Кому позволено проснуться, а кому продолжать спать

Свет керосиновой лампы, крадучись в потёмках как призрачный огонёк, слабо освещал опасно накренившиеся ступени винтовой лестницы, покато ведущей наверх. Больше, чем на расстоянии вытянутой руки, виднелись разве что затаившие дыхание жители густой черноты: страхи, сомнения, разуверения и следующие по пятам тени прошлого, которые с раздосадованным воем рассеивались, стоило его косматой голове вскинуть лампу и прошмыгнуть, ничего не замечая. Авантюрин преодолевал ступень за ступенью и ощущал себя на поле битвы — так сконцентрировано, что в жилах стыла разгорячённая кровь. Ему нечего бояться. Ему не нужно оглядываться назад. Там, за спиной, всё хуже, чем впереди. В следующее мгновение Авантюрин уже стоял в проёме маячной комнаты. Его прибытие заглушило утробное рычание разбившейся о стены волны, так, что человек, не обладающий особым чутьём, вряд ли бы обнаружил его, не поведя головой. — Двести пятьдесят две, — послышалось из глубины комнаты. — Столько ступеней Вы прошли за пять минут. На секунду Авантюрин остолбенел, но и не успел опомниться, как губы почти тут же заболели от ухмылки. — Пролетел, если быть точнее, — ему пришлось слегка пригнуться, шагая вперёд. — Всё чтобы поторопить встречу с Вами. Очень героически для такого человека как я, не так ли? Мерцания алой ночи, пробивающейся из иллюминатора, хватило, чтобы залить маленькую исхудалую комнату нагоняющей жуть краснотой. Она умело, даже как-то с издёвкой мылила глаза и всё шептала, что бесформенные тени по углам это остро заточенные тесаки, а прелые лужи морской воды — свежая кровь, кривой дорожкой тянущаяся из-под ног; сипло запищат деревянные ставни внизу, и это покажется звуком лопнувших под ногтями страшной твари дощечек. Скри-и-ип! Бам! К лёгкому успокоению у стены за столом сидел Воскресенье. Кажется, какофония совсем его не впечатляла — глаза-льдинки были зачарованно устремлены в даль безустанно штормящего моря. Только лишь линия губ слегка поджалась, когда Авантюрин опустился на табурет напротив, поставив лампу рядом. Воскресенье выдержал посланный ему пристальный взгляд и промолчал. — Вы кажетесь ещё более мечтательным, чем прежде, — рассматривал его профиль Авантюрин. — Не боитесь раствориться в своих навязчивых грёзах? — А Вы? — теперь Воскресенье весь ощетинился, стрельнул сухим взглядом, но смягчился, когда услышал ответ: — Моя дорога не место для пустых фантазий, — его подбородок уткнулся в сложенные на столе руки. — Для реалистичных фантазий, может быть, да, а не фантазий ради этих самых фантазий. Просто внесите в них толику трезвости и я заинтересуюсь. Например, расскажите, о чём мечтаете. Воскресенье недоверчиво уставился на лепечущего, размышляя, не шутит ли тот. В его голове промелькнула крамольная мысль, тотчас похороненная в землю — таким он не позволял брать верх над разумом. Под пальцами главы Дубов строятся миры, полные торжества и покоя, которые обязаны тронуть сердца. И хотя пока — ни одного, он не может дать рассыпаться им с лёгкостью карточного домика, даже если язык так и чесался вывалить подноготную его души авгинскому очарованию. — «Если хочешь рассмешить эонов, расскажи им о своих планах». Вам такая моя сторона покажется неброской, — отмахнулся Воскресенье. — Не более неброской, чем мечтающий раб. Эта фраза всколыхнула что-то в Воскресенье. Что-то самоотверженное и жертвенное, и он почти обольстился засмотреться на отражение напротив себя, но унял слабину, приняв более отстранённый вид. Их постоянно сводила закономерность, пуская по одной узкой тропе и заставляя нелепо сталкиваться плечами. Вскоре хитросплетения стали продолжениями общих планов, до возмутительности похожих в своей нерациональности. Ненароком, как будто бы на двоих им принадлежала одна светлая голова. Глаза жадно обнажали друг друга слой за слоем, но не с плотской утехой, скорее душевно — приподнимая сначала одну завесу и только затем уже вторую. Медленно, не торопясь. Эти недоверчивые сердца не могут остаться сытыми, заглотив одну наживу, право слово — выманивать их сложнее, чем зверя из логова, а техника эта требует немалого терпения и не меньше блестящего мастерства. Главное не сделать опрометчивый шаг. — С условием, что Вы расскажите что-то взамен. Авантюрин согласился. — Итак, господин Воскресенье, — он выждал паузу, пока на него не подняли взгляд. — Начинайте. Тот немного поразмыслил. — Вы, возможно, не знаете, но мы находимся в «La Jument» — маяке недалеко от острова Уэссан, построенного посреди кладбища кораблей. Эта грёза, созданная моим сознанием, обнажает детскую мечту тех времен, когда я…хотел стать смотрителем: освещать путь судам и трепетать от вольно летящих в открытом море птиц. Эта башня чудесная, не так ли? Сколько бы волны не бились о неё, она стоически выдерживает суровые штормы в одиночку. Авантюрин прокрутил в голове свои последние ощущения и…что ж, да, определённо очаровательная. — А что сейчас? — вежливо поинтересовался он, выравниваясь. — Несбыточные желания пришлось отринуть, — голос Воскресенья едва уловимо дрогнул, но по тому, как расправил плечи Авантюрин, он понял, что это не осталось без внимания: то ли тембр, который его подвёл, то ли откровение, которому он придался. — Сейчас я реализую свою волю в другом исполнении. Я не только глава клана Дубов, но и старший брат. Долг мой в сути ничем не отличается от старой мечты: путь приходится освещать жителям Пенаконии, а сестре служить несокрушимой крепостью. Авантюрин было хотел спустить с губ слова, которые зверем вырывались из горла, но быстро сообразил, что ляпнет что-нибудь невпопад, поскольку всю собственную жизнь ему и в голову не приходила мысль о том, каково это — вдохновлять и служить путеводным светом. Всё, что занимало его голову в часы, когда боль от саднящих переломов не выталкивала трезвость сознания, это хитро выведенные планы «как на следующий день выжить самому», не говоря уже о том, как сохранить чужую, донельзя хрупкую и, как выяснилось, легко угасающую жизнь. Едва ли Авантюрин способен разделить бремя человека, несущего будущее Пенаконии в кругу толстосумов. Единственное, что он точно знает — это вкус набившей оскомины рот, когда ты добровольно подставляешься под дуло пистолета. — А Вы только подпитываете моё восхищение! Очаровательный, ответственный и привлекательный мужчина — праведник, каких не сыскать. Воскресенье не нашёлся с ответом. — Бросьте. Ваша очередь. — Возможно, место, куда можно вернуться. Волна заскребла по стенам. Поначалу Воскресенье не поверил своим ушам. Он полсекунды искал намёки на шутовство в жестах птицелова и вскоре обнаружил то, что потрясло: это самые искренние слова, которые он когда либо внимал с авгинского грязного рта, открывающегося только когда нужно намутить воду. Глаза в неверии упёрлись в чужие — весёлые, но пустые, неприглядно открывшие свои незнакомые полости, так и затягивающие, завлекающие в интимную тесноту оголённой сердцевины Авантюрина. Чуткая душа Воскресенья не лгала, теперь она мелкой дрожью сотрясалось и плакала. Поэтому лучше б, подумал он, такой человек оказался монстром — его бы не захотелось притянуть к себе ближе. Воскресенье сдался первым. Дёрнул головой вниз и сжал под столешницей пальцы цепкой хваткой. Авантюрин же не унимался: всё смотрел с возрастающим голодом, как поджатые крылья его окрашиваются рдением, а по лицу расползается болезненная пасмурность. — На самом деле есть ещё кое что, о чём Вам нужно знать. Взамен просто выполните одну мою просьбу. Воскресенье молчал, призывая продолжать. Авантюрин не стал выбивать из него слова и с лукавой ухмылкой протянул лоскут нефритовой ткани, похожей на ту, что носил сам. Следующий вопрос с хлопком прервал неуправный ход мыслей Воскресенья: — Можно завязать Вам глаза? — Простите? — выдавил он. Одна мысль о том, что такая пошлая вещь оставит его совершенно беспомощным перед кем-то, приводила в ужас. — Можете просто закрыть их, если сомневаетесь. Но завязать-таки надёжнее. Скепсис отразился на лице Воскресенья, но больше он не проронил ни слова. Он проглотил все интересующие его вопросы и послушно закрыл глаза, однако слишком уж с силой, сжимаясь, как оголённый нерв. — Я требую объяснений. Авантюрин тихо шикнул. — Ах, всё такой же твердолобый, — ритмичное перестукивание холёных пальцев о стол заставило Воскресенье вздрогнуть всем телом. — Хочу, чтобы Вы немного пофантазировали. Ни больше, ни меньше. Но для начала расслабьтесь, я не собираюсь нарушать Ваши личные границы или что-то вроде того. Отсутствие зрения, по правде говоря, выбивало последнюю почву из-под ног Воскресенья. Привыкший узурпировать окружающее пространство, так он получал достаточное количества контроля над ситуацией где бы ни находился: беглый внимательный взгляд подмечал такие детали, которые скрывались от чувства посредственности. Потеря зоны комфорта заставляла его чувствовать себя больше, чем просто неудобно, скорее обезоружено и обнажённо, а от присутствия Авантюрина кожу обдало лёгким покалыванием то ли предвкушения, то ли первобытного ужаса. Расслабиться? Едва ли возможно. От Авантюрина, судя по всему, не укрылась его внутренняя борьба. Он перешёл на минорный тон, не оставляя понуканий: — Мне подумалось, что Ваше богатое воображение поможет прочувствовать мои рассказы. Воскресенье несмешливо прыснул. — Приступайте, господин Авантюрин, — хотя он не видел…нет, он точно знал и даже понимал — охватившая его уверенность, что авгинские губы тут же растянулись в плотоядной улыбке, готовые вкушать и пересобирать, это не просто смутное ощущение, вызванное сумбуром, творящимся в голове, а чистая правда. Единственная затерявшаяся правда в дюжине лжи. — В тот день, когда Пенакония впервые отворила для меня свои двери, Вы лично прибыли для встречи, — Авантюрин ущипнул фетиль керосиновой лампы пальцами, той самой, которую принёс с собой, и тесная как душный гроб комната осклабилась, а затем потемнела. — Прибыли с сестрой, чтобы впустить раба КММ и экспресс в рай, который терялся на фоне Вашей красоты. Это точка отсчёта, так что Вы помните. Воскресенье поёрзал. Он действительно помнил, и, в чём бы никогда не признался, даже в больших подробностях, чем было нужно. — Ваш ихоровый взгляд произвёл на меня впечатление: решительный и острый, как стрела Охоты, но тихий, словно ночная колыбель. Я думал что встретил рассвет в новой жизни, где могу быть спокоен, однако в конце концов испил яда, — голос его стал тих, — но не отравился. Вы такой же губительный человек как и я. Поэтому я понимаю Вас, а Вы понимаете меня. Поэтому Вы — отражение моё, а я — отражение Ваше. Хотите уличить в себе недостатки и Вам, поверьте, стоит только взглянуть на меня. Но если я посмотрю на Вас, то не найду ничего, за что бы мог зацепиться, ибо Вы, несомненно, чище. Глаза Авантюрина заиграли шаловливым блеском, когда он жадно смочил языком губы. Воскресенье этого увидеть не мог, но по реящим в воздухе миазмам похоти живо представил похожую картину. И ошпарился. — Моя грязь на Вашей чистоте это что-то запретное, но я не праведник и никогда им не был, поэтому имею дерзость посягнуть на неё, — он запнулся, поколебался лишь секунду и, не отрывая взгляда от обомлевшего Воскресенья, добавил. — Медленно и нежно. Хочется ли Вам того же? Воскресенье разогнал смущение в голове, чтобы подать сдавленное «да». Да, хочется. Да, Вы можете взять всё за чем пришли. Да, мне нужно то же, что и Вам: грехопадение. Свергните сковывающий меня мир и подарите неидеальное завтра, которое насквозь пропахнет Вами и лишь Вами одним. Воскресенье начал ненавидеть это чувство, но не смог возненавидеть Авантюрина. Даже когда его тело перегнулось через стол, а дыхание ударило в губы, глава Дубов стоически не открывал глаз, боясь быть съеденным заживо авгинским подобострастием. Презираемая темнота вдруг стала его вечным другом и попутчиком, спасая от неминуемой гибели. — Представьте как мои губы поначалу медленно заставляют каждый сантиметр Вашей изнеженной кожи покрываться любовными пятнами; как я вкладываю в поцелуи всё обожание, испытываемое к ней. Представьте, как оно горячо и безгранично; как блестят мои глаза от искреннего и неподдельного желания: желания Вас. Это моё паломничество. Густая страсть продолжала капать с клыков Авантюрина: — Я хочу попробовать Вас на вкус, ангел. Мне доводилось лишь обдумывать и сочинять, каковы на языке Ваши губы: солёные или сладкие, горькие или кислые. Мне всегда казалось, что они сладкие. Как пудра. Но, знаете, сейчас я думаю, что в эту сладость подмешана горечь печали, — фанатизм просочился в его голосе. — Я бы подносил каждую скрытую часть Вашего сознания на алтарь, а каждую грязную фантазию и очаровательно низкое желание превращал в реальность, такую, где нашим чувствам есть место. Однако… Воскресенье сдержал порыв отпрянуть и возмущённо встряхнуть крыльями, переполненный стыдливой горячностью. — Вы говорите вульгарно, — обвинил он и подался назад, стискивая кулак за спиной. — Люди вульгарны. Вы только поняли? — Мне нельзя! — выпалил Воскресенье, опасно мерцая глазами. Широко открытые, налившиеся яростной кровью, теперь они бесстрашно выстроили вокруг себя непреодолимые стены, как шипы, отгоняющие развязные руки. Авантюрин не стал преследовать его. Он опустился на место и лениво поиграл с дорогими часами на запястье, как будто предвидел такой исход, ждал и выманивал. Как известно, заяц не ест траву возле собственной норы. –…Однако Вы искренне хотели, но не были готовы. Вам «нельзя». Ах, ангел, мы те люди, сведённые не в то время. Как печально! Горькая правда. — «Мы» — бесполезно, «мы» ничего не значит, — согласился Воскресенье. — Есть вещи, поступиться которыми сейчас невозможно ни Вам, ни мне. Но если бы всё сложилось немного иначе, что тогда? Может быть заиндевелые губы главы Дубов налились красками или мечты недостойного воплотились в реальность? Может быть их конец запах цветущей софорой, а не сыпучим пеплом? Свет маяка устремился в даль на дюжину миль. Верный путь, надежда, цикличность и возвращение в родное пристанище показалось под ним. Из двух зол верно будет то, что однажды две разномастные дороги, в которых нет места любви, приведут в одно будущее. И в нём будет покой. А сейчас проснись, Воскресенье. Сон Эны давно пал от клинка Небытия.