Экзекуция.

      Слёзы застилают обзор, заставляя махать конечностями наугад, извиваться из стороны в сторону, лишь бы ударить своего губителя хоть раз, вырваться из хватки, но всё бестолку. Голова гудит не только из-за ударов об асфальт, но и того, с какой силой её волосы накручивали на кулак и тащили в лес всё глубже. Всхлипывая, та бъётся почти в истерике, понимая, что сил с каждой секундой становится всё меньше, а руки и ноги тяжелеют сами по себе, не слушаясь владелицу тела. Мольба и сбивчивый шёпот переходят в громкий визг, десятки обидных слов и настолько грязных фраз, что та сама удивилась бы, что может говорить подобное. Но парню, кажется, совершенно всё равно. Лиза для него уже никто, сломаная вещь, неинтересный объект, от которого нужно избавиться. Уже не так привлекает, желания держать рядом с собой нет, крыша с каждым днём едет всё больше, заставляя не сомневаться в своём решении сейчас.       Ложка с громким звоном бьётся об глубокую тарелку каждый раз, зачерпывая остатки пшённой каши. Взгляд полностью направлен в экран телефона, смотря какое-то глупое видео с Ютуба, лишь бы скоротать время. Можно было пойти есть в гостиную, но чувство уже не то. Вова включает ролики на телефоне в двух случаях - за завтраком и перед сном. В обед Влад часто заезжает за ним, они обедают в небольшой кофейне не так далеко от их дома, снова увозит Вову домой и едет на работу; вечером те снова едят вместе. Вова не до конца понимал, зачем парень тратит час свободного времени на такие обеды, Влад просто чувствует потребность в том, чтобы выгулять свою зверюшку, чтобы Володя не сгнил дома один. Цвет кожи подростка даже изменился - не такой бледный, глаза будто посветлели, а бесконечная отдышка и усталость в ногах после небольших прогулок за пару месяцев пропали. Его физическое состояние улучшилось в принципе, что не на улице с Калюкой, то дома старается делать зарядку раза три в день, разбавляя тяжёлыми физическими упражнениями. О своей голове он не мог сказать подобного.       Привязанность к насильнику росла с каждой неделей всё больше, относясь спокойнее и к его поступкам, и словам. Его больше не выворачивало в туалете после секса, разговоры уже не казались такими неловкими, мысли о побеге отбрасывались всё дальше и дальше. Галлюцинации прогрессировали, хоть таблетки всё ещё сдерживали их, стоило сменить на более тяжёлые и также со временем увеличивать дозу; успокоительные, прописанные Владу, помогали русому не меньше. Вове было спокойней, а Владу, кажется - нет. Володя сам мог подстричь чёлку, сам мог выбрать, что надеть на очередную небольшую прогулку и чем завтракать или ужинать, даже проронил пару слов в диалоге с Сашей, когда они случайно встретились. Вова не сдал Калюку, но у Влада сердце остановилось на мгновение.       Всё было будто цикличным.       С каждым порывом доброты и любви старшего Вова смелел, нагло прощупывая почву, подыгрывал, что Влад сам перестал моментами понимать, кто на кого смотрит снисходительно. Коленки тряслись всё ещё каждый раз, как чужой взгляд темнел, но Вова слишком глубоко полез в эту яму. Темноволосый злился, проучал, давил. Заставлял подростка заткнуться, снова бояться.       Стоило найти погрешность в собственной игре, как Калюка повышал голос, задевал по больному, отвешивал нехилые подзатыльники и толкал в поверхность стен. Явных следов не оставалось, но было всё равно больно.       Зло скалился, когда замечал изменения во внешнем виде, так неприятные ему, запирал Иванова в его комнате, пока тот не пообещает чуть ли не ползая на коленях, что больше не тронет волосы, что будет одеваться, как его просят, что перестанет вертеться во сне, случайно ударяясь и царапая себя, оставляя заметные следы. Влад по-доброму улыбался, снова бормотал что-то о том, что вина здесь только русого, что он сам всё понимает, но почему-то наступает на одни и те же грабли раз за разом. А по-другому ведь не понимает. Вова просто смирился с этими словами, принимая как какую-то аксиому.       Забивая подростка в угол раз за разом, наблюдая, как тому даже в глаза было страшно посмотреть, Влад негодовал, когда Володя снова обретал уверенность, когда во взгляде уже не было той злобы. Вова был послушным, часто, но со временем сам стал верить в их отношения. Влад только кусал губы, когда Володя уже не реагировал так, как нужно было ему, из-за чего приходилось прилагать только больше усилий, больше обидных слов, чтобы выбить желанное выражение лица, сбитое дыхание или болезненное мычание. Но Вова и не пытался сбежать, так мило и глупо оправдывал Калюку, когда по лицу прилетит очередная пощёчина или запрут в комнате, отберут таблетки.       Таблетки, без которых Вова жить не мог. Таблетки, которые Влад забирал в наказание или просто не давал выпить нужную дозу, из-за чего глаза подростка наполнялись слезами и диким страхом, буквально сводя с ума от галлюцинаций, что толкали, трогали и почти душили, что смотрели с осуждением и ещё большей злобой, чем старший. Володя выглядел так жалко и беззащитно, но так правильно в руках Влада, пряча лицо в грудной клетке и сбивчиво дыша, что-то невнятно бормотал, что парень не мог отказать себе в этом удовольствии - вот так, без зазрения совести, хотя бы раз в неделю издеваться над Вовой. Сердце того было так рядом с сердцем самого Влада, что он прижимал только теснее, вслушиваясь и ощущая, широко улыбаясь, пока самому не надоест, пока русый не отрубится от стресса и усталости.       Казалось, будто именно во время этих галлюцинаций Володя вспоминал, что всё не так уж и хорошо. Будто ото сна просыпался. Вспоминал, что живёт тут не потому, что хочет и его всё устраивает, а потому что когда-то принудили; спит с этим человеком не потому, что избавился от своей ангедонии, а потому что Влад так хочет, и обидные слова с побоями не кажутся уже такими заслуженными. Но Вова больше не может выдавить из себя омерзение к этому человеку, от себя лишь противно, лишь от себя мерзко. Он забыл о бывших друзьях, забыл о родственниках, звоня за полгода всего пару раз, забыл о Лизе, воспоминания о которой были закинуты в самый дальний ящик. Но та всё ещё приходила в виде кривого плода воображения, смотрела с обидой и недовольством, но даже взгляд становился каким-то мутным. Зато глаза Калюки становились всё четче, касания реальными, и голос у галлюцинации прорезался. Больно бил по ушам, заставлял воткнуть пальцы в уши так, что настоящему Владу приходилось пару раз водить Володю в больницу, ведь подросток травмировал уже собственные уши, до крови вбиваясь внутрь.       Володя до панических атак боялся собственных галлюцинаций, почти молился, чтобы это был кто угодно, но не тошнотворный искаженный голос Калюки, который сводил с ума только больше. Крыша протекает всё больше, едет со стремительной скоростью, до смерти боясь снова увидеть ненастоящего соседа перед глазами, до невозможного боясь его касаний. Он пугал, как и местами искаженный силуэт, от этого настоящий Влад казался не таким страшным, не таким мерзким. Но и настоящий щадил мало.       Выключив телефон, Вова откидывает его на самый край стола, подхватывая уже пустую тарелку и кружку. Первое полетело в раковину с характерным звуком, а в кружку была налита вода, наспех запивая ею все таблетки. Успокоительные в том числе. Володя не знал, точно ли они нужны ему, если и да, наверное, не такие, но всё равно их пил уже по привычке. Так даже спокойнее.       Тихое шарканье слишком громко разносится по пустой квартире, как и тяжкие усталые вздохи Володи, что продолжаются до его комнаты, пока тот не упадёт в кресло, пододвигаясь ближе к столу. Склоняясь над таким привычным дневником, он постукивает одним концом ручки по деревянному столу, не зная, чем и заняться сегодня. Вова не перечитывает собственные записи, и Владу не даёт, но тот пока и не настаивает. Наверное, не думает, что подросток напишет там действительно что-то весомое, а все его мелкие обиды парня не интересуют. Тяжело вздыхая, тот всё же открывает тетрадь, но не как обычно - новый чистый лист, а с самого начала, пробегаясь глазами по кривым строчкам. «Синие волосы, низкий рост, красится, много татуировок» «Громкая» «Много говорит (?)»

«Голова болит весь день, наверное, с бровью так ничего и не сделают. Может сама затянется.»

«Следы на шее почти прошли, влад больше не достаёт с тем, чтобы я эти бинты навешивал на себя.» «Бровь всё ещё болит, влад просто сильно стягивает пластырями и мажет чем-то.»

«Снова видел Лизу. Теперь не могу молчать о том что таблетки не помогают. Не хочу траванутся, если буду по 20 штук пить за раз»

«Стал делать зарядку по утрам, владу не нравится.»

«Голова болит с каждым днём всё чаще. Влад (??) страшный, я начинаю путатся когда вижу их вместе»

«Мелкий шрам всё же остался, влад бесится. Он сам виноват, но я получил пощёчину когда сказал об этом:P»

«В последние дни он раздражительный, бесит.»

«наконец заменили таблетки. Лизе не очень нравится, даже если это не она. Как она? Я бы хотел узнать, влад разозлиться точн разозлиться если спрошу» «На улицу стал чаще выходить, не чуствую себя уже так ужасно, голова всё еще болит.»

«влад разрешил написать бабушке. Узнал что он писал от моего имени редко ей.»

«↑ красит в коричневые волосы, любит смотреть телек, даёт мне 3к в месяц, ей всё ещё все равно на меня.»

«Не помню как выглядят родители. Голова болит» «Влад страшно улыбается, второй не улыбается. Стараюсь спать уже с ним, заебал орать что я вечно бьюсь и у меня синяки. Ещё говорит, что я специально. Будто мне нравится это всё»

«Только сегодня вспомнил, что не отличаю разницу не большую в цветах х)»

«бля забыл что весной др, недалеко от влада. Ужасно.» «С каждым днём он бесит всё меньше, всё равно просто. Всё ещё пугает, особенно когда орёт или недовольный, глаза страшные. И руки (?). Второй вечно за ноги хватает, ныть начинаю.»

«Лиза: синие волосы, низкая. Почему когда я её вижу приходится задирать голову, чтобы увидеть глаза. Я их не вижу?»

«у Влада противно режет голос по ушам, лучше бы дьяволов видел, чем эту галлюцинацию. Вечно на ухо чтото говорит если влад заберёт таблетки. Посмено как доебывают блять»

«Снова апатия какая-то, врачи давно ещё че то такое говорили. Влад вечно тянет на улицу в обед, выходные, говорит, времени даже подумать нет. Снова с собой спать тянет, я уснуть от его вертений во сне сам не могу.»

«гуляем часто мимо магазина, где ключи делают. Если бы я мог сгонять как-то туда… Влад в жизни неотпустит.»

«вскрыть дверь не получается по-другому. Только ключами, влад вечно прячет куда то, ночью тоже не выходит нечего сделать. Только пиздюлей получил»

«сука пополу уже ползаю, лишь бы найти что то. Нихуя. От сюда не съебать, с каждым днем похуй становиться, тут не так уж и плохо (?), просто соблюдать правила. Даже так найдет к чему приебатся»

«Похуй,»

      Записи несколько раз повторялись, где-то вовсе под копирку, хоть и были короткими. Какие-то напрочь перечеркнуты, что не разобрать, где-то листы выдраны. Перечитывая раз за разом свои записи, парень толком и понять не мог, зачем вёл их. Они какие-то.. бессмысленные, что ли? Чего только стоили строчки о чужом внешнем виде, просто потому что память часто стала отшибать. Неуверенно взяв ручку, Володя выводит уже более аккуратную запись, нежели его первые строчки в дневнике: «Хочу узнать что с Лизой.» «Это навязчивое желание вертиться в голове уже какое-то время, но влад меня убьёт если я хоть слово о ней скажу.» «Забываю какие раньше интересы были. Вроде бы ни когда и не было каких-то интересов, но теперь жизнь вертится во круг чужих желаний.»       Писать больше нечего. Снова откидывая ручку в сторону, Володя откатывается подальше от стола, руки сползают вдоль кресла, безвольно вися. Собственное состояние он понимает всё хуже и хуже, писать о нём всё сложнее. Голова часто болит - единственное, что парень мог понять. То стресс, то спит много или наоборот мало, то погода как-то резко упала - причин много, русый перестал их различать. С моральным состоянием не лучше, даже если бы кто-то поинтересовался, как он себя чувствует, Вова бы просто сказал «голова болит». Черепушка будто трещала изнутри, размазывала мозг, соображать становилось всё сложнее. Володя никогда не назвал бы себя умным человеком, он школьную программу-то совсем не помнит, но с каждым днём он будто деградировал только больше.       Просто повторял одни и те же действия, соблюдал одни и те же правила. Даже они не гарантировали спокойную жизнь.       Но и бежать ему некуда. Куда? К кому? Даже если напрячь единственную рабочую извилину - только Калюка готов его обеспечивать. Бывшим друзьям всё равно, родственникам так тем более. Запрут в психушке после всего, что осталось от его рассудка, и дни свои там и закончит. Это пугало. Пугало даже не то, что он пожизненно будет заперт в уже других четырёх стенах, а то, что там будут другие люди, незнакомые люди. Это заставляло колени трястись больше, чем от недовольного взгляда темноволосого. Какой бы мразью Влад не был, Володя уже привык, даже с резкой его переменой настроения быстро мог адаптироваться, при удаче старший вовсе обращался к Володе, как к человеку. А без него ему что делать? Готовить даже запрещали, Иванов с трудом буквы помнил и писал с очевидными ошибками часто, стал окончательно не самостоятельным. Даже собственное мнение потихоньку стиралось - оно здесь не было нужно.       Лениво поднявшись, русый поплёлся на выход из комнаты, врубил телевизор в гостиной, снова тупо бродя по квартире. Смотреть плазму на стене уже поперёк горла стоит, читать нечего, готовить Влад запрещал, и даже в игрушках на телефоне стало стоять ограничение по времени, хотя Калюка изначально и выдал ему технику, чтобы Вова с ума окончательно не сошёл.       Усевшись за столом Влада, Вова втупую включил чужой ноутбук, щурясь от яркого синего экрана. Потыкав пару раз по кнопкам, Володя выключил его, крутясь на стуле вокруг своей оси. Хоть темноволосый больше не запирал свою комнату и кухню младшему, но замки и пароли всё же где-то, но были. Ещё немного, и Вова вернётся к своему любимому занятию лет до шестнадцати - дрочить, но даже так Калюка всё попортил тем, что и мозги ебёт, и в задницу. Наоборот, Вову тошнить уже будет от частого полового акта.       Время близилось к обеду, обычно Вова намеренно вставал за пару часов до него, чтобы находиться одному не так долго. Можно и вздремнуть, а дальше Влад сам его разбудит.       Время близилось к пяти, но спать хотелось ужасно. Уставше заваливаясь в квартиру, Вова с громким хлопком закрывает дверь, упирается руками в спину, похрустывая ею. Стало легче, а потом тело снова заныло, будто мешки тяжёлые таскал. Не мешки, так синяки у Володи отчётливо появлялись, с каждым днём становясь всё чётче. Хлеще гудела только голова, на что Вова просто закидывался любимым цитрамоном, на пару со своими таблетками от лёгкой формы шизофрении. Побочки вторых сильно беспокоили, настолько, что русый стал пропускать их приём всё чаще и чаще, антидепрессанты вовсе закинул в помойку, больше не прикасаясь. Чувство, будто от них только хуже, а упрёки врачей раздражали, поэтому Володя и к ним перестал ходить, только если за новым рецептом, и то позже положенного.       Даже не разложив диван Володя падает на тот, сразу же залипая в телефон. Быстро отвечает на сообщения пары коллег, бабушке, уведомления из чата с которой висели уже почти неделю и отвечает даже очередной девушке, что также ждала ответ пару дней. А ждала ли? Володя сам не знал, для чего выбирается на все эти прогулки и свидания. Ему в принципе хуже не будет оттого, что высунул нос за пределы квартиры не только ради дотошной работы, но и встречи с каждой новой собеседницей удручали всё больше. Даже в Телеграме отвечать им тяжело.       Наверное, Вова просто не до конца понял, что отношения с девушками явно не то, что ему нужно. Как бы не старался - найти в этих людях свою старую пассию у него не выходит. Да и будто не так надо.       Тяжело выдыхая, подросток закрывает все вкладки, но только для того, чтобы снова зайти в очередное приложение, глупо листая короткие видео. Несмотря, тот растёгивает пуговицу и ширинку, ногами помогает стянуть дотошные джинсы, скидывая на пол. В одной длинной лёгкой кофте легче, даже не так неприятно, когда поверх накидывает большое одеяло, плотно укутываясь. Глаза закрываются сами по себе, рискуя проспать до ночи, чтобы её остаток воротиться из стороны в сторону, опять не высыпаясь. **       Хлопок из коридора заставляет сердцу упасть в пятки. Распахивая глаза, Вова судорожно дышит от тревожного сна, ещё и от такого внезапного пробуждения. Можно было бы подумать, что кто-то дверь так громко закрыл за собой, но этот звук Володя знает наизусть, а вот второй, более глухой какой-то, явно упало что-то.       Натягивая светлые джинсы, не став затёгивать хотя бы пуговицу, Иванов просто прикрывает пояс кофтой, проходя в прихожую. Стоило увидеть из-за чего были громкие звуки и вся возня, русый хмурится, оглядывая соседа: явно выпивший Влад пытался стянуть кроссовки, всё ещё лёжа на полу.       — Ты пил? — чужое мычание даже не потребовалось, просто сев на корточки перед старшим, Володя уловил мерзкий запах спиртного.       Зарывшись рукой в волосах, Володя треплет те, натягивает и больно сжимает, ещё секунд пять наблюдая за жалкими попытками стянуть верхнюю одежду. Всё же усаживает Калюку на старый пуфик, помогает развязать тугой узел на обуви и повесить куртку на крючок, чуть ли не неся на своей спине тяжёлую тушу, аккуратно опуская на уже разложенный диван. Опять поленился с утра хотя бы заправить.       Решив оставить соседа в уличной одежде, Вова хочет уйти, но вместо этого садится рядом, смотря на слабо вздымающаяся грудную клетку.       Влад молчит ещё с минуту, будто мёртвый. Вове кажется, что он с концами уснул, и хочет уйти, но старший резко зашевелился, потянув на себя Иванова, что тот ничего не успевает понять, как лежит на спине рядом.       — Как день прошёл? — голос совсем хриплый, речь еле разлечима.       — Да как обычно… Нормально.       — М-м, не обижают?       — Чего? Нет. — не понимая, к чему такой вопрос, Вова косится на Калюку, а тот какой-то ну уж слишком задумчивый.       Русый сразу забывает странный вопрос соседа - пьяный же.       Поднимаясь на дрожащих руках, Калюка наваливается всем телом, заставляя Володю под ним зашевелиться, приподнимая парня с себя. Будто шкафом завалило. Влад и сам забывается, непонимая, как собственные руки ослабели и он ограничил Володе доступ к кислороду.       — Идиот? — Вова уже злится, смотря в глаза над собой. Те потемнели и мутные какие-то, подросток сразу делает вывод, что нормально поговорить явно не выйдет.       На риторический вопрос Влад, конечно, не отвечает, продолжая молча всматриваться в чужие черты лица, правой рукой проводя от макушки головы до шеи, слабо сжимая ту. Кажется, будто без второй опоры он сейчас снова упадёт, но соблазн сжать мягкую шею слишком велик. Вова дёргается, сжимает сильную руку в ответ. Темноволосый улыбается, но всё же отпускает, тут же прижимаясь губами к чужими.       Вова не понимает, как и своих чувств на этот счёт. Влад просто пьяная мразь, но Володя не отталкивает, включает голову только когда чувствует холодные руки под одеждой. Вскакивает, с лёгкостью укладывая Калюку на бок, и тот тут же засыпает.       — Пиздец. — губы непривычно влажные, голова гудит только больше. Вова ненавидит головную боль.       Хочется включить что-то на фон, но Иванов сейчас в своей комнате, а не в зале. Отвлечься совершенно нечем, и он заводит старую шарманку - бьёт указательным пальцем по коленке и дёргается этой же ногой, пытаясь машинально успокоиться, но выходит плохо.       Вова ненавидит, когда Влад пьёт. Всегда не любил.       Обычно он не был агрессивным, но выкидывал какой-то бред, доставал и был слишком активен, либо накручивал себя взятой из воздуха причиной, а Володе отвечать за это, и не дай Бог - успокаивать.       Так и сейчас, Калюка ходил из одного конца комнаты в другой, сильно жалуясь то ли на начальство, то ли на новых работников, что дико мешали работе на стройке. Или квартире какой? Володя так и не понял, да и не вслушивался особо, изредка угугкая и поддакивая старшему, пока всё это не переросло в обсуждение их отношений. У Володи в глазах каждый раз темнело от таких бесед, именно в них каждый недостаток или надуманную обиду активно обсасывали. И ведь оба понимали, что подростку плевать или неприятно, а Калюке просто скучно и интересно, что скажет или насколько обиженное лицо скорчит русый. Было не так много причин, по которым можно было бы задеть Вову, но чем дольше те жили так, тем больше уходили корни мерзких слов и действий старшего, внушая их и Володе.       Поёжившись, Вова шумно выдыхает, свободной рукой поддевая личный дневник, глупо перелистывая его. Желание слушать темноволосого окончательно пропало, как и настроение, вынуждая просто перебирать кончиками пальцев страницы раз за разом. Пока Влад не заметил.       — Ну что тут у тебя?       — Влад! Нет! — сердце громко ухало, в холодный пот начало бросать всего за пару секунд. Пролистывая буквально сегодня старые записи, выводя синей ручкой новые, Вова боялся больше всего, что Влад их прочтёт.       — Есть что скрывать? Я же говорил, что забрать могу. — отпихивая одной рукой соседа, пока тот забыл о всяком страхе, пытаясь чуть ли не взобраться на спину, чтобы выхватить тёмную тетрадь — Да отвали, блять.       Воздух выбивает из лёгких на секунду, когда Калюка толкает во всю силу на кровать. Поворачиваясь спиной, Влад быстро пробегает глазами по каждой второй записи, где-то довольно лыбясь, где-то лицо менялось на недовольное. Дойдя до последней записи, Вове кажется, будто тёмно-зелёные глаза стали совсем чёрными, с дикой злобой поглядывая на младшего. Вова жмурится, почти скулит, когда тетрадь откидывают на стол, а чужое тело наваливается на его, за шею прижимая к поверхности постели.       — Так чего же не спросишь, раз так хочется. — давление на шею становится больше, будто вот-вот начнут душить, но руку тут же убирают, сжимая уже плечи — Ну? Тебе же так интересно, скажи мне это в лицо. Мы же вроде, блять, близкие люди.       Интересно уже не было, было только страшно. Будто он попал во времена первого месяца проживания в этом кошмаре, когда было особенно тяжело. Но если он не спросит - точно убьют.       — Мне.. мне… Что сейчас с Лизой? Рука с рёбер переходит на щёку и скулу, поглаживая те по очереди, изредка слабо надавливая. Володе всё ещё страшно открыть глаза.       — Пошли, раз так интересно.       Тот встаёт, будто не он хотел пару секунд назад задушить русого. Дверь захлопывается, слишится шарканье ног в прихожей, и только тогда Иванов решается открыть глаза. Свет желтоватой лампы почти ослепил, заставив отвернутся в сторону стены, жадно хватая воздух. Будто приступ сердечный схватил…       Поднимаясь на ватных ногах, русый цепляется за стену, с Божьей помощью доходя до прихожей, усаживаясь на кожаный пуфик, дрожащими руками натягивая кроссовки.       Калюка нетерпеливо постукивает ногой, пока Вова всё не может завязать бантик на обуви. Концы шнурков то и дело выскальзывали из пальцев, получался кривой и слабый узел, который приходилось переделывать раз за разом. Володя начинается трястись только больше, когда чувствует прожигающий взгляд на затылке, но поделать с собой ничего не может. Чуть ли не рыча, Калюка садится на корточки, за пару секунд затягивая бантик на обоих кроссовках. Не сильно крепкий, но и они не пешком идут гулять. Отвешивает подзатыльник на последок, что у Иванова в глазах темнеет, не замечая, как его уже в коридор вытянули, а там и в салон старой машины.       Володя не доверяет навыкам пьяного Калюки в вождении, но возразить не может.       Поездка порядком затянулась, русый даже точно не мог сказать, сколько они едут - телефон не подумал взять. Минут десять, пятнадцать, двадцать?.. Даже частные дома скрылись за стеклом, не то, что Санкт-Петербург. Виднелось лишь длинное шоссе да лес. Страшно, как-то… Но и насчёт этого Иванов не спрашивал, Влад же не решил его закопать за интерес к жизни его подруги, верно?       Машина наконец останавливается, дверь с громким хлопком закрывается. Володя так и сидит на месте, осматривая их местоположение: какой-то пустырь, недалеко лес и уже вдалеке видны макушки частных домов. Темно.       Вова дёргается, когда дверь сбоку открывается, и его за шиворот вытаскивают наружу. Подпихивая младшего ещё на метров пять вперёд, Влад наконец отпускает его, а сам закуривает сигарету. Противный запах под носом не так беспокоит, и оглядываясь, Вова не замечает ни присутствие какого-либо человека здесь, ни дома неподалёку, где могла бы находиться Лиза.       — Так.. где?       — Здесь. — делая пару широких шагов, парень стучит ногой по земле. Самой обычной земле, уже потихоньку зарастающей густым слоем травы — Раньше эта яма выглядела по-другому…       — Ты убил её? — хотелось бы верить, что это просто глупое и ложное предположение, что сейчас смех парня разрушит слабый шум ветра и листвы, но вместо этого Калюка просто кивает, затягиваясь ну уж слишком сильно — Зачем?..       — Сам до сих пор не уверен. Я.. просто так надо было. Внутри всё так и кричало, что это сломанная вещь, что больше в её существовании нет смысла. — голос то и дело подрагивает, судорожное дыхание, будто тот вот-вот заплачет, но лицо всё ещё спокойное. Вова в принципе видел Калюку лишь второй раз таким, но он всё ещё слишком увереный для убийцы — Не знаю точно, виноват ли.       — А меня?..       — Что?       — Меня убьёшь? — Володя всё ещё не верит, что это правда, что человек, которого он видит в своих галлюцинациях, чьи записи и фото видел – мёртв. А ведь Влад относился к русому не лучше, точно как к такой же вещи.       — Что ты, тебя я люблю. — окурок придавливают пяткой, за мгновение оказываясь впритык, руками крепко сжимая пухлое тело, впечатывая в себя. Вова морщится от малоприятных ощущений.       Влад правда мог сделать такое? Иванов ещё несколько месяцев назад такое предположил, но давно забыл о подобных мыслях, стоило ему не питать отвращение к соседу. Даже сейчас, подросток не мог сказать, что снова ненавидит его. Он же говорит, что любит, голос дрожит так по настоящему, как и всё его тело, ещё и признался. Наверное, Володя единственный, кто знает о столь страшной тайне. Калюка же не поступит с ним также? Не поступит? Да замахивается, да давит эмоционально, но Вову он ведь не убьёт? Не убьёт?       Вова и сам начинает дрожать, вцепляется всеми пальцами в чужую тёплую куртку, забирается под неё, желая почувствовать живое тело под ладонями, такое привычное. В светлые волосы зарывается массивная рука, мягко поглаживая и накручивая на пальцы пряди, пытаясь хоть как-то упокоиться, но это совсем не помогает.       Ему правда тяжело. Иногда. Влад обижен на весь земной шар, и очень-очень сильно; ненавидит почти всех и каждого, питает отвращение или безразличие к каждому прожитому дню; из людей он воспринимает либо родную семью, либо Антона, и то очень слабо. Вова был ему ближе этих людей, но ближе по-другому - был близок с ним физически, знал его больную голову больше, видел его тревогу и злобу, но Володя всё ещё не был для Калюки человеком, в отличие от других близких. Вова был вещью, любимой игрушкой, был какой-то батарейкой, восполняя нужную ему тактильность; на него можно было срываться и наоборот, показывать резкие порывы нежности и доброты. Дело было не в том, какой человек Иванов, и что темноволосый его искренне любит, дело было в том, что Володе просто не повезло. Не повезло жить вместе, не повезло при втором серьёзном срыве, не повезло быть таким беспомощно милым, маленьким - просто идеальным для Влада. Но русый точно на ровне не был, не есть и не будет.       Калюка испытывал мало положительных эмоций, а с другими людьми ему существовать становится сложнее с каждым годом, как и питать сочувствие. Дружба с Лизой выпала на момент где-то между, когда Влад ещё был человеком, но потихоньку катился в яму. Ей тоже просто не повезло ощущаться вещью, при этом и человеком, отчего Владислав до сих пор то ли жалел о своём поступке, то ли было плевать.       Вова же… Вова был в этом плане намного глубже. Ценнее. Влад правда не убьёт его, не отпустит так легко.       — Ты ненавидишь меня?       Влад знает, что нет, но за долгое время, на минутку, но в нём просыпается человек. Он всё ещё помнит, как жил нормально, как жил до шестнадцати. Это буквально большая часть его жизни, но он не уверен, хотел бы вернуться к ней или нет. Ему и так хорошо, даже легче, вот так эгоистично и мерзко смотреть на мир и людей вокруг. Он уверен, останься он с таким же мышлением, даже Володя бы рядом не был. Ему бы было плевать, ушёл бы запросто, а так все мысли подростка в Калюке: как сказать и что, а что лучше не стоит, хоть где-то наглеет, но всё ещё опасается и боится. С недавних пор так вовсе болезненно и нездорово привязан - такой человек точно никуда не уйдёт, восполнит любой ресурс. Парень всё ещё смотрит на многих с высока, не умеет ладить с социумом и держит человека взаперти, часто пьёт и лжёт своим близким, ненавидит чужие жизни и относится к ним с пренебрежением, с трудом контролирует агрессию и отыгрывается на самом удобном человека, и вот к нему точно не испытывает жалость. Лишь изредка угрызения совести, очень редко, но вспоминая о подруге чувствует себя виноватым. Хоть и сделал правильно. Для себя. Для себя же сделал? Да и может для Лизы тоже, кто знает. Но почему-то важно, чтобы Иванов ответил, что не ненавидит, будто он ответит и за девушку.       — Нет… Наверное, она тоже.       Резко отрывая от себя русого, Калюка странно на него смотрит, будто на чокнутого, но слабая улыбка быстро возвращается на лицо, а через несколько секунд он вовсе заливается смехом.       — Нет, конечно нет! Она никогда не была идеальным человеком, не была вечно доброй и понимающей, хоть всё ещё хорошей. И перед смертью, особенно перед ней.. кричала так громко как могла, кидалась такими словами, что до сих пор перед глазами. Ты просто как маленький ребёнок дополнил образ милой девушки, так наивно видя похожие галлюцинации, что меня оправдывали, когда ты сам это из-за своей трусости делал, ещё чего-то. — хватая мягкую щёку пальцами, тот треплет её немного, утирая выступившие слёзы от смеха — Милый, маленький мой Вова, ты так любишь меня? — младший пытается переварить всю эту информацию, что почему-то тяжёлым комом легла поперёк горла. Отшатывается на шаг, но его снова тянут к себе длинные руки, впечатывая в грудь. Задаётся повторный вопрос, на что он всё же кивает, будучи даже сам неуверенный в ответе. Но так ведь правильней? — Спасибо… Пойдём домой? **       Осадок всё ещё остался, настолько, что сил взять ручку в руки больше нет. Желания тоже. Он даже в дневник больше не может записать это всё. Только сейчас мысль, что он буквально писал про побег проскальзывает в голове, и Володя готов молиться, что те пару страниц, что Калюка случайно перелестнул под впечатлением - именно эти строки про мысль о том, как сделать запасные ключи, как русый пытался найти выход из этих четырёх стен. Но сейчас время не воротишь, и тот просто надеется, что действие успокоительных ждать долго не придётся.       Калюка пьёт, опять. Слишком много за последнее время, Володя даже удивлён.       Выходить за пределы комнаты как-то беспокойно, особенно после посещения места, где умерла Лиза, и после их небольшого разговора в машине, где старший снова десять раз посмеялся и успел поговорить о их отношениях. Настроение менялось буквально по щелчку, и русый не понимал, что такого смешного и милого в его привязанности к соседу. Да, может, глупо, но смешно?..       Сон вроде потихоньку накатывает, но спать одному сегодня будет явно тревожней обычного, и поднявшись из-за стола, Владимир лениво плетётся на кухню, где Влад всё ещё сидит с кружкой ликёра.       — Чего тебе? — отрывается от экрана телефона, помутневшим взглядом наблюдая за русым.       — Спать хочу.       — Иди.       —… С тобой хочу. — неуверенно мямлит.       Калюка хмыкает, переводя взгляд в яркий экран. Глаза болят, в голове всё смазывается, но вставать и идти до комнаты кажется чем-то невозможным. Вова стоит ещё какое-то время, но когда понимает, что Влад никуда не пойдёт хмурится, краем глаза улавливает тёмные силуэты. «Не пойдёт так…» - мириться и оставаться с собственными демонами один на один не хочется совсем, и Володя возвращается в свою комнату, шустро притаскивая своё кресло на колёсиках, ставя впритык с деревянным стулом около стола. Старший не реагирует, только смотрит в одну точку, потеряв нить между реальным миром и алкогольным опьянением. Пальцы машинально листают что-то, но он не понимает, смотрит в стену, но не в телефон, и замечая это, Вова притаскивает плед из зала, укрывая парня. Наверное, он опять вырубится, и Володе придётся хотя бы уложить его на полу.       Осознание, что он не хочет жить так, жить с этими эмоциями приходит слишком поздно. Уже никуда не деться.