Забота и желание заботы

Арсений в какой-то рандомный момент своей жизни чувствует, что свернул не туда, либо всё вокруг него свернуло, а он остался стоять на месте. У него есть «Импровизация», у него есть друзья: Серёжа, Дима. У него есть Антон. Шастуна сложно назвать другом, и здесь имеется одна причина. Арсений испытывает такое странное всеобъемлющее чувство к этому человеку. Он хочет заботиться, хочет помогать и оберегать. Антон смахивает на подростка при их знакомстве, и Арсению такой интерес кажется нездоровым. Шастун правда выглядит, как вчерашний школьник, волей судьбы заброшенный в КВН, а потом — и к ним сюда. И Попов почему-то не может его воспринимать, как коллегу или как друга. Разница в возрасте играет свою роль. Похоже, тут лишь одни отношения возможны, он — сильный взрослый, Антон — слабый ребёнок. И под отношениями он подразумевает не что-то романтическое, а просто любое взаимодействие. Если уж это переносить на что-то, связанное с любовью и чувствами, то Арсений не согласен, что там должны быть эти роли, там лучше обойтись вообще без ролей. А здесь Попова пока это устраивает. Всё начинается с заботы. Когда во время шокеров Шастун травмирует ладонь, возникает желание подбежать и помочь, но там есть специальная команда медиков, которые это делают. Попову остаётся только издалека смотреть, переживать и показывать, чтобы Антон поднял руку для прекращения кровотечения. Арсений за него волнуется, и для него самого всё это в новинку. Раньше такого не было, на себя Арсению немного пофиг, да и на других тоже, ну, кроме нескольких человек. На мышеловках он опять за Антона переживает, больно смотреть, как тот трясётся перед каждым шагом, ещё больнее чувствовать его дрожь через свои руки, когда они в этой БДСМ-вечеринке участвуют вместе. И хочется прекратить, поддержать, как-то проявить свои чувства, но нельзя. Чувства уже перетекают в разряд поддающихся описанию, но от того проще не становится. Самому ему тоже больно, но на это он забивает, так же как и обиду, когда Антон просто над ним ржёт, а то ещё и бросается мышеловками прямо в него, как задиристый ребёнок, ей-Богу. И Попов убеждает себя, что это нормально, что он сам может только отдавать, и получать взамен ему ничего не нужно, но это ложь. Понимает он это не скоро: через несколько лет таких же непонятных отношений, желания заботиться и неполучения отдачи. Он поддерживает так, как может, говорит, обнимает, смотрит и, наверное, по последнему уже давно всё должно быть предельно ясно. Антон меняется, становится другим и по характеру, и по внешности, и Попову кажется, что тот неплохо бы смотрелся в роли «взрослого», а ему самому хотелось бы хоть иногда побыть «ребёнком», хотелось бы, чтобы о нём позаботились. Это всё бред, все эти роли в отношениях, они даже не встречаются. Но, когда он на одном из концертов, выпендриваясь, падает с кресла, на котором стоял ногами, и сильно ударяется, Антон лишь начинает ржать и показывать пальцем. Это бесит, это раздражает, это причиняет боль. Он поднимается, сжав зубы, и идёт доигрывать. Хрен теперь ещё Антон от него заботу получит, и эти его загоны никому нахуй не нужны и он просто сам с собой наедине страдает. Но Антон подходит к нему после концерта и спрашивает: — Ты как? Сильно приложился? — и в мокрых от пота ладонях крутит тюбик троксевазина. Арсений тяжело вздыхает и не отвечает ничего, забирая мазь и быстро кивая. Что это было? Забота? Тогда он не умеет её принимать. Видимо, его желания не совпадают с возможностями, и он не в силах перед кем-то показать свою слабость. Ему становится плохо на концерте, прямо во время игры, и он хочет выйти за кулисы, Антон, как ни в чём не бывало, продолжает играть, но идёт вместе с ним и пытается что-то говорить. Когда Арсений делает глоток воды и старается отдышаться, прислоняясь к стене, Антон его придерживает, и руки у того, оказывается, такие крепкие. Насколько они крепкие Арсений чувствует уже во время историй, когда чуть не наёбывается с двери, и Антон его хватает за талию, помогая спуститься, и смотрит так, как никогда раньше. И Попов ощущает наконец эту заботу, но только вот даже «спасибо» сказать не может, не знает как. Он — запутавшийся и потерянный, и ему бы научиться о своих чувствах разговаривать. Хотя кому они на хрен нужны? У Антона — Ира, а он вообще разведён. Но какое это имеет значение? Об Антоне всё ещё хочется заботиться, поддерживать, но он боится это показывать именно из-за чужой отдачи, на которую он не знает, как реагировать, хоть и нуждается в ней определённо. Это происходит после одного из концертов. Антон почему-то спрашивает о его самочувствии, хоть Попов вроде и не показывал, что что-то не так. А потом Шастун просто берёт и его обнимает, и эти объятья длятся, кажется, вечность, они точно выходят за рамки дружеских ещё в первые несколько секунд. Арсений не знает, что это значит и по-началу напрягается, не понимая, что делать, а потом решает не думать, кладёт голову на чужое плечо, прикрывает глаза и наслаждается, пока ему всё это дают. — Ты кажешься таким загруженным, — говорит Антон, — хочешь, поехали, развеемся вместе. Арсений не совсем в курсе, что значит это «развеемся» и что вообще от него хотят. Он точно не настроен ехать в какой-то клуб или куда-либо, где их могут увидеть, тем более вместе. — Я хочу домой, — признаётся Попов, сейчас это немного неисполнимо, потому что они в Москве, а в Питер он в ближайшее время не собирался. — Поедем ко мне домой? — предлагает Антон. Попова всё больше и больше это напрягает. Разве Шастун не живёт с Ирой? Разве та будет не против его присутствия? С чего вообще это всё? Вопреки здравому смыслу Арсений отвечает: — Да, давай. Это глупо с его стороны, но хочется быть ближе к этому человеку. Антон его отвозит на своей машине, они поднимаются в лифте, и Шастун распахивает перед ним дверь. Попов сразу же понимает, что Иры тут нет и не просто нет в данный момент времени, а вообще — ни одной её вещи, ничего, напоминающего о её присутствии в жизни Антона. И Арсению такой расклад нравится. Он моет руки и смотрит на Шастуна, не зная, что делать дальше. Всё же не он затевает это. Антон как-то нервно улыбается и спрашивает: — Хочешь посмотреть фильм или поговорить, может? Арсений ничего из этого не хочет, он предпочёл бы лечь спать и, желательно, в отдельной кровати, не любит он с людьми контактировать на таком близком уровне во время сна. Поговорить, конечно, можно, но Попов не думает, что это им что-либо даст, да и о чём вообще говорить? — А есть какие-то поинтереснее варианты? Ты вроде хотел меня развеять, — интересуется Попов. — Ну, у меня есть виски. — предлагает Шастун. Арсений снова этот вариант отметает. Если он напьётся, он не знает, что может сделать, вероятно, его поведение будет слишком вызывающим и он уничтожит любые отношения с этим человеком. Арсений всё ещё стоит в ванной комнате, Антон — в дверном проёме, и это достаточно близко. Попов неосознанно делает шаг навстречу, он думает, что Антон сейчас отойдёт или подвинется и они переместятся в какое-то более удобное место, но Шастун, наоборот, почему-то тянется вперёд и впивается в его губы, и такой поцелуй, наверное, можно назвать отчаянным. Арсений не совсем понимает, что происходит, но, кажется, они только что нашли занятие на ближайшее время. Попов отвечает, потому что он не может отрицать, что тоже этого хочет. Антон близко, Антон дышит с ним одним воздухом, Антон сжимает его поясницу и волосы и хватается за его губы так, будто ждал этого со дня их встречи. Попов до этого не думал, что его чувства могут принять такую плоскость, он считал, что всё это — чисто платонически и желания к подобному у него не будет. Но оно есть и обозначается приятной тяжестью внизу живота, и неприятным ощущением из-за давления жёсткой ткани в паху, и перехватывающим дыханием, и почему-то замирающим сердцем. — Прости, чёрт, — Антон отрывается и смотрит на него расширенными от страха глазами. — Я просто… Оно само, я не хотел… — Шастун то ли смущается, то ли боится его, но Попов прерывает его оправдания: — А я хотел. И сейчас возникает желание драматично впиться в его губы и продолжить, но он заботится о чужих чувствах, а поэтому начать им нужно с разговора. — Арс, это… — Антон заминается, — ты шутишь? — Нет. — Арсений глядит максимально серьёзно, — я не задумывался об этом и, наверное, никогда не сделал бы это первым, но не стану отрицать, что мне понравилось и что я хотел бы ещё. — И что это будет значить? — допытывается Антон. — Что ты мне не безразличен, — пожимает плечами Попов. — Мне кажется, это было понятно по моему поведению. Мне хотелось заботиться о тебе, обычно у меня такого нет. А ещё мне хотелось получать это в ответ, только вот я не умею принимать заботу. Антон касается его руки. — Тогда учись, — говорит Шастун. — Потому что я от тебя не отстану, — и, будто читая его мысли, парень разъясняет насчёт Кузнецовой, — я такое ни к кому не испытывал, и, когда мы пытались построить что-то с Ирой, я не понимал, что со мной не так, потому что я не мог так беспокоиться о ней. Я думал о тебе. И сначала не знал, как это показать, а потом оно само начало вырываться наружу. — Ржать надо мной, когда я упал, к этому относится? — поддевает его Арсений. — Ну, ты правда весело упал, — оправдывается Шастун. — Но я не злорадствую, честно. — Антон уже откровенно издевается, но, уловив грозный взгляд от Арсения, решает исправиться. — Это защитная реакция от волнения. Арсений кивает, для себя он всё выяснил. Антон, наверное, тоже. — Будем целоваться? — предлагает Попов. Шастун смотрит на него чуть удивлённо, но кивает. Арсений даёт ему большую свободу действий. Он боится отпугнуть напором. Вообще, он взрослый сознательный человек, который свои чувства принимает и понимает, а вот что ждать со стороны, похоже, запутавшегося Антона — он не знает. Шастун снова с напором впечатывается в его губы, и Попов старается его осадить, аккуратно придерживая за плечи и задавая медленный темп поцелуя. Антон, видимо, пересмотрел мелодрам или так привык к Ире, потому что он тянет его на выход из ванной, не разрывая поцелуя, и прижимает к стене, а потом ещё и под бёдра подхватывает, приподнимая. Арсению это всё кажется бредовым, но он почему-то соединяет ноги за чужой поясницей. Вероятнее всего, Антону неудобно, ему самому вообще-то тоже, но поцелуи не прекращаются, и Попов перестаёт о чём-либо думать, потому что он наконец-то чувствует, что его мечта исполняется. — Антон, — шепчет он в чужие губы, — пойдём лучше сядем куда-нибудь, а то тебе тяжело. Шастун отрывается и смотрит на него. — Тяжело было этого не делать, а сейчас мне легко, — говорит парень совершенно о другом, и Арсений оценивает этот уход от ответа, но он всё равно переживает, что неудобно. Антон почему-то больше не касается его губ, оставляет дорожку поцелуев на щеках, прикусывает кончик носа, это так необычно, глупо, но почему-то Попов не противится, мочкам ушей тоже достаётся. Арсений собирается идти в ответное наступление, только он не совсем понимает, как это реализовать под чужим напором. Антон сжимает его задницу и откровенно лапает её. Подобное выглядит пошлым, но Попов не находит в себе каких-либо возражений, ему это очень даже нравится. Всё как-то уж слишком органично, Арсений этим будто всю жизнь занимается, с Шастуном. Тот наконец его опускает на пол и неотрывно смотрит. — Если не хочешь, чтобы мы натворили глупостей, думаю, нам стоит заканчивать, — осторожно замечает Арсений. Хочет ли он прекращать это? Однозначно нет, но как они будут смотреть друг на друга завтра, когда это минутное помутнение пройдёт? Попов старается себя убедить, что это у них просто сейчас что-то пошло не по плану. — Что ты имеешь в виду под глупостью? — интересуется Антон, и его тон не предвещает ничего хорошего, в плане, он не оповещает его о ссоре, которая может произойти, а скорее сигнализирует об откровенности, которая прозвучит дальше. — Испытывать чувства к тебе? Желать о тебе заботиться? Делать тебе приятно? Лю… — Антон, — Попов его перебивает, он ещё не готов к таким словам. Он даже заботу воспринимать от этого человека не может, что уж говорить. — Извини, — хочется замкнуться в себе и порефлексировать. Но его ждут объятья и зарываться в них намного приятнее, чем в какие-то самокопания. — Арс, ты чего? Ты меня извини, но я хочу, чтобы ты знал, что для меня всё это серьёзно. И по твоим действиям, то, как ты ко мне относился, я подумал, что ты тоже это чувствуешь. Ты так прекрасно меня поддерживаешь всегда, так заботишься. И это так много для меня значит. Ты так много для меня значишь, — Антон шепчет ему в волосы всё это, и Арсений успокаивается. Он в шоке от своего организма, как тот, возбуждённый только несколько секунд назад, вдруг требует нежности. От этого он так же бегает, как и от чужой заботы, но есть одна большая проблема: в данный момент он убежать не может. Руки Попова держат слишком крепко, и Арсений даже рад этому. — Что ты хочешь, Арс? — Антон его спрашивает, и Попов уже хочет спрятаться в сексе, но всё же благоразумие перевешивает. — Просто побыть рядом. Антон кивает. Они идут в его комнату, и Шастун предлагает ему лечь вместе спать. Арсений такое не любит, Арсений нуждается в отдельной кровати для сна, Арсений соглашается. И не из-за отсутствия выбора, просто почему-то ему кажется, что здесь будет хорошо. Он быстро принимает душ, переодевается в чистую одежду, которую ему одалживает Антон, и заваливается в кровать. Шастун тоже через пару минут к нему присоединяется. Попов не думает, что рядом лежит человек, что чужая нога давит на его голень, что чужое дыхание слишком близко, что руки касаются его собственных, что он не может развернуться или расплостаться по кровати. Он засыпает практически сразу же, как его голова касается подушки. Просыпается он на удивление бодрым и полным сил, а ещё возбуждение вчерашнее возвращается. Он смотрит на Антона, смотрит на то, как этот человек к нему тянется, и понимает, что его ни за что нельзя отпускать. Арсений умывается, принимает душ, и ищет кухню, чтобы что-нибудь приготовить. Продуктов практически не оказывается в холодильнике, да и он так себе повар, так что получаются лишь бутерброды и чай. Арсений даже не слышит, как к нему заходит Антон, и только чувствует, как его со спины обнимают. Антон такой тактильный, и Попов думает, что его это будет напрягать, ему иногда требуется личное пространство, но пока что в чужих объятьях он ощущает себя так, будто надел самую дорогую, красивую и ценную вещь. Шастун прижимает его к столешнице, разворачивая, и Попов снова вспоминает о своём возбуждении, оно как раз соприкасается с чужим. Арсений просто слегка потирается им, и такой стимуляции достаточно, чтобы получить удовольствие. Ещё больше удовольствия приносят поцелуи. Они не говорят, тут и без слов всё ясно. Попов громко выдыхает в чужие губы, он чувствует, как сильно на него влияет даже эта, на первый взгляд, незначительная близость. Антон опускает руку между их телами и поглаживает член Арсения. Это действует, как разряд тока при шокерах, но, если тот приносит больше боли чем удовольствия, здесь всё с точностью наоборот. Да, одежда давит на возбуждение, и это неприятно, но зато чужие пальцы пока не касаются его члена, и только это, кажется, держит Попова в здравом уме. — Можно я о тебе позабочусь? — это звучит как что-то наигранное, но слова бьют Арсения под дых. Антон опускается перед ним на колени, и это уже слишком. Пол жёсткий, и Попов хочет Шастуна поднять и предложить продолжить на диване, но Антон затыкает его одним своим взглядом. Отрицательных ответов он не принимает. Парень даже не спускает с Попова штаны, лишь вынимает член и держит его в руке, разглядывая. Это смущает, это заставляет ещё сильнее испытывать желание. Головка сочится предэякулятом, и Антон показушно высовывает язык, проводя по ней широким мазком. Это слишком. Похоже, что у Антона тут опыта хоть отбавляй, хотя вроде тот же всегда был натуралом. У Арсения много вопросов, где Антон научился, но навряд ли ему ответят, тем более чужой рот занят: в него медленно погружается член и выскальзывает с правильным идеальным давлением губ на ствол. Арсений ищет, за что ухватиться, и находит волосы Шастуна, слабо их поглаживая. Это приятно, ему приходится вжаться в столешницу, чтобы не потерять равновесие. Смотреть на Антона — пытка, особенно когда тот поднимает глаза и ловит его взгляд. Подобное чересчур откровенно. Но Попову такое нужно, он лишь теперь понимает, что хотел так воспринимать Антона, хотел быть с ним именно на таком уровне близости. Он ощущает, как внизу живота что-то приятно тянет. Скулы сводит от сдерживаемых эмоций, их чересчур много внутри, и Попов не хочет их показывать. Ладони Антона на его бёдрах, и даже через одежду эти прикосновения обжигают. Арсению интересно: как это будет на голой коже. Они ведь смогут когда-нибудь дойти и до этого и до того, чтобы касаться оголёнными телами друг друга, прижиматься близко-близко и доверять настолько, чтобы заниматься сексом полноценно с проникновением. Попов уже сейчас сходит с ума, а что же будет в будущем. Он громко втягивает воздух. Осознанные мысли постепенно его покидают. Остаются только движения чужого влажного языка, желание получить разрядку, а ещё — сделать приятно Антону. Его тоже хочется довести до такого же состояния. Шастун выпускает его член изо рта и резко дрочит. Арсений подобного даже не ожидает, ощущения слишком полярны, если сравнивать с предыдущими, и он испытывает оргазм, пачкая чужое лицо спермой, какой ужас. Попов смотрит растерянно, мозг ещё не успевает сформировать что-то осмысленное кроме, наверное: — Блять, — тихо говорит он, ожидая, что ему въебут или хотя бы отстранят. Но Антон продолжает на него смотреть и спокойно отвечает: — Ты меня таким сделал. Это плохо, очень плохо, и Арсению плохо от всего этого. Шастун медленно поднимается, открывает воду в раковине и умывается, к счастью, не пытаясь облизываться и показывать, как ему всё это дело нравится. Но отвращения у него это точно не вызывает, если Антон умудряется шутить. Арсений думает, что он может сделать для Шастуна. Точнее не так: он старается подобрать что-то оригинальное, чтобы не просто скучно ему подрочить. Вот так вот у Попова его нюансы проявляются, хочется быть интересным. Он видит стол и понимает, что трахаться на нём это слишком уж клише, да и какой трахаться, если он без подготовки и они только вчера выясняют, что между ними, и то не до конца. Но существует множество других обходных путей. — Ты когда-нибудь практиковал межбедренный секс? — интересуется Арсений. Шастун оказывается такими делами не искушенный. Попов спускает штаны с бельём и опирается о стол. Ноги он сжимает, насколько это возможно. Антон подходит сзади, и теперь в его действиях сквозит неуверенность, но Арсений его направляет, ощущая, как влажная головка толкается между его ног и задевает мошонку. Собственный член неожиданно снова решает воспрять. Попову приходится одну из рук задействовать для ленивой дрочки, а Антон сзади стонет и двигается, Арсений чувствует, как прижимаются к его ягодицам, а ещё их постоянно трогают, сжимают, и это не напрягает. Ему хорошо, снова. Дыхание сбивается. Антон сзади даже что-то шепчет, но это невозможно разобрать. В какой-то момент тот отстраняется и, похоже, кончает в свою руку. Арсений продолжает двигать ладонью по члену и будто сквозь толщу воды слышит вопрос, разбавляемый сбившемся дыханием: — Можно как в куклах? Попов не совсем понимает, что это значит, но кивает. Он почему-то уверен, что чего-то неприятного не будет. Его слабо шлёпают по ягодице, а потом наклоняются и шепчут: — Только потом за кулисами не надо меня бить, — это очередная шутка, которая звучит от Антона и со сцены, но здесь-то Арсений точно знает, что ничего такого он ни за что не сделает. А самому ему нравится. И это не он тут извращенец, а скорее человек, придумавший все эти импровизации, потому что, не будь их, они бы так не сблизились, а больше всего сближают как раз волнение и боль. Антон ещё пару раз хлопает ладонью по ягодицам, и Арсений кончает снова. Перед глазами становится темно, он зажмуривается, потому что после оргазма слишком много всего: и яркий свет, и громкое чужое дыхание, и запахи будто обостряются. Они моют руки пока ничего не засохло, и даже одежда не пачкается, это плюс, но Попов понимает, ещё всё впереди, конечно, не сегодня, сегодня их ждёт чай с кривосделанными бутербродами, а вот в недалёком обозримом будущем их будет ждать что-то горячее и не из напитков, а их отношения точно не станут кривосделанными.