After The War is Over

Жан бесконечно благодарен своим друзьям — они помогли ему усвоить несколько важных уроков, перевернувших его жизнь. Особенно Кэт и Лайле, сыгравшим ключевую роль в обучении его самостоятельности. Иногда попытки ориентироваться в мире, в котором он восстановил полное право распоряжаться своим телом и душой после стольких лет подчинения прихотям Рико и Хозяина, кажутся безнадежными. Иногда сам вкус свободы напоминает тщательно продуманную ложь, будто его в любой момент затащат обратно в Гнездо и накажут за то, что он осмелился поверить, будто чего-то достоин. Некоторые дни лучше других; некоторые — хуже. Но Троянцы, со своим неиссякаемым, непостижимым источником терпения и доброты, учат его брать свою жизнь под контроль. Джереми же, наоборот, учил его кое-чему не менее важному: как отказываться от контроля в те моменты, когда он чувствует себя потерянным, подавленным и на грани отключки. Жан знает, какой потребовался немыслимый объем работы, чтобы к этому прийти. Он далеко продвинулся благодаря своим самым близким друзьям, и никогда не станет воспринимать их помощь как должное. Сегодняшний день был утомительным, и Жан понимает, что он на пределе. Иногда его парализует пропасть дел, которые нужно выполнять, людей, с которыми нужно говорить, и решений, которые нужно принимать. Иногда ему хочется, чтобы кто-то взял на себя ответственность и разобрался во всем за него. Иногда его лучшая защита — это просьба о помощи, прежде чем он скатится к токсичному поведению, присущему чужой собственности. К счастью, теперь он стал умнее. Он пишет Джереми: «Поможешь мне отключить голову сегодня вечером?» ведь сейчас он делает именно это — обращается к своей надежной опоре вместо того, чтобы переживать свою травму в одиночку. Позитивная поддержка — это чертовски круто, и он немедленно получает в награду спасательный круг в виде входящего сообщения: «Конечно». Это «конечно» легко, уверенно и надежно помогает ему осилить несколько часов тренировок и занятий, прежде чем он, наконец, заходит в главную дверь их общей квартиры. — Привет, — тут же шепчет Джереми, словно магнитом притягиваясь к Жану. — Кэт и Лайлы не будет еще два часа. Только мы вдвоем. — Как тебе это удалось? — спрашивает он, собственнически оглаживая рукой бедро Джереми. Его рубашка слегка задирается, обнажая полоску загорелой кожи между тонким, поношенным хлопком и резинкой спортивных шорт, и Жан не может не потянуться к ней. Он проводит большим пальцем по мягкой коже, и уже через несколько секунд чувствует себя в присутствии Джереми так заземленно, как не чувствовал весь день, бегая по кампусу. Джереми прижимается лбом к груди Жана, поддаваясь небрежному прикосновению. — Я очень убедителен, — говорит он. — А еще, я, кажется, спонсирую их совместный ужин в четверг вечером, потому что они сперли мою дебетовую карту. Буду делать вид, что мне вообще все равно. — Все будет нормально. — возможно. Кэт, наверное, слегка напугана, имея карт-бланш, чтобы насладиться изысканной кухней. — Какие у тебя планы? Так начинается их ритуал. Жан медленно и кропотливо изучал свои границы и то, как четко донести их до Джереми, без опаски отдавая ему всю власть. А Джереми, в свою очередь, выяснил, что Жан не терпит сюрпризов. Когда его мозг работает на пределе, и ​​он не может устоять перед желанием скрести и царапать собственную плоть в попытках стереть фантомные следы укусов и чувство удушья, ему нужно точно знать, что произойдет. Он требует ясности. Плана игры. Коммуникации. Прежде всего, ему нужно перестать думать. Ему нужно передать Джереми контроль, будто поводок от своего ошейника, и то, насколько Джереми быстро и мастерски его понял, в равной степени сексуально и комфортно. — Мы ляжем на диван, и я включу нам что-нибудь бессмысленное. Ничего такого, что тебя загрузит, обещаю. Никакого экси, никаких триллеров, никаких хорроров. Что-нибудь простое и легкое, чтобы ты мог отключить свой мозг, а я тем временем сделаю тебе массаж и разработаю вот эти зажимы, ладно? — пока Джереми говорит, его руки касаются напряженных плеч Жана. Именно здесь он хранит большую часть своего стресса, горький пережиток долгих лет преклонения и попыток казаться ниже. Теперь он держится намного более прямо и уверенно, но под сильными мозолистыми ладонями Джереми он думает, что вместо этого был бы не прочь упасть на колени к его ногам. — Пока нормально? — Да, — выдыхает Жан. Неприятный гул под кожей, преследовавший его весь день, начинает стихать. — А потом? — Потом будем обниматься, потому что мне это сегодня тоже нужно и я хочу к тебе прикасаться. И пока мы будем лежать «ложками», я хотел бы дать тебе кончить, потому что знаю, какой ты испытываешь стресс от экзаменов, и как ты сильно стараешься, когда хочешь добиться успеха. Думаю, твое трудолюбие просто прекрасно и заслуживает награды. Однако ничего сверхсложного и требующего подготовки. Только мы вдвоем, и не будем торопиться, пока ты не распадешься на части в моих руках. Могу я о тебе позаботиться, ты мне доверяешь? Жан внезапно начинает дрожать от переизбытка чувств. Он знает, что должен дать ответ, что Джереми не станет инициировать сцену без его устного согласия, но он чувствует себя до краев переполненным тем, насколько сильно обожает этого человека и насколько хорошо тот понимает потребности Жана на уровне, до этого казавшемся невозможным. В данный момент он не в состоянии ответить и решает показать, насколько сильно на него повлияли эти слова, рванувшись вперед, ведь больше всего в этом богом забытом мире ему сейчас нужно почувствовать губы Джереми на своих губах. Поцелуи с партнером во всех смыслах этого слова — одна из величайших радостей в жизни Жана. Джереми даже позволяет ему в порыве чувств выразить свое отчаянное желание в лавине оставляющего синяки давления и хаотичном, безрассудном сжатии зубов. Это акт милосердия. Это акт снисхождения. После этого он с упреком прикусывает Жану язык, достаточно сильно, чтобы тот задохнулся от искры удовольствия, смешанного с болью. Джереми сжимает его плечо и высвобождается, но отходит не слишком далеко, чтобы Жан не воспринял это как отказ. Тот, скорее, чувствует себя податливой глиной, готовой и желающей принять любую форму, которую захочет Джереми. — Как тебе такое, а? — спокойно спрашивает он, и Жан про себя думает, что совершенно несправедливо, каким невозмутимым он выглядит. Чувства Жана — это дьявольский пожар, который невозможно сдержать или погасить, не упустив сквозь пальцы, однако Джереми кажется сдержанным и терпеливым, наклоняя голову и глядя Жану в глаза в ожидании согласия. Или отказа. Жан абсолютно точно знает, что услышав нет, Джереми не обиделся бы и не стал бы осуждать. Благодаря этой стопроцентной уверенности Жан в состоянии посмотреть на него в ответ и четко произнести: — Звучит идеально, Джереми. Это всего лишь небольшая манипуляция — Жан самым бесстыдным образом знает, насколько Джереми обожает слышать свое имя из его уст, все эти мягкие, напевные гласные. Но у него не хватает сил отказаться от нечестных приемов, и когда Джереми на долгий миг прикрывает глаза, реагируя на его акцент, Жан не может сдержать растягивающую губы ухмылку. — Иди ложись, читер, — наконец по-настоящему командует Джереми; игривость его тона противоречит строгости его слов. — И сними футболку для меня. Жан подчиняется Джереми до смущающего легко. В тот момент, когда они начинают сцену, даже такую ​​скромную, как эта, он не может думать ни о чем, кроме как доставить парню удовольствие. Все остальные варианты действий кажутся непостижимыми: простая и понятная правда заключается в том, что он сделает для него что угодно. Жан быстро стягивает футболку и устраивается на диване. Ткань подушек трется о его кожу, вызывая легкий дискомфорт, но он вытягивает ноги и остается в положении полулежа, с нетерпением ожидая прихода Джереми. Возможно, если бы они были заняты чем-нибудь другим, Джереми велел бы Жану немного подвинуться. Возможно, он бы попросил Жана поменять позу, с помощью нежного: Ты не против? Однако, поскольку сейчас все иначе, он этого не делает. Он аккуратно лишает Жана выбора, уверенно придвигаясь и давя ему на живот, пока тот не оказывается лицом вниз на диване. Он осторожно прижимает локти Жана к его бокам, а затем слегка нажимает ему на виски, после чего Жан послушно поднимает голову, и он подкладывает ему под щеку маленькую подушку. Такие маневры — преднамеренные, тщательные и как следует контролируемые — это именно то, что нужно Жану. Сознание Жана начинает окутывать полупрозрачный туман, хотя все только начинается. Он в порядке. Прямо сейчас ему не нужно принимать никаких решений. Джереми завладел им. С головой, повернутой к телевизору (и, что важнее, к мускулистым бедрам Джереми), он только и может, что растерянно наблюдать, как Джереми отворачивается от него, берет пульт и начинает листать один из стриминговых сервисов Лайлы. И хотя Жан не видит лица Джереми, ему не нужно беспокоиться о том, что о нем забудут: Джереми запускает несколько пальцев в густые волосы на затылке Жана и начинает играть с ними, создавая сильную, заземляющую точку контакта, пока ищет что-то подходящее для фона. Это мог быть величайший фильм в истории. Это могло быть глупое детское шоу. Жан понятия не имеет, и ему не важно, что в конечном итоге выберет Джереми. Он все равно не обращает внимания на такую ​​тривиальную вещь. Его внимание полностью приковано к парню перед ним, который наконец на чем-то останавливается, издавая очаровательно-удовлетворенный звук, и кладет пульт на место. Когда он, наконец, поворачивается обратно к Жану, чье охотное согласие озаряет восторгом его лицо, тот не может не улыбнуться в ответ. Самое легкое, что он делал за всю свою жизнь, — это отдавал себя чуткой заботе Джереми. Джереми тихо говорит: «Вот так», а затем скидывает ноги и опускается на колени на пол рядом с диваном. Жан хочет пожаловаться — самый важный человек в его жизни заслуживает большего, чем вот так стоять на полу, а ноги Джереми слишком важны для экси, чтобы он мог рисковать травмой, балансируя на них, — но ему не удается выразить свое недовольство словами, как только Джереми кладет руки на его обнаженные плечи. Это не впервые, когда Джереми предлагает расслабляющий массаж для его спины, но каждый раз, когда он прикасается к Жану, по всему его телу проходит разряд ощущений. Большую часть его жизни объятия не были приятными или уютными, и он всегда чувствует себя таким открытым, ощущая на себе нежные, а не злобные руки. Поэтому Жан не может сдержать тихое оханье, вырывающееся из легких, когда Джереми нежно задевает ногтями его лопатки. Как обычно, его мысли вращаются вокруг того факта, что он не знает, чем все это заслужил. Иногда ему и правда гораздо проще поверить, что все это какая-то ловушка. Что Рико на самом деле еще жив, а Троянцы лишь заманили его сюда, создав чувство ложной безопасности, и он только сильнее будет мучиться, когда неизбежно их потеряет. И все же он знает — это неправда. Джереми настоящий. Кэт и Лайла настоящие. Он сбежал. Иногда он до смерти ненавидит Кевина за то, что тот бросил его; иногда, как сегодня, думает, что никогда не сможет полностью отблагодарить Кевина за то, что тот ему дал, отправив под покровительство Джереми Нокса. Жан потихоньку начинает расслабляться от нежных рук Джереми, но в голове периодически мелькают разные мысли. Он переваривает критику тренера Риманна в адрес его работы ног на сегодняшней тренировке, обдумывает задание по маркетингу, которое ему предстоит написать на этих выходных, задается вопросом, где именно и когда Джереми научился так хорошо работать руками. Последняя мысль задерживается в голове не только потому, что массаж откровенно хорош, но и потому, что он не уверен, вынесет ли ответ на этот конкретный вопрос. Достаточно того, что Джереми сейчас здесь, с ним, и умело впивается пальцами в его напряженные трапециевидные мышцы, говорит он себе. (Он не склонен к актам необузданного насилия, но что-то кислое сидит у него в горле при одной мысли о том, как Джереми делает это с кем-то другим. Жан знает, что он недостоин этой заботы, но было бы хуже, если бы он увидел, как Джереми умело дарит это не ему, а кому-то еще.) (Теперь, когда он это испытал, он от этого уже не откажется. Он не переживет разрыва с ним так, как пережил все остальное в своей жизни.) — Давай сейчас без этого, — бормочет Джереми, и Жан не понимает, о чем он, пока не чувствует, что прижимает к своей нижней губе большой палец. Он инстинктивно прикусил его — некоторым Воронам нравились звуки, подтверждающие то, как Жан мучается, и подавление вокализации стало одним из его последних актов неповиновения. — Я хочу тебя слышать, ладно? Если ты будешь слишком тихим, детка, мне будет трудно узнать, где тебе хорошо, а где плохо. — Прости, — хрипит Жан, чувствуя, как краснеет от ласкательного имени. Он хочет быть хорошим. Он хочет доставить удовольствие Джереми. Он хочет, чтобы весь его плохой опыт растаял и не смел нарушать этот священный мир, который они построили вдвоем. Джереми уверяет его: — Ты не сделал ничего плохого. Но я хочу заняться кое-какими из этих зажимов и знаю, что это может быть больно. Я всего лишь хочу, чтобы ты дал мне знать, если это будет слишком, ладно? — Да, — говорит Жан. Он сопротивляется желанию отвернуться и спрятаться. — Я так и сделаю. — Хорошо. Я горжусь тобой. — в словах Джереми нет ни капли сомнения: он говорит серьезно. Жан искренне удивлен, что все еще сохраняет телесную оболочку, а не распадается на волокна, мурлыкая от удовольствия и делая Джереми счастливым. Руки на спине Жана, наряду с искренними словами Джереми, опьяняют, и Жан закрывает глаза, представляя, как они, должно быть, сейчас выглядят на его покрытой шрамами спине. Они меньше, чем у Жана, но все же достаточно сильны, чтобы его удержать. Его пальцы — ловкие и великолепные, независимо от того, обхватывают ли они ракетку или член Жана. Он безмерно рад, что знает это. У основания его шеи есть воспаленный мышечный узел, который пульсирует при нажатии пальцев Джереми, и Жан дергается. — Это слишком, — бормочет он, потому что Джереми ненавидит, когда он страдает молча. Его болевой порог достаточно высок, и Джереми определенно мог бы продолжить, но это своего рода обмен. С тех пор, как у них с Джереми все началось, Жан стал мягче. Но вместе с тем стал и мудрее, и понял, что мягкость не означает слабость. В признании своих уязвимых мест есть сила, а чтобы высказаться и защитить свои собственные нужды, требуется смелость. У них ничего не будет, если Жан не сможет полностью доверять Джереми, но и Джереми тоже в его руках. Если Жан не сможет эффективно обозначить свои границы, он предаст доверие Джереми к его способностям. Такая концепция абсолютно неприемлема. — Спасибо, — говорит Джереми, наклоняясь, чтобы нежно поцеловать то самое больное место. Оно продолжает излучать тепло, даже когда он отстраняется. — Ты такой хороший для меня. Да, думает Жан яростно. Победоносно. Похвала Джереми распространяется в его теле и оседает в паху, и нарастающий жар возбуждения дает о себе знать, пусть и не требует срочной разрядки, даже не давит — это нечто комфортное. Легкое. Джереми продолжает массаж, и Жан сразу же полностью расслабляется. Он фокусирует внимание на десяти нажатиях пальцев Джереми, то слегка царапающих его спину, то с силой надавливающих до синяков, чтобы разработать зажим. Он мастерски владеет своей техникой, прижимая ладони к воспаленным, напряженным мышцам и заботясь о них, пока они не поддаются. Жан и не думал засыпать, но понимает, что, должно быть, ненароком задремал, когда, моргая, возвращается в сознание под тихий смех Джереми. Он не может сдержать недовольный, извиняющийся звук, но Джереми не упрекает его за инстинктивную реакцию. Вместо этого он говорит: — Подвинься. Я взорвусь, если не обниму тебя в ближайшие тридцать секунд. Его плечи настолько расслаблены, что он не уверен, сможет ли это сделать, но, спустя пару минут неудобного ерзания и изобретательных движений слишком длинными конечностями, они оба оказываются на диване. Джереми всегда хочет быть большой ложкой, и сегодня не исключение: он устраивается у спинки дивана, а Жан впереди него, прижавшись с головы до ног к изгибам его тела. Две сильные, загорелые руки надежно обвивают туловище Жана, а подбородок Джереми ложится ему на плечо. В мире буквально нет другого места, где бы он хотел оказаться. Наконец, Жан впервые бросает взгляд на телевизор, хотя и не может понять, что, черт возьми, происходит. Кажется, там какая-то вечеринка. Все одеты в непонятные костюмы. Он перестает обращать внимание на тупое развлечение, его гораздо больше интересует впитывающееся в него тепло тела Джереми. — Все хорошо? — шепчет ему на ухо Джереми. Они так близко, что Жан чувствует, как его волосы щекотят ему подбородок. Язык Жана кажется толстым и тяжелым во рту. — Oui, — наконец выдает он. Когда Джереми доводит его до такого состояния, делая его теплым, довольным и немного оторванным от реальности со всеми ее проблемами, его мысли становятся смутными и отдаленными. В такие моменты английский ему плохо дается, слишком чужд и недоступен для понимания. Он не против таких проверок, хотя иногда у него нет сил ответить; раньше, когда у них это только начиналось, Джереми на этом настаивал. К лучшему это или к худшему, но он знает прошлое Жана, и всегда, всегда сверхосторожен, боясь, что нарушит границу или наткнется на мину. Каждый вопрос, который задает Джереми, служит подтверждением того, что Жан видит именно его, а не призрака: Ты в порядке? Все нормально? Ты все еще со мной? — Господи, — трепетно выдыхает Джереми. — Ты такой горячий, когда становишься таким. Требуются значительные усилия, чтобы связать мысли воедино и сформулировать ответ. — Tu es attirant tout le temps. Джереми позади него тихо смеется и судорожно выдыхает. Жан чувствует спиной, как поднимается и опускается грудь Джереми, и поворачивает к нему голову. — Embrasse-moi? Хотя он до сих пор отказывается активно обучать Джереми французскому, тот, очевидно, уже сам развил некий словарный запас. Трудно из-за этого расстраиваться, особенно когда Жан в его умелых руках податлив, как пластилин. Он улыбается, задумчиво проводя языком по зубам, после чего нарочито вытягивает губы и целует Жана прямо в нос. Жан морщится в ответ и думает: Не так. Он слегка недоволен, но не может произнести ни слова, и в любом случае у него есть смутное подозрение, что Джереми точно знает, что делает. Он выдвигает подбородок вперед, ясно давая понять, где он хотел бы, чтобы его поцеловали, и раздраженно прищуривается, когда Джереми невинно усмехается и снова целует его не в то место, на этот раз повыше, в скулу. Когда они вот так лежат в объятиях, Джереми изо всех сил старается показать Жану, что его доверие оправдано. Он начинает слишком нервничать по этому поводу, настолько стремясь угодить, что иногда Жан беспокоится, что он в процессе забывает о собственном удовольствии, но они уже не раз это обсуждали, и в итоге Жан поверил, что на самом деле это не так. Это становится более очевидным, когда Джереми начинает вести себя как сейчас — глупо и расслабленно, будто абсолютно уверен, что Жан справится с этим, уверен, что ни один из них не воспримет непослушание, отвлекающие маневры или игривость как нечто негативное. Поэтому, пусть он и отказывается потакать желаниям Жана, Жану нравится это, и он ничего не может с собой поделать. Он тихо ругается по-французски и уступает, обмякнув в объятиях Джереми. В этой ленивой беззаботности Жан даже пытается притвориться, что смотрит на экран, хотя они оба знают, что это полный фарс. Джереми рассеянно, почти бездумно перемещает руку, пока она не прижимается к животу Жана. Точка контакта в сочетании с нежными поцелуями, которыми он начинает осыпать челюсть Жана, кажется всепоглощающей. Хотя их тела прижаты друг к другу, все внимание Жана приковано к руке Джереми. К тому же, Джереми продолжает избегать губы Жана, и тот стонет, жалуясь на колоссальную несправедливость и нарастающий невыносимый жар внутри. Дразнящие ласки становятся безжалостными. Сначала Джереми просто нежно кружит пальцами, прикасаясь настолько легко, что это едва заметно. Однако вскоре Жан понимает, что ни одно из действий Джереми нельзя назвать непреднамеренным, особенно когда он пробегает пальцами по плоскому животу Жана и по впадине между его грудными мышцами. Когда Жан начинает напрягаться, плотно сжавшись, как пружина, Джереми отступает, кладя руку куда-нибудь в безобидное место, например, на его грудную клетку. Едва он погружается обратно в комфортную расслабленную дымку, конечности Джереми вновь начинают блуждать. Он будто бы невзначай проводит пальцем по соску Жана и тут же убирает руку. Он прижимает большой палец к каждому изгибу его ребер. Он мимолетно прикасается к рубцовой ткани шрамов, жестким волоскам и пупку Жана, и ни разу не колеблется и не останавливается, как если бы столкнулся с чем-то не заслуживающим внимания. Жан беспокойно ерзает в клетке из рук Джереми и чувствует, что вот-вот взорвется. Это нападение на всех фронтах: его обнаженный торс открыт не только воздуху, но и беспощадным боевым действиям Джереми, намечающему карту на его коже. Горячий влажный язык прокладывает путь от его ключицы к щеке, и он только и может, что глубже погрузиться в головокружительный, чарующий туман забвения. Спустя время, блуждающая рука Джереми ползет к его талии. Ему удается не потерять сознание, наконец-то, но в то же время нет, потому что, хоть он и понимает, что почти до боли тверд, в прикосновении есть что-то гипнотическое, и он не совсем готов к тому, чтобы оно заканчивалось. Ему не стоило волноваться, ни секунды. Он принадлежит Джереми. Несмотря на то, что Джереми запускает руку Жану в штаны, подушечками пальцев с притворной легкостью едва касаясь выступов его бедренных костей, он все же не берет его в руку. Теперь он просто продлевает мучения, исследуя открывшийся перед ним больший участок кожи. Костяшки его пальцев цепляются за резинку, оттягивая ее и ныряя под ткань, и одновременно рисуют бессмысленные узоры, которые, кажется, навсегда останутся выгравированы у Жана в костях. Вскоре легкое прикосновение ногтей к его чувствительной, перегретой коже становится почти невыносимым, и Жан чувствует, как сбивается его дыхание. Однако он, кажется, не может себя контролировать: в мире недостаточно воздуха, чтобы наполнить его легкие при вдохе, а его выдохи жалкие и прерывистые, рваные, будто он отыграл полный тайм без единого перерыва. Когда Джереми скользит ладонью по заднице Жана, впиваясь ногтями в мышцы, словно заявляет о своих правах, Жан понимает, что больше не может сдерживаться. Затем Джереми осторожно прикусывает мочку уха Жана: он это знает. Он тщетно пытается проморгаться и посмотреть в телевизор; на экране два персонажа бурно что-то обсуждают. Жан изо всех сил делает вид, что плевать хотел на них обоих, безнадежно пытаясь отвлечься, хотя на самом деле все, что его волнует — это те части тела, к которым сейчас прикасается Джереми. В конце концов тот дает Жану передышку от жарких прикосновений, полностью отстраняясь, но это даже хуже, потому что Джереми держит руки при себе, а это означает, что Жан не может ничего делать, кроме как неподвижно лежать, расползаясь по швам и предвкушая продолжение. Жан понятия не имеет, сколько времени проходит — может, минуты; а может, годы. Хотя, следить за временем — не его обязанность, осознает он, хмыкнув. Это безумно комфортно, даже несмотря на то, что он снова жаждет на себе руки Джереми. — Ты, — хрипло говорит Жан после нескольких минут мучительного бездействия, бесполезно двигая челюстью. Как жаль, что в таком состоянии он даже не способен ни на кого и ни на что злобно посмотреть. Какое-то время слова не идут, но, по крайней мере, он умудряется сказать это по-английски. — Испытываешь мое терпение. Джереми ерзает на диване и прижимает ступню к скрещенным лодыжкам Жана. Это молчаливая просьба о разрешении — откройся, понимает Жан, и разве не новшество то, что они могут общаться и таким образом? Он охотно соглашается, заставляя свои бедра расслабиться там, где они сжаты и жаждут облегчения. У него стоит, и он пытается вести себя хорошо, но даже Жан не безупречен: Джереми не может сдержать стон, когда просовывает ногу между его бедрами, прижимаясь к изгибу его задницы. — Как и свое, — выдавливает Джереми, и Жан абсолютно не понимает, о чем он говорит. Его мысли разлетаются по ветру, и любая нить разговора теряется в рефлекторном прижатии бедер к члену Джереми. — О боже. — Je veux, — выдыхает Жан, и Джереми провоцирует его, хватая за талию. — Да? Скажи мне, детка, я хочу дать тебе… Ему кажется, что он велит Джереми трахнуть его, чувствуя себя распутной шлюхой, хотя сегодня они об этом не договаривались. Он, кажется, говорит что-то вроде: прикоснись ко мне, иначе я умру от желания, но слова теряются в надрывном, тяжелом дыхании, вырывающемся из груди, пока он бестактно и отчаянно трется о Джереми. Существует очень реальная, очень пугающая вероятность того, что Жан может кончить нетронутым, если Джереми продолжит дразнить его таким образом, и поэтому он настойчиво выкрикивает: пожалуйста, сейчас, ты мне нужен, и это, видимо, звучит настолько тонко и просяще, что Джереми даже не нужен перевод. Наконец-то, наконец-то, он намеренно просовывает руку Жану под одежду и обхватывает его рукой. Каждый атом существа Жана лихорадит от желания, и когда Джереми проводит большим пальцем по головке его члена, размазывая по кончику предэякулят, это разрушительно. Он однозначно долго не продержится. — Ты невероятный, — говорит Джереми, хотя это звучит отстраненно сквозь пьянящий туман, застилающий все связные мысли Жана. — Абсолютно идеален для меня, делаешь все, что я говорю, и так прекрасно реагируешь. Теперь отпусти себя ради меня, Жан, хорошо? Ты это заслужил. Позволь мне сделать тебе приятно. При этих словах спину Жана пронзает жар. Он инстинктивно подается вперед, беспомощный и дрожащий, и фактически разваливается на куски. Джереми продолжает бормотать ему прекрасные, невозможные вещи, даже когда сжимает член Жана с необходимым давлением и умело дрочит ему. Его капитан отличается многозадачностью, и натиск физического удовольствия полностью уничтожает Жана. Все прежние поддразнивания Джереми теперь позади: он хочет, чтобы Жан кончил, а кто может не подчиниться такому сладкому приказу? Боли нет. Есть только накатывающие волны сокрушительного, всепоглощающего экстаза, и когда Джереми, наконец, ловит губы Жана в жгучем поцелуе, Жан достигает пика, и семя вытекает из него, пульсируя и пачкая как его штаны, так и загорелую кожу Джереми. Он категорически не хнычет в рот Джереми, содрогаясь от толчков чрезвычайно превосходного оргазма, но, ладно, может быть, он это делает. Все его обнаженное тело становится чувствительным в объятиях Джереми, и кажется, что проходит вечность, прежде чем он наконец делает глубокий прерывистый вдох. Он ощущает себя вдали от этого непостижимого мира, где с ним обращаются как с драгоценностью, у него кружится голова, а сердце отбивает стаккато в его ушах. Джереми убирает руку и вытирает ее о ткань, натянувшуюся у Жана на бедрах, что довольно лениво и отвратительно, но он не в силах отругать его за это. Он не уверен, что смог бы сейчас произнести хоть что-то, даже если бы захотел. В любом случае, они и так уже испачканы. После этого Жан чувствует себя беспомощным и блаженным. В голове приятно пусто. — Хочу принести тебе воды и позаботиться о себе, — говорит Джереми спустя несколько минут, пока Жан счастливо дрейфует в мирной тишине. — Просто дай мне знать, когда будешь готов, чтобы я встал, хорошо? — Хорошо, — отвечает Жан, и имеет в виду именно это, потому что сейчас он делает еще кое-что: доверяет Джереми, когда тот говорит, что ему искренне нравится удовлетворять Жана и доставлять ему удовольствие, даже если сам при этом не кончает. Верит в то, что секс — это только один аспект их отношений, и что секс — это не сделка, которую можно использовать против кого-то. Они долго к этому шли, ведя нелегкую борьбу за контроль, действия и свободу. На этот раз Жан считает, что может не торопясь насладиться этой победой.