Экзекуция.

      Балконная дверь тихо скрипит, пропуская холодный воздух внутрь квартиры. Вова ёжится от неприятных мурашек по всему телу, растирает плечи ладонями, тяжело вздыхая. Тонкая кофта не грела совсем, как надел её на прогулку в обед по просьбе Калюки, так и не снял, ходя так вплоть до позднего вечера. Сегодня сосед явно задерживался, и не на полчаса или полтора (что было тоже редким явлением), а на целых три, что постепенно начало беспокоить. После обеда Вова завалился спать до раннего вечера, не в силах даже заняться физическими упражнениями или записями в тетради, да и желания не было. Писать что-то он вообще больше не осмелится, буквы пусть лучше забудет, чем вновь увидит, как Влад читает личное, хоть это слово в просторной квартире не имело никакого веса. Володя вообще мог забыть его значение, потому что «личное» здесь в контексте лишь Володи, как личной вещи, а к другим предметам слово было неприменимо.       Холодает всё больше, сентябрь близится к концу. Вове кажется, будто всё его тело и голова холодеет, пустеет, оставаясь голым деревом без листвы, оставляя за собой полное опустошение.       Потребовалось время, чтобы Вова просто смирился с тем фактом, что Лизы нет. Они даже лично знакомы не были, пересекались чисто случайно может раз, как самые обычные прохожие; какой человек девушка, Иванов и правда знать не знал, но даже так было тяжело. Приступами рвоты оседала информация, что когда-то он держал записи, к которым прикасалась в прошлом живая рука, что разглядывал фотографии и держал подарки когда-то живой девушки, тогда совсем не думая, что это всё так далеко, и у него даже шанса нет увидеть синеволосую. Даже на настоящую могилу не сходить - её нет. Какое отношение было к подобной новости у знакомых той? А у родителей? Никто ведь не знает, куда делся пропавший человек, а Вова знает. Знает, что Влад до сих пор метается между сомнениями на этот счёт, и знает, что Калюка уж точно не имеет сомнений, когда причиняет боль русому. Это раздаётся раздражением и обидой, тут же подавляя, тщательно держа в голове все те лживые, но хорошие слова в его адрес.       Сжимая белую кофту в районе сердца, русый сгибается над кухонным столом, жмурится и мелко трясётся. Как ощущает себя - непонятно, какие эмоции чувствует - непонятно, что делать в душе не ебёт. Тихое скуление раздаётся сквозь зубы, цепляется за стол и оседает на пол, упираясь коленями в плитку. Не смеет открыть глаза, когда чувствует навязчивое присутствие сзади, тошнотворно мерзко пародирующие его скуление, пропуская между хрип со смехом, не в силах естественно и нормально смеяться. Прижимая голову к коленям, Вова старается дотянуться руками до спины, чтобы обхватить себя в кокон полностью, но на голову и плечо ложатся невидимые руки, на деле имея вес в килограмм сто точно, отчего парень припадает к полу только больше. Тяжело дышит через рот, нажимает пальцами на зубы и язык, стараясь замолчать вовсе, пока по пальцам начинает скатываться слюна. Он не любит, когда Володя молчит, когда не реагирует. Не любит также, как и Влад.       Щелчок в коридоре кажется чем-то спасительным, но даже так русый больше не вскакивает, только плечи расслабляются и он может выпрямить спину, буквально затылком ощущая, как галлюцинация недовольна, забилась в самый угол. Спряталась в самом тёмном углу на холодильнике, прячась вовсе не от Вовы, а от владельца настоящего образа. Конечности искажаются, непозволительно длинные, стекая по холодильнику, всё ещё не доставая до пола. Старается иметь человеческий вид, не улыбается больше, хоть и очень любит страшно обнажать клыки, пока настоящий Влад лениво вваливается на кухню, с удивлением находя на полу Иванова.       — Чего расселся тут? — Калюка же улыбается. Мягко растягивает концы губ, аккуратно и слишком нежно зачёсывая чужую чёлку вбок, целует в висок. В углу мерзкий скрип в знак недовольства. Вова морщится.       — Не трогай. — слишком резко откидывает руку от головы, утыкается в колени, из-за чего не замечает удивлённое и расстроенное лицо. Всё равно фальшивое, но Вова верит с каждым днём всё больше, принимая за чистую монету.       — Чего опять не так? Я задержался, но не специально же. Нечего обижаться на мелочи.       — Не обижаюсь. Просто если тебя долго нет, приходит он. — плечом ведёт в сторону тёмного угла, на которой косится и старший — Он не любит тебя, гудит мерзко.       — Ага, а мне не нравится он. — кривится, показательно по-детски показывая фак пустоте, на что Вова кратко смеётся.       Не то что бы Калюке есть дело, когда Володе хреново, но когда это состояние переходит невидимую черту, нагоняя тоску уже и на темноволосого, то тот дурачится, лезет со своей тактильностью, говорит что-то смешное или успокаивает, просто потому что Вове легче. Не искренне, но раз русый перестанет сидеть с кислой миной и витать в облаках, то Калюке не сложно и глупость спороть. Вместе с совместной жизнью и стены немного падают, выстраивая лживый купол их хороших взаимоотношений, действуя как по какой-то системе, не желая задумываться откуда и как растут корни.       Слабая улыбка пропадает с лица, оставляя безразличие, потихоньку успокаиваясь, когда таблетки действуют, и в углу снова никого нет. На ноги ставят одним рывком, тут же подхватывая на руки, губами утыкается в светлые волосы.       — Я не хочу... — почти хныкает, чувствует вселенскую усталость на плечах и лишь желание вздремнуть. Но слушать явно не намерены.       Подхватывают под спиной крепче, тянут ближе к себе, слабо кусая скулу и шею, всё ещё не желая оставлять явных следов. Вова строит уж слишком недовольное лицо, отворачивается и мычит что-то в протест, но того и правда не слушают, неся в просторную комнату.       Русый дёргается всем телом, когда его укладывают на холодное сатиновое покрывало, под тонкой кофтой шарятся такие же ледяные конечности, оглаживая рёбра и позвоночник. Губы смыкаются на подбородке, спускаясь до шеи, оттягивая воротник кофты, чтобы оставить влажные следы и на грудной клетке, изредка прикусывая тонкую кожу, оставляя еле заметные красные следы, что пропадут уже через пару минут.       Вова тихо мычит, задёргивает голову выше, чтобы сосредоточиться на потолке в тёмном помещение, а не руках, что стягивают низ, после и кофту, не желая затягивать с этим.       Прикрывает глаза, почти забываясь, но от пальцев, измазанных вязкой жидкостью проносятся мурашки, заставив сжаться. Шумно выдыхает, пытаясь расслабиться хотя бы ради того, чтобы не было так больно. Калюка хмыкает, слабо улыбается, намеренно вбиваясь слишком резко и глубоко, наблюдая за напряжённым лицом и тяжело вздымающейся клеткой.       Уже на втором пальце становится скучно, а младший привыкает всё больше, и с тихим хлюпаньем тот вытаскивает их, размазывая смазку уже по вставшему органу. Медленно проталкивается внутрь, и сам начиная тяжело дышать от узости, пока Володя зажимает рот рукой, стягивая кожу вокруг. От болезненного растяжения внутри больно настолько, что хочется зарыдать, но он старается держаться, позволяя себе лишь изредка болезненно простонать или шумно втянуть воздух сквозь зубы.       Только через пару минут беспрерывного движения становится легче, ловя ртом воздух уже не от боли, а как через раз попадают по простате. Наклонившись к чужому лицу, Калюка покрывает то мимолётными поцелуями, задевая даже глаза, когда русый жмурился от слишком резких толчков. Одна рука с бедра медленно ползёт по телу, смыкаясь на члене, также медленно поглаживая. Вова уже не жмурится, только неловко отводит взгляд в сторону, всё ещё не привыкший и испытывающий дикое смущение, когда к нему прикасались. Ухмылка появляется на лице, когда Влад ускорил движение, почти одновременно кончая.       Володя тяжело выдыхает, чувствуя белёсую жидкость на бедре, тут же утирая ту концом пледа. Влад уходит в ванную или на кухню, Вова откидывает грязный плед на пол, сам не в силах подняться. Ложится на полностью чистую сторону, медленно моргая глазами. Отходить всегда было сложно, хотя бы из-за ещё более звенящего опустошение на душе. Рассматривает каждый миллиметр комнаты, пока не послышались тихие шаги, и в спальню снова зашёл Влад. Валится рядом, обнимая поперёк живота. Сил хватает только на то, чтобы выдохнуть горячий воздух на ухо, тут же проваливаясь в сон.       Прижавшись всем телом к Калюке, Володя и сам тяжело выдыхает. Закутывает обоих в огромное одеяло, носом тычется в чужую шею, пытаясь согреться. Кровь в венах стынет с каждым днём только больше, конечности ледяные, голова пустая, одновременно с этим прислоняется к поверхностям квартиры всё чаще, будто становясь невероятно тяжёлой. Просто функционировать уже невозможно.       Желания вставать нет, желания есть нет, желания разговаривать нет. Чувство пропасти, огромной ямы, в которую он упал, не в силах выбраться, всё не покидало, но если Вове захочет кто-то помочь - даже желания выкарабкиваться не будет. Только закапывать себя, позволяя затянуть плохому состоянию ещё глубже, поддаваться этому, спать днями напролёт да увеличивать дозу успокоительного. От таблеток снова начало воротить, но он уже не может по-другому.       Тело не согревает ни одно одеяло или горячий душ, тепла где-то внутри нет уже давно, только слабые вспышки из-за присутствия второго и последнего человека в его жизни - он больше никому не нужен. Это заставляет сжать зубы и перестать дышать, вместе с этим почти задыхаться от противоречивых эмоций, что других видеть не хочется, что другие люди ещё страшнее. Неосознанно вжимается в тело напротив только больше, пальцы смыкая за спиной, Влад сквозь сон слабо мычит, но обнимает в ответ, сгибается вдвое, заставляя быть ещё ближе. Вова почти хныкает, когда понимает, что ничего не помогает. Сон как-то не идёт, наоборот, становится только тревожнее. Влад, наверное, даже при мольбах не заметит этого состояния.       Резкий всплеск эмоций отходит на задний план, вскоре пропадая с концами - так же быстро, как и появился. Голова снова становится холодной, но думать всё ещё в тягость. Он больше не личность. У него нет хобби, нет интересов и принципов, нет личных вещей, мнение стирается с каждым днём всё больше, как и желание двигаться. Циклично живёт по определённым правилам, просто чтобы не отхватить, и остаётся лишь надеяться, что сегодня на тебя обратят хоть немного больше внимания. И то, Володя сам потом всё гадит, убивает чужое настроение, снова оставаясь один. Один. Чувство, будто даже в чужой сильной хватке он в пустоте. Всё же всхлипывает, обрывисто выдыхает, совсем не зная, что делать. Аккуратно выпутывается из рук Калюки, сползает на самый край, на цыпочках выходя из спальни, прикрывая дверь за собой.       Коридор тёмный и страшный, но Вова решительно двигается вперёд, добираясь до кухни. Руки дрожат, как можно быстрее щёлкая по выключателю. Комнату озаряет желтоватым светом, одна лампочка время от времени мигает, точно скоро потухнет с концами. Вова тоже.       Пальцы по знакомому цепляются за край деревянного стола, сжимают, снова оседая на холодную плитку. Дверь балкона так никто и не закрыл, отчего на кухне было как в морозильнике. Подросток пытается собраться с мыслями, ухватиться хоть за что-то, собрать кашу в голове воедино и принять достойное решение, но на ум ничего не идёт. Закусывает щёку изнутри, встаёт с ледяного пола, снова растирает уже голые плечи. Вздрагивает всем телом - в одном нижнем белье слишком холодно.       Лениво плетётся до ванной, глаза будто окончательно потемнели, став стеклянными. Мысли больше не идут, голос в голове уже не звучит, дотошные глюки не мелькают даже по углам, наконец решив оставить Иванова один на один с собой. Вова не хочет. Хватает из корзины с бельём чужую джерси, наспех натягивая на себя. Та по глупому лежит на парне: ворот слишком большой, рукава сильно свисают, подол полностью прикрывает зад. Зато греет. От одежды слабо пахнет потом, сильно въевшимися духами и чем-то ещё, но русый уже не различает. Собственная одежда пустая, чужая человечная и отличается запахами, будто теплее.       В ней даже жить легче, но Володя всё равно возвращается на кухню с мигающей лампочкой, ощущая себя совсем овощем.       Он не может отрицать, что изредка, но подобные мысли появлялись в светлой голове. Но не так часто, даже будучи в тяжёлом финансовом положении и в самом начале, когда его впервые изнасиловали, даже тогда он не смел думать о таком резком окончании жизни. Да и сейчас, тоже... Это не было здравым решением, не было чем-то продуманным и думал он об этом всего ничего. Это были скорее навязчивые и резкие мысли, воспринималось как то, что просто будет и всё, неизбежное. Он с концами не воспринимает себя же, и кажется, будто даже при толковой помощи его ждёт долгий и тяжёлый путь. Он не хочет.       Не хочет принимать помощь, не хочет что-то делать, не хочет, чтобы его забирали отсюда насильно, не хочет раздумывать над своим решением. У него должен остаться хотя бы один по-настоящему свой выбор, пусть он даже будет о том, оборвать собственную жизнь или нет. Но чем больше русый думает об этом, тем больше трясутся руки, ни сколько от страха, сколько от неверия. Он может сделать это? Не скажут ничего? Он вообще так всё делает?.. Пытается хотя бы попробовать вдуматься, понимает, насколько его решение глупое, но другого выхода отсюда нет. Он как маленький ребёнок дико и болезненно привязан, не переживёт, если даже собственного насильника у него заберут, просто потому что никто не позаботится. Да фальшиво, но даже так другие не хотят показывать тёплые чувства к Иванову, а он ещё и на полном содержании Влада, и совсем забыл, какого это - работать. А все воспоминания о своей жизни до, заставляли колени трястись и слезам собираться в уголках глаз. Пожалуй, именно тогда он чувствовал себя максимально жалко, ещё хуже, чем сейчас. Правда вот почему-то именно сейчас хочется закончить это всё. Ему слишком сложно уживаться в своём теле, слишком тяжело поддерживать все эти правила и чужое настроение, просто сложно быть. Разве он не заслужил этого беспамятства и забыть обо всём, словно ночной кошмар? Влад же... Влад сможет и без него, как бы больно это понимание не отдавалось в груди.       Бутылки тихо гремят, когда Вова хватает пару из тумбочки, раскладывая всё на столе. Руки теперь не мелко подрагивают, они трясутся, как у наркомана, пока парень пытается нарыть все возможные таблетки в этом доме. Обезболивающие, успокоительные, его таблетки от шизофрении, ещё что-то, название от которых Володя только и видел, он быстро выдавливает из пластины каждую штуку. Смотря на образовавшуюся белую и местами цветастую горку Володя шумно сглатывает, берёт чистый прозрачный стакан, наливая до краёв спиртное. Какое он не знал, этикетки не рассматривает, на вкус определяя, что где-то вино, где-то ликёр, который Калюка пил невыносимо часто.       Алкоголь в больших количествах поступает в неокрепший и совсем не выпивающий организм, мешается с таблетками, что Вова закидывал через глоток. Морщится, но продолжает впихивать горькое месиво в себя, даже когда голова начинает кружиться, а тошнота подступает всё ближе не останавливается, пока голова не пустеет с концами, а сознание проваливается в темноту.       Даже когда умерли родители, когда собственные родственники отторгали и не хотели принимать всерьёз Вовины проблемы, он ни разу не задумывался над тем, чтобы умереть. И когда любимая девушка бросила, друзья отказались от него (или всё же он от них?), когда денег не было совсем и отношения с соседом зашли в тупик, Володя и мысли такой не допускал. Страшной, серьёзной, имеющей огромные последствия. Но Вова всегда думал, что последствия для других, а не для него.       Слабость во всём теле бодрит, заставляет удивиться и еле-еле приоткрыть глаза. Дышит слишком тяжело, с перерывами в десяток секунд, стараясь осознать, что вообще происходит. Перед глазами мутные воспоминания судорог, как его нашли, промыли желудок, потом вовсе отвезли на скорой, и снова блевать, невыносимо соображать и дышать, какая-то суета... Половину вовсе не помнит, но облегчённо вздыхает, когда понимает, что всё уже позади. Позади лишь последствия передоза, но реакция Влада и последствия уже попытки самоубийства только впереди. Сердце начинает бешено колотиться, когда русый понимает, что по головке его за такое явно не погладят. Насколько старший разозлится остаётся лишь гадать.       Вова признаёт, что это всё ещё слишком спонтанное решение. Может даже ошибка, слишком большая ошибка. Лучше бы у него вышло, и все последствия свалились на чужие плечи, а не Володе отвечать за свой поступок. Даже перед собой было стыдно, что он позволил навязчивым мыслям и убитому состоянию взять над собой вверх, но Калюка явно не смягчит наказание за добровольное раскаяние.       Теперь уже другие мысли, словно паразиты вцепились в голову, заставляя нервничать как-то слишком сильно, метать взгляд от одного угла к другому, и не находя никого, пытаться встать. Капельницы нет (если вовсе ставили), привязан он чему-то тоже не был, а уличная одежда, явно оставленная на будущее Владом, лежала в полупрозрачном пакете на окошке.       Прислушиваясь, Иванов не слышит поблизости чьи-то голоса или хотя бы шорох, аккуратно встаёт, хватаясь за голову и все попадающиеся объекты под второй рукой, хватая уличную одежду. Самые обычные чёрные джинсы, футболка и розовая зипка - пойдет, даже более чем. Слишком медленно натягивает это всё, пытаясь прийти в себя ещё хотя бы чуть-чуть, пока головокружение отступает на задний план. Слабый озноб и слабость всё ещё присутствуют, но будто притупляются, стоило ему натянуть свои кроссовки, аккуратно высовываясь из-за проёма. В коридоре тихие беседы, незнакомые люди и нет Влада. Галлюцинаций тоже, хоть Володя всё ещё периодически дёргает и ведёт плечом, чувствуя слабые поглаживания и толчки. Казалось, будто ещё немного, и паническая атака накроет с головой, но лишь на адреналине и немыслимой удаче тот шатается по этажу, находя лестничную клетку. Накидывает капюшон на голову, взгляд опускается в пол, спускаясь вниз, вдыхая прохладный воздух. Вряд-ли кто-то обратил на него должное внимание - выглядел то как самый обычный посетитель. Вова не знал эту больницу, но здесь явно только те, кто в палатах лежит, отчего тот шагал как можно быстрее, лишь бы работники не поняли. После долгих блужданий всё же видит выход, проскакивает мимо охранника, который наверное подумал, что Володя к родственникам каким заходил.       Холодный ветер немного отрезвляет - без куртки совсем холодно, коленки трясутся уже не из-за страха, а дикого холода. Чуть ли не стуча зубами, тот срывается с места, тревога накатывает с головой, и Володя пытается найти знакомые улицы, чтобы добраться до родного дома, но всё тщетно. Оглядывается, вертится вокруг оси, подлетая к парню лет двадцати, выдавливая из себя встревоженным и пугливым тоном:       — Не знаете, где.. Гражданский п.. проспект? — слова даются действительно тяжело, русый мог благодарить только поплывший мозг, что сейчас слабо концентрировался на факте того, что он говорит с незнакомцем.       С парнем. С, наверное, ровесником Влада. Тошнота прокатилась по желудку, ударив в горло. Что это с ним? Зачем он делает всё это? Зачем бежит? Не хочет в родной дом, просто хочет убежать от последствий. Когда до него дойдет, поймёт, какую ошибку совершил, но наказание страшнее любых незнакомцев, хоть Иванов принимал, что они заслуженные. Голова ещё больше кругом.       Паранойя бьётся об черепушку, твердит, что если Володя расскажет, где примерно живёт, то каким-то неведомым образом этот парень передаст всё Калюке. Он всё ещё помнит, что пешком до его дома от старого места жительства (от той самой Советской квартиры, где и начался весь кошмар) полтора часы ходьбы, он выдержит.. наверное? Если не сильно далеко, он справится.       Незнакомец заминается на пару секунд, чешет затылок, выдавая не менее тихое: «На автобусе вам или?..» - Володя только мотает головой, с трудом давля из себя ещё слово: «Пешком.».       — Пешком?! — голос повышается на пару тонов, что Иванова испуганно вздрагивает, сжимается весь, потихоньку отходя назад. Ну, и сам найдёт... — Да отсюда пешком часа четыре, если не пять...       Мысленно представив огрызки карты в голове, русый фыркает - мудак-Влад специально выбрал местожительство в противоположном направлении от их старого, ещё и так далеко. Казалось, будто старая агрессия и недовольство соседом потихоньку всплывают, будто из маленькой коробочки выпустили того самого Володю, которому не так уж и давно стукнуло семнадцать, который рылся в чужих секретах, пытался узнать больше и упирался, который... Вова тяжело дышит, хотя казалось бы, хуже некуда. Осознание и глупые мысли немного бьют в подсознание, пытаются докричаться, и от бледного вида хмурится и парень напротив, явно слишком мягкий, чтобы бросить человека в беде. Вове повезло, только в этот раз.       — Вы.. всё в порядке? — тот чуть наклоняется, но отскочивший на два шага Иванов глазами говорит, что подходить лучше не стоит — Если у вас проблемы с деньгами, мне не сложно дать, с парой пересадок спокойно доедете до Гражданского проспекта...       — Я.. спасибо... — неуверенно протягивая дрожащую руку, Вова сжимает горсть мелочи, почти роняя всё из рук. Монеты ощутимо оседают в правом кармане зипки, но он не спешит прощаться, хватая чужой локоть — Только никому.. пожалуйста.       — Хорошо.       — Обещайте. — последняя нервная клетка почти сгорает, глаза мечутся по всем углам, выглядывая знакомую тёмную макушку, из глаз выбивается влага. Ещё немного, и сорвётся, ещё немного, и побежит обратно, лишь бы увидеть Калюку.       — Обещаю. Всё будет хорошо, тут за углом продуктовый, если что-то случится - обращайтесь туда. — тяжело выдыхает, будто с ребёнком возится. Хотелось бы вовсе отвести подростка в полицейский участок, но явных побоев или проблем со здоровьем на лице и задёрнутых руках кофты не видны, да и раз тот не просит.. всё же, прохожий дал ему информацию, куда обратиться чуть что, дальше лишь дело Володи.       Даже не прощаясь тот срывается с места, добегая до остановки, поглядывая на номера когда-то знакомых автобусов. В голове мажется вся информация, отчего приходится вчитываться, молясь, чтобы обращаться снова не нужно было ни к кому. Всё же видит полупустой пошарпанный автобус, неуверенно мнётся, прежде чем зайти. Должен вернуться, должен извиниться и получить за свою уже не одну оплошность. Одна хуже другой. Должен... И всё же, а что потом? Он не сбегает, вовсе нет, ему просто нужно немного сменить обстановку, отдохнуть, даже люди в отношениях не могут быть вечно рядом, верно? Вот и Володя просто немного погуляет, навестит не абы кого, а собственных опекунов! У них прав даже больше над русым, чем у Влада, но права эти лишь на бумаге. Вся голова, всё тело и душа Володе уже не принадлежит, никогда не принадлежало его родной семье, но принадлежит Калюке. Он законный владелец, и волен распоряжаться, как хочет. Вова сам разрешил, по своей воли. Принудили, заставили поверить в это. Но у Вовы в голове бардак, тело не слушает, мысли пустуют, как и смысл вставать с кровати. Только из-за Калюки должен встать, чистить зубы, есть, только по его командам выходит на улицу, только из-за него у Володи есть то, что есть, даже собственные галлюцинации боятся Калюку. Забиваются в дальний угол, расплываясь в страшной роже, вопят и кричат, просят, чтобы Володя не касался в ответ, но они слишком страшные, чтобы не прижиматься к Владу.       Намёки собственной психики идут к чёрту, Вова слишком глуп, чтобы понять, что галлюцинации ему не враги. Страшные, кривые, громкие и противоречат тому, что вбили в голову. Нет, Володя откажется от своего мнения, так проще, легче не думать, не разрывать мозг на части. Но вместе с этим приходит и пустота, такая опустошающая и громкая. Убивает в нём живое. Убивает Вову.       Убивает и интерес Влада.       Автобус слабо покачивается, убаюкивает, заставляя упасть головой на стекло, изредка больно ударяясь. Рядом никто не сидит, и слава Богу. Володе уже плохо просто от того факта, что в небольшой коробке на колёсиках человек десять точно. От этого начинает мутить.       Тяжело выдыхая, он всё же заставляет себя открыть глаза, лишь бы не проворонить знакомую остановку, иначе точно потеряется в большом городе. Но и мысли лезут как не кстати. Что ему делать, даже если план удастся? Ради чего?       Этот порыв был таким же резким и мимолётным, как и попытка самоубийства. Но именно этот шаг растормошил вечно пустующую голову, выбил адреналин, страх и дикий стресс, но снова смог дать появиться в голове хоть чему-то. Также, как и когда Влад его впервые изнасиловал. Зачем? Это до сих пор отдавалось ноющей болью в груди, стараясь обычно вовсе не вспоминать. Иванов и до этого не ровно дышал к соседу, просто если бы тот не был слепым идиотом, может быть и понял. Может и сложилось бы... В голову резко ударяет сильная боль, будто кувалдой раскрошили. Сжимается, приподнимая ноги и пряча голову в руках, тут же сажаясь прямо, осознавая свой странный для окружающих поступок.       Если задуматься, Володе казалось, будто его личность и правда раскрошили. Даже не так, ударили этой самой кувалдой, разделили на три, и настоящую, его, раскрошили. Он всё ещё помнит себя, который до чёртиков ненавидел и боялся Калюку, тот, из-за которого на дверях сто замков, тот, из-за которого старший и не доверяет, и в принципе тот, из-за которого все проблемы. Винить себя в прошлом так легко, ведь именно этот Вова нашёл личность Лизы, полез во всю эту яму, именно из-за него галлюцинации стали появляться на постоянной основе. Именно он бесхребетный и слабый, истеричный и заика.       Но именно первый, самый нормальный Вова даёт понять, что Иванов сейчас всё такой же неудачник. Володя почти с ума сошёл, скрипел зубами, завидуя и ненавидя эту часть себя, это время, выпадающее на шестнадцать лет. Потому что именно к этому Вове относились искренне-хорошо, именно его Калюка обнимал без подтекста, с ним пытался наладить общение. Много чего тогда было, и связь их крепла, пока он сам же не порушил её. Но Володя сейчас ненавидел его не из-за этого, а из-за того, что тот любил. Любил искренне, здоро́во, и изредка получал что-то в ответ.       Вова же сейчас... Не Вова он совсем. Что-то между этих двух личностей, больной и раздробленный. Трясётся, как осиновый лист, просто потому что рядом пустое место, а не массивная туша соседа. Трясётся, потому что не может один, будто ребёнка в огромном магазине оставили, даже хуже; трясётся, потому что не может вернуться домой. Ему страшно. До тошноты, потемнения в глазах и истерики. Видя знакомую остановку вылетает из автобуса, растирая солёные слёзы по щекам.       Он не хочет уходить, не может уйти, не знает как, да и зачем? Вова бы простил всё, согласился на всё, только бы Влад принял ошибки и исправился. Пусть не извиняется, пусть даже забудут эти месяца, как страшный сон, лишь бы сейчас всё стало нормально.       Вова совсем не понимает, что даже если всё станет хорошо, то он уже сломан.       Не примет здоровую сторону Калюки, не сможет ужиться, привыкнуть. Будет искать подвох, подстраиваться и жить по новым правилам. Сломанный, бракованный, странный и истеричный.       Быстрый шаг переходит в бег, несясь буквально куда ноги несут, но несут в правильном направлении, пробегая мимо их старого зашарпанного дома. Вове противно вспоминать это место, именно там умер здоровый Володя, именно там родился больной и раздражительный, последствия которого настоящий разгребает до сих пор.       Слезы начинают мешать обзору, влажными холодными дорожками оседая на щеках и подбородке, лёгкие невыносимо горят, ноги вовсе путаются в друг друге. Что ему говорить, когда добежит до нужного места? А впустят ли вообще?       Резко останавливаясь, тот тяжело дышит, почти хрипит, оседая на первую попавшуюся лавочку. Позволяет себе посидеть ещё пять минут, чтобы стало хотя бы немного легче, и продолжает путь. Еле волочится, старается вновь не думать о своих действиях, путаясь в том, куда вообще идти. Память снова подводила, и тот глупо плутал между домов, но всё же замечает смутно знакомую площадку, а не так далеко у нужный ему подъезд. Кнопки тихо стучат, вводится «20», и пиликанье больно бьёт по ушам. Парень заламывает пальцы, искусывает губы в кровь, тут же слизывая языком, ждёт, когда наконец откроют. Из динамика слышится сиплое «кто?»       — Володя... — по ту сторону тишина, даже дыхания, что до этого чётко было заметно стихло. Вова тоже затих, думая, что всё потеряно, но дверь снова пищит, позволяя зайти внутрь подъезда.       Неуверенно и медленно, но тот поднимается на второй этаж, где уже на пороге стояло смутно знакомое лицо. Наклонив голову, Володя пытается понять, точно ли это его бабушка - не видел всего года полтора, но совсем не помнит черт лица.       — Чего решил объявиться? Ещё и без предупреждения?       — Я.. просто. Поговорить. — сглатывает вязкую слюну, но, кажется, этого объяснения вполне хватает, чтобы выпустить его внутрь.       Странное чувство зажигается в груди, тут же потухая, как и слёзы, что изредка всё ещё по капле выбивались наружу. Внутри душно и пахнет перегаром, чем-то стухшим. Он и забыл, что тут было так большую часть его жизни... Вещи родом из СССР, совсем старые и облезлые, даже прошлая квартира их с Владом в разы лучше; пьяные родственники и их недовольные лица. На фоне вечно приятно пахнущего Влада и такой же квартире здесь хотелось блевать - чёртовы трущобы. Но он родился и вырос тут, сам заслуживает не большего, значит вытерпит эту пытку.       Чайник с грохотом ставится на плиту, бабушка сидит напротив, пытаясь понять, что надо внуку, но тот молчит, будто язык проглотил.       — Ну-у? Как живёшь хоть? — непонятно, искренне или нет, наверное, просто разбавляет скуку. Что-то между, в общем.       — Неплохо, с.. соседом.       — Ты говорил. И как? — кружки тихо гремят, тарелку с конфетами и печеньями пододвигают ближе, но в горло и крошка бы не влезла.       Стискивая зубы, Володя хочет рассказать. Хочет сказать, как всё было хорошо, как отношения испортились, как изнасиловали и давили, как собственная голова раздробилась, но вместо этого тот лишь судорожно вздыхает, всхлипывая.       «Не могу...» - глаза раскрываются шире, слюна скапливается во рту. Не может, не будет. Не знает, хочет ли вообще, но точно не станет говорить.       Неправильно.       Не может подставить Калюку. Ему всё покупают, заботятся, вытаскивают из постели, чтобы не сгнил, получает лишь за дело. Не всем даны полностью здоровые отношения, но они же не безразличны другу другу, не безразличны ведь? Вова, опять же, готов простить всё, хоть раньше за оплошности в разы меньше разрывал все контакты. Но Влад, как неотъемлемая часть жизни, избавься от него - оторвёт от себя что-то поважнее сердца, просто не сможет выжить один. Другие точно его угробят, старший старается держать на плаву. Собственные мысли нарастают только больше, развиваясь и убеждают, что это Иванов неправ, что совсем неблагодарен, что почти сильно подставил. Не то что бы ему поверят, не то что бы помогут, но даже так.. не стоило.       — Я сейчас. — вид того настолько болезненный, что даже не уточняют, просто утыкаясь в окно.       Еле находит туалет в небольшой квартире, захлопывает дверь и тут же кидается к унитазу. Жидкость уже бесцветная, горло саднит и отдаётся горьким привкусом, чувствует себя до невозможного жалко. Не понимает, почему вырвало, последствия передоза до сих пор не отпустили? Думать больше не хочется, как и рассказывать хоть что-то. Обстановка отвратная, думалось, будто немного, но почувствует себя дома, но отсюда хочется лишь сбежать. Не нужна ему никакая помощь, особенно от таких людей... В его положение любой шанс полезен, необходим, может даже найти тот самый продуктовый и всё рассказать, но думает, будто не надо. Будет хуже.       За дверью ванной уже ждут, спешно торопят на выход, говоря, что раз ничего толкового не скажет, то и делать ему тут ничего. Но даже с пустой головой, в состояние полу-овоща Вова понимает, что к опекуну просто должны придти подруги с пьянкой. Как обычно.       Дверь захлопывается, дышать даже на физическом уровне легче. Теперь что?       Спускается по лестнице, перескакивает через каждую вторую ступень, мыча тихо под нос незамысловатую мелодию. Откуда не знает, что сделать с ним Влад тоже не знает... Как добираться до дома и на какие деньги.. тоже не знает.       Выходит из подъезда, пропитанного сыростью, вдыхает вечерний воздух полной грудью. Будто немного возвращается к жизни и этому приятному прохладному воздуху, но всё ещё не хватает чего-то. Чего-то, что уже никогда не найдёт.       Тело мелко подрагивает, становится всё холодней, но он просто идёт наугад, пока не выходит ближе к домам рядом с проезжей частью. Зевает, просто идёт вперёд. Уже всё верно, плевать, но хочется согреться в чужих руках.       С концами темнеет, собственные ноги разглядеть тяжело, без очков так тем более, сворачивает снова в какой-то двор, не собирается и думать, как и где проведёт эту ночь.       Машина недалеко резко тормозит, и тяжёлые шаги сзади заставляют напрячься, учитывая, что вокруг ни души. Резко разворачивают на себя, и в лицо прилетает сильный удар. Не ожидая подобного, Вова валится на асфальт. Во рту привкус крови, щека сильно саднит. С кулака прилетает уже второй удар в нос, и ещё. Уже закрывшись руками, русый думает, что его будут добивать, но человек напротив просто стоит, сжимая кулаки.       Поднимая голову, Иванов тихо охает, различая в незнакомце знакомый силуэт. На ноги тут же ставят рывком, хватают за плечи, трепля, словно тряпичную куклу.       — Долбаёб! Я тебя весь день искал, какого хуя ты тут?! — лицо Влада перекошено от злости и волнения, таким Володя не видел его никогда — Какого мне должны звонить из больницы и говорить, что ты хуй пойми где? Почему я должен по всему городу ездить и выглядывать тебя?!       — Прости... — единственное, на что хватает подростка. Калюка злится только сильнее, но ничего не говорит больше на этот счёт, стискивая в пальцах чужие щёки.       — Ещё и лицо выглядит ужасно... Сколько раз просил, не выводи меня. Знаешь же, что ненавижу тебя калечить. — Вова только кивает на сбавившийся тон, что теперь вовсе казался шёпотом — Домой пошли, там разбираться будем.       За плечо сильно тянут, вынуждая пойти к машине, вскоре сажаясь на переднее кресло. По щеке скатывается кровь к подбородку, падая на ладонь. Вова морщится, когда забытая от шока боль снова накатывает с головой, слабо дотрагивается до разбитой губы, которая была вся в вязкой бордовой крови.       Дверь резка распахивается, и на соседнее место усаживается парень, громко захлопывая дверь. Роется в бардачке, протягивая влажные салфетки.       — На, вытри. Смотреть противно. — заводит машину, и правда не поднимает взгляд на младшего, пока месиво на лице не было вытерто — Сбежать хотел, да?       — Нет...       — Честно говори! — кажется, снова закипает, заставляя вжать голову в плечи.       — Честно.       В ответ кратко мычат, не желая обсуждать это более. Темноволосый точно не верит в слова Володи, да вот только если продолжит обсуждать это, точно с концами выйдет из себя. Хотелось об руль биться, что вот как он так глупо оставил подростка в больнице, как так глупо упустил, вынужденный и правда весь день кататься по знакомым местам, выглядывая знакомую светлую макушку. Пожалуй, после этого случая такой глупой ошибки он больше не допустит.       Володя же весь съёживается, нервно стучит пальцем по коленке. Раздражающий озноб вновь заставляет дрожать всем телом, будто дикий холод под кожей, сидеть на месте трудно. Страшно.       Молчать становится невозможно. Он знает, что будет дома, знает, что крупно получит. Готов унизить себя, только бы не получить наказания...       — Вла-ад...       — Чего? — тон ровный, спокойный, но русый всё равно старается подбирать слова. Знает, что любой неправильный звук сделает лишь хуже.       Старается и сам успокоить дрожащий голос и рваное дыхание, сжимает кулаки, выдаёт почти спокойно:       — Я.. я правда не думал даже сбегать, прости. Я сам не понимаю, что не так, как и.. с таблетками. — всё же судорожный вдох вырывается, но парень всё равно продолжает, уже чуть увереннее, когда не видит агрессии — Я бы никогда не делал так. Я люблю тебя, извини, я просто хотел.. отвлечь себя. Не могу, в собственном теле дискомфортно, без тебя хуже.       — Понял я, сиди спокойно. — тяжёлый выдох, уголки губ слабо подрагивают, прерывая Вову, что хотел было продолжить. И так понимает, почему Иванову плохо, сам делает так, чтобы было хуже.       — Не делай ничего дома, пожалуйста... — совсем тихо, последнее слово вовсе вырывается шёпотом.       — Не буду. Первый и последний раз так чтобы. — Володя активно кивает головой, почти светится от счастья, которого так давно не ощущал. Сидит молча, не смеет даже взгляд на Калюку поднимать, чтобы решение своё не изменил.       Влад же продолжает улыбаться, расслабляясь во всём теле. Чужая речь отчасти помогла успокоить, и тот более чем верил в неё. Теплом в груди разлилась чужая боль, эмоции и страх - давно Вова не реагировал так. Было проще от осознания, что он теперь буквально центр мира убитого и зажатого подростка, что тот даже помощи ни у кого не смел попросить.       Он усилит контроль, сделает хуже, будет душить в этой обстановке только больше, пока Вова выдаёт желанную реакцию. Даже когда от него останется ничего, нервные клетки исчерпают себя, Влад сам же приложит руку к его окончанию, как чему-то живому, потому что каждая часть Володи - его.