Весь в отца

Конец месяца выжимает из нее последние крохотные остатки сил – как физических, так и эмоциональных. За два дня ей приходится быть везде и сразу: помочь маме с ее парой сложностей по бизнесу, найдя нужных людей, забронить студию, оплатить новый бит, обсудить примерно миллион дел с Барановыми, сделать еще столько же звонков, помочь Данику с выбором универа, записать Марка на плановые прививки и между этим подумать о том, что вообще, блять, происходит в ее жизни. Так что вечер воскресенья, когда они вдвоем заходят домой, вдруг встречает ее давно забытым состоянием. Марк очевидно с вечным двигателем внутри несется в комнату, а Маша виновато пользуется этим, предупреждая, что ненадолго приляжет. Сил не хватает даже на то, чтобы поднять телефон, экран которого загорается новым уведомлением – состояние полной измотанности накрывает ее с головой, как только висок касается подушки, и это даже не похоже на сон, скорее, на аварийную потерю сознания. Назар думает, что сделал что-то не так. Его очередное сообщение остается непрочитанным, и отправлять еще одно уже кажется чем-то глупым. Это странно ощущать: несмотря на такую паузу между ними, он привык, что друг с другом они на связи были когда угодно, даже когда социальная батарейка чужая грозилась не просто сесть, а оказаться непригодной для обслуживания в принципе. Теперь же тишина в эфире должна была казаться чем-то… ну, подходящим для них, но последние пару недель бок о бок должны были хотя бы чуть-чуть изменить положение дел, как ему казалось. Назар замирает на балконе снятой квартиры с открытой карточкой контакта. Палец зависает над кнопкой вызова, и он обессиленно блокирует экран. У них могут быть свои дела, частью которых он не являлся. Не являлся все пять лет и не был обязан становиться включенным вот так резко. Просто что-то интуитивно подсказывает ему о плохом, когда ничего не меняется и через два часа. Город понемногу готовится ко сну, а на экране так и нет нужных сообщений. Есть вопросы от Бори, на которые он не готов отвечать, есть видеосообщения от Конды, и Назар пытается отвлечься на них, но быстро понимает, что его мысли вообще не там. Тревожный узел завязывается в животе, когда поток сообщений на экране прерывается звонком – “Марик”. Мера предосторожности с ккой-то из прогулок, когда Марку в телефон записали и номер Вотякова тоже, просто на всякий случай. Назар принимает звонок мгновенно, тут же находу накидывая куртку и кроссы. *** Когда карие глаза наконец удается разлепить, ей кажется, что по ней минимум трижды проехались грузовиком и между этим успели потанцевать на бренном теле. Почему-то на плечах обнаруживается плед из шкафа, а на тумбочке – российские лекарства, которые вряд ли могли быть у нее в аптечке. Все выглядит еще страннее, когда из детской слышится не только смех Марка, а еще и голос Назара. Маркул замирает в дверном проеме с самым вопросительным видом из возможных. Назар отвлекается на нее от разложенных на полу паззлов первым, переводя взгляд на нее и выходя ближе в коридор, оставляя Марка заканчивать картинку. Выглядит и звучит так обеспокоенно, словно она должна как минимум вот-вот рассыпаться на кусочки: – Ты как? – Ты что тут делаешь? – Ты меня это уже слишком часто спрашиваешь. – Назар отвечает в тон, с нервной усмешкой, думая, что они будут ходить по этому кругу вечно. – А ты никогда не отвечаешь. – Маша вскидывает плечи полу-возмущенно, и ловит себя на мысли, что этот месяц стал каким-то чертовски похожим на ситком, и если где-то на фоне заиграет заставка “Как я встретил вашу маму” – она вообще не удивится. – Марк позвонил мне, сказал, что тебе плохо. Я приехал, у тебя температура, дал таблетки и остался с ним. Ты не помнишь? Я заставил тебя выпить жаропонижающее. – Помню конечно. – Назар по растерянным глазам и замедленному тону голоса понимает, что это ложь, но виду не подает. – Пойдем, я приготовил тебе поесть. Марк уже поужинал. – Ты еще и на моей кухне успел похозяйничать? – Засуди меня. – Назар произносит это уже накладывая пасту с креветками на две тарелки. – Продукты тоже привез. Маша хочет было возразить, но голос сына, выбегающего из своей спальни, для нее важнее короткой перепалки: – Мам? Ты как? – он порывисто дергает ее за руку, едва не заставляя потерять равновесие, и Маркул коротко улыбается, осторожно присаживаясь на его уровень: – Все хорошо, Марик, просто немного устала, – она ласково в лоб его целует и треплет по волосам густым. – Во что играли? – Мы собрали тот паззл с замком, а еще… Детский щебет продолжается рядом с ними за столом, и Маша без труда видит этот восторг в глазах и голосе сына от Назара на протяжении всего рассказа, пока Марик не начинает очевидно засыпать. – Пойдем, я тебя уложу. – она произносит аккуратно, терпеливо дожидаясь, когда список новостей за вечер закончится, но Марк вдруг смотрит как-то по-новому, когда спрашивает робко: – А можно Назар уложит? Маша вопросительно смотрит на Вотякова и на секунду кажется видит там милый испуг. Она почти было открывает рот, чтобы спасти его от бесславной участи неопытного отца, но тот на удивление соглашается. На руки Марка берет, и тот с охотой оплетает его шею ладонями – для мамы уже слишком тяжелый, так что таким баловаться часто не приходилось, а Назар только и рад угодить. Назар доносит его прямо до кровати и действует интуитивно. Он не видел никогда, как это делает Маша, но просто старается позаботиться: укрывает, включает ночник со звездочками, приносит со стола мишку, о котором просит Марк. Какой-то смешной и явно самый любимый – видно, что именно эта игрушка уже пережила многое. Еще немного слушает Марка о его тренировке последней, бережно поглаживая по макушке. Сидеть на полу так не очень-то удобно, но это ни капли не ощущается в сравнении с теплым чувством от взгляда ребенка на себе. – А ты останешься у нас на ночь? – Марик моргает уже медленно, вот-вот рискуя провалиться в сон, но все равно смотрит ровно в глаза. – Не хочешь, чтобы я уходил? – Мама грустная без тебя. Она думает, я не замечаю, но я это вижу, когда она одна. А с тобой даже когда ругается выглядит веселее. Назар вспоминает, как во время некоторых ссор разбивались тарелки, летели в мусорку “извинительные” цветы, драматично выдергивались руки из его хватки. Да уж, “веселее” – это подходящее слово. Но стоит быть честным: он и сам не буддийский монах, так что порой сам бил любимые бокалы или по рулю в машине, уезжал ночевать на студии, громко хлопая дверью перед этим. Они друг друга стоили, по “молодости” так точно. Потом найдя кого-то спокойнее, думал, что вот оно, его идеальное, а самое главное тихое счастье. Примерно полгода потребовалось, чтобы осознать, что ругаться не хочется не от вссеобъемлющего чувства любви, а от того, что на человека рядом похуй было абсолютно, а оттого и отношения выяснять было попросту лень. То, что Назар весь последний месяц положил на то, чтобы убедить чужую тревожность в собственной надежности, уже о многом говорило. – Мы обсудим это с мамой, хорошо? А ты засыпай. Спокойной ночи, Марик. Назар дожидается, когда он очевидно засопит, и лишь после бесшумно выходит из спальни, закрывая за собой дверь, чтобы направиться на кухню, откуда слышалось легкое копошение. – Если у тебя вопрос, откуда у нас этот потрепанный медведь с пуговицей вместо глаза, не удивляйся. Дети как животные, я ему купила дорогущего медвежонка ручной работы, но этот с заправки для него милее всех. – Маша ставит на стол две кружки с чаем, намекая, что одна из них для Назара. С лимоном, помнит, что раньше только такой пил. – Нет, к его игрушкам у меня вопросов нет, – Назар садится напротив, усмехаясь, но теперь говоря тише. – Я хотел поговорить.. про нас? – он видит, как тяжело она вздыхает, но не злится: – Я знаю. Но.. мне кажется, уже пора. – он молчит какое-то время, собирается с силами, наконец говоря честно. – Я хочу быть с вами. С тобой. Хочу, чтобы мы были семьей, а не ее.. подобием. — Это сейчас ты так говоришь, когда ты уехал сюда на месяц запланировано. А что будет, когда начнутся звонки по работе? Что-то мне подсказывает, что ты выберешь карьеру. И я тебя в этом не виню. — Я не хотел быть как мой отец для своего ребенка. Это должно было прозвучать рано или поздно – все равно что слон в комнате, которого они оба старались не замечать, но выходило плохо. У них вообще притворяться всегда выходит так себе, так что смысла продолжать спектакль дистанции Назар не видит. — Я помню. — Маркул глубоко выдыхает, сжимая пальцы на переносице и уже более спокойно продолжает: — Ты и не бросил его. Мы расстались, ты не знал о ребенке. Даже я на момент расставания не знала. Ты даже не обязан быть сейчас здесь. — она невольно бросает взгляд на закрытую дверь детской, продолжая: — Это ведь не было нашим осознанным решением, мы не планировали тогда заводить детей, и не то чтобы были готовы даже. Я же вижу, как у тебя в гору идет карьера, ты… — Я хочу семью. С тобой, – Назар говорит с нажимом, не давая вставить сотое возражение, и вот с настойчивостью у себя проблем нет. – Толку уже только от денег глобально? Я возвращаюсь в пустую квартиру, потому что так никого и не нашел после тебя. И меня заебало искать похожих. Я не уехал запланировано, как Дима мне рассказал, купил ближайший билет сюда и все. Мои по факту все только узнали, где я, про причину не догадываются даже близко. По срокам не ориентировал. Назар поджимает губы, смотрит долго в чужие глаза — понять пытается, слышат ли его, знает, что когда надо — все между строк читают, а сейчас эта пристальность и умение все насквозь видеть могли затуманиться пережитыми одинокими днями, тесно сплетениями с новой ролью и резко свалившимися на плечи проблемами. Назар слишком хорошо помнил, как уставшая мама после работы одна сидела на кухне в почти сумерках без света и давно остывшим чаем. — Я боюсь, что ты пожалеешь о потраченном времени и будешь винить меня и его потом. Жизнь не вечная. – молчит о себе, о своих чувствах, что вообще-то больно вот так притворяться каждый раз, но Марка по-прежнему на первое место ставит – инстинкт. — Вот именно, и меня заебало тратить время без тебя. На кухне резко становится тихо. Маркул тяжело смотрит на Назара, чувствуя горькое чувство собственной колючести, которая теперь вдруг так явно вылезла наружу. У нее атрофировалась возможность просить о помощи или умение когда надо расслабиться и отдать повода в чужие руки, ее родители с тетей, близкие конечно стали довольно сильной опорой — всегда были рады взять Марка на выходные или хотя бы на вечер, сами отправляли поспать лишний час, привозили готовый ужин, чтобы не приходилось готовить, зная, что каждая свободная минута уходила на работу. Они даже пережили в таком режиме тур, а аудитория вроде бы не слишком обратила внимание на более долгие паузы между парой городов, в которые они пересекались хотя бы на день-два. Марк скучал, рано научился пользоваться видеозвонками, но никогда не жаловался. В последний раз в аэропорту, провожая ее, даже старался не плакать, но Маркул прекрасно замечала подрагивающую губу и краснеющие большие глаза — молчала. Самой получалось не мучаться в самолете только мыслями о том, что ее успешная карьера и, что греха таить, деньги с тура и прослушиваний — прямая возможность как минимум, поддерживать их жизнь на уровне, как максимум — сделать ее еще лучше. Воспоминания о собственной глупой и бедной юности накрывали теперь другим шлейфом и представлять, что Марк вот так же будет утюжить «снег» носом с сомнительными компаниями из которых дай бог один-двое останутся в жизни — было почти больно. Ведь видя туманные образы своих «друзей» из лютого прошлого с которыми они только мечтали поднимать кассу, она чувствовала только разногласия с каждым из них, и с собой — в первую очередь. Груз прошлого придавливал ответственностью, и разделить ее в полной мере с кем-то было страшно. Это, кажется, она от Назара заразилась таким, и теперь даже сказать что-то в ответ трудно. Бросить в ответ колкое «ты мне не нужен»? Это будет неправдой. «Я ничего не чувствую к тебе»? Тоже нет. Не было бы чувств, не сидели бы тут, даже на порог бы не пустила, чтобы не усложнять все. Назар это кожей ощущал, всегда хорошо видел, когда нравился, тем более – по ней это считывал так точно. И здесь речь уже не просто о симпатии. Сердце ныло от каждого неловкого прикосновения, от того, что ни одно из них не имело официального права на продолжение. Назар дважды стирал случайно (по привычке) отправленные “Спокойной ночи” с дурацкими эмоджи-сердец, Маркул – пару раз буквально одергивала свои руки от того, чтобы поправить чужие волосы или завернувшийся ворот худи. Им бы не пришлось играть счастье для ребенка, чтобы сохранить семью, они сами зачем-то поставили между собой глупую дистанцию. Просто Назару было легче это осознать, а ей – сложнее снова разрешить себе право на помощь и.. любовь? — Дай нам шанс, пожалуйста? — Назар пользуется моментом, за руку берет — помнит, что раньше это либо действовало хлеще любых успокоительных, либо наоборот провоцировало новый круг ссоры. Просто сейчас это желание перевешивает вообще все возможное. Он четко видит, как наполняются молчаливыми слезами большие глаза, и собственное сердце от этого болит еще сильнее, пока он не слышит нервно-уставший смех: – У нас все не как у людей, знаешь? – она смотрит на него с по-прежнему любящей улыбкой, на которую скатываются соленые слезы. Назар чувствует их привкус на своих губах в поцелуе, и дает себе обещание, что это – последний день с их общим чувством вины и боли на душе об окончании которого сообщает отдаленный звук часов, пробивших полночь.

***

— Да, тогда отвезем его на тренировку и поедем в аэропорт, там как раз час ехать примерно, — Маркул убирает пустые тарелки оставшиеся с завтрака со стола, параллельно делая себе чай. Назар прикидывает варианты как лучше поехать, чтобы точно успеть к посадке рейса Барановых, чтобы не заставлять их ждать, когда из детской доносится вопросительный крик: — Пап? Назар замирает гончей, едва ли не вытягиваясь так же — не послышалось? — Пап, подойди пожалуйста. — Это тебя. — Маркул неопределенно поводит кружкой в сторону комнаты, откуда слышался детский голос и какой-то шум. Кажется, что-то только что упало. Марк ломает интригу шума, вновь подавая громкий голос: — Помоги пожалуйста обмотать ракетку? — Иди-иди. Я хотя бы чай попью спокойно, развлекайтесь. И глядя из дверного проема на то, как Назар объясняет, как обматывать рукоятку, Маркул думает только о том, что он совсем не похож на своего отца.