Маркул это выходит плохо. Марк выходит довольный и растрепанный через десять минут вместе с гурьбой остальных детей, первым делом – подбегает к Маше с объятьями. Тактильный, как она, это точно. Назар не напрашивается на внимание такое же, и даже не ждет, но Марк на удивлениие сам налетает на него следом, обнимая за коленки, и Назар чувствует, как замирает его сердце в этот момент. Оно так и не начинает биться, кажется, прямо до того, как они садятся в машину. Марк болтает о том, как много их сегодня заставили делать общих упражнений, что он вообще-то не любит их, но все равно старается – Вотяков включается примерно здесь, внимательно следя за дорогой и не менее внимательно – за диалогом. – А ты тоже умеешь играть? – Марк звучит так, словно спрашивает с прищуром, и Назар невольно улыбается, глядя на дорогу, краем глаза замечая такую же улыбку у Маши. – Да, Марик, Назар даже выигрывал большие соревнования в свое время. – Правда? А где? А расскажешь? Маркул кидает на него взгляд, мол, сам напросился, когда они притормаживают на светофоре, а Назар вдруг оказывается и рад рассказать, как когда-то давно волновался, но шел на все турниры, куда только проходил. Марк спрашивает, будет ли он тоже потом участвовать в таких, и ему конечно обещают все победы. Назар настаивает на том, что новую ракетку оплачивает именно он, и это – первый большой подарок от него для Марка: качественные струны, красивый обод с ярким принтом на вилке. Марк идет домой с ней чуть ли не в обнимку, раз пять поблагодарив Вотякова. Назар плакать себе никогда не позволял, но почему-то глядя на то, с каким трепетом его сын складывает эту ракетку на полку ко всем остальным теннисным шмоткам, глаза остро щиплет. Мысль, что виной тому осознание упущенного времени, отправляется подальше, потому что его уже зовут на кухню с просьбой помочь с приготовлением ужина, и времени на сожаления уже не остается.