Разум

¹ – Ивановское каторжное поселение для особо опасных политических преступников в Сибири. А время, словно сделанное из самой качественной резины, тянулось медленно, во все стороны, с приятным треском убивало пережитые мгновения и всякие воспоминания, которое само же и породило, но не щадило, не давало возможности всё вернуть. Принятое решение, несмотря на свою абсурдность и все сомнения, высказанные уже после его принятия, всё-таки, пусть и по прошествии нескольких месяцев, было воплощено в жизнь. В одно замечательное утро Григорий Нестерович взял извозчика, предупредив его заранее о длительной поездке, и вместе с Анной Сергеевной отправился в путь. – Иногда у меня создаётся ощущение, что вы согласились поехать со мной лишь из соболезнования к моим умственным способностям, – Гриша перекинул ногу на ногу, не отводя своего взгляда от небольшого окошка повозки, за которым быстро, но ужасно скучно сменялся надоевший за время езды пейзаж. – Даже представить не могу, что бы я делал, не будь вас рядом, – усмехнулся он. Анна Сергеевна, уже успевшая тем не менее утонуть в своих мыслях, вздрогнула от неожиданно начатого разговора, блеснула искорками оживших чёрных глаз и, поправив прядь волос, нагло выбившуюся из причёски, мягко и очень тепло улыбнулась на комплимент. Ей было особенно приятно то, что Стрелков всё же решил обмолвиться с ней парой фраз, ведь до этого четыре с лихвой часа они тряслись в абсолютной тишине, если не считать, конечно же, грубых и совсем неуместных шуток извозчика. Слишком долгое молчание утомляло девушку, но она терпела это, видя серьёзное и задумчивое выражение лица своего спутника, ждала, пока он сам даст повод для беседы, потому что понимала, что мозг его занят сейчас совсем другим. Григорий Нестерович весь пережитый путь держал в руках тот самый блокнот, сжимал его пальцами, осторожно поглаживал пожелтевшие и помятые страницы и очень много думал, почти совсем и забыв про то, что путешествует не один. Единственный раз случайно взглянув на Кленовскую, он для чего-то захотел её развлечь и снова усмехнулся, осознавая, что учительнице не столь приятен сам комплимент, как тот факт, что он был наконец озвучен. – Просто у нас с вами разные профили, – щёки Анны Сергеевны порозовели, но в остальном сдержанный вид её не выдавал испытываемого смущения. – Я не знаю того, чего знаете вы, а вы не обязаны знать того, что знаю я. Всё просто. – Но вы же действительно буквально живая энциклопедия, – молодой человек наконец обернулся к ней и продолжил чуть шёпотом, пододвинувшись ближе: – Откуда вам известно о том, что Разумов скончался в Ивановке¹? – О, нет, вы ошибаетесь, – она произнесла это с явным наслаждением от ощущаемого превосходства и, пожав плечами, объяснила: – Он повесился ещё во время каторжных работ; это только оставшихся в живых, но осуждённых пожизненно декабристов перевели на поселение около пяти лет назад, – и, тут же прочитав во взгляде собеседника очевидный вопрос, задумчиво произнесла сама: – Почему именно Ивановка? Честно говоря, не знаю, но почему-то из пяти поселений что-то внутри ведёт именно туда, – Кленовская, смешно хмыкнув носом, отвела взгляд. – Надеюсь, ваша чуйка нас не подведёт, и наше приключение ограничится только Ивановкой. Ох, Федька... – Гриша вздохнул. – Вечно вокруг него какая-нибудь чепуха происходит, – он замолчал на секунду, нахмурился, будто бы что-то обдумывая, и совершенно опустошённо произнёс затем: – Вам удалось отговорить его от продолжения учёбы? Я, хоть и люблю его, как брата люблю, но мало уверен в том, что из него выйдет порядочный хирург. – Не удалось. Не слушает и слышать ничего не хочет. А вы зря в него не верите. – А вы разве верите? Я думал, вы только в Бога, – Стрелков с ядовитой насмешкой взглянул на девушку, ожидая её реакции, но, быстро спохватившись, весело засмеялся. – Да ладно вам! не обижайтесь на меня, Анна Сергеевна! – Почему вы пытаетесь уязвить меня такими шутками? Вы находите это смешным? Я же не смеюсь над вашей завистью... – бросила она вдруг. – А впрочем, забудьте. – Моей завистью? Я не завидую, – молодой человек усмехнулся, но, видя, как его спутница, тяжело вздыхая, помотала головой, спросил, строго нахмурившись: – Что? Я так же умён, как и Федя. Мы оба хорошие врачи. Он спрашивает у меня советы и... – Я ни слова не сказала про Фёдора, – перебила Кленовская, и Григорий Нестерович замолчал. Он взглянул на неё с тщетной и абсолютно бесполезной попыткой подавить нарастающую досаду от своей же оговорки и такую явную, очень яркую ненависть. Но ненависть эта направлена была вовсе не к девушке, а к самому себе. С силой сжав челюсть, Стрелков блеснул слезящимися глазами, но затем стремительно прижал к ним кулаки и запрокинул голову назад. Не знал, что ответить? Нет, знал. Чувства или, правильнее было бы сказать, – мимолётно испытуемые эмоции лишь ненадолго смогли поразить его рациональный, леденящий своей организованностью мозг, так что слёзы быстро испарились с его ресниц. Но обида продолжала сжирать сердце юного врача, и он с нескрываемой злостью выпалил: – Ну да, чёрт возьми! – больно стукнув себя по коленке, он сгорбился и, не поднимая головы, процедил сквозь зубы: – Да, мне жаль, что у меня не хватает мозгов выучиться на хирурга! Я не говорил никому, но я пробовался в эту чёртову академию, будь она трижды проклята, и меня не взяли! – в словах этих чувствовалось, как больно давалось Стрелкову данное откровение, но он продолжал, будто бы получая какое-то странное удовольствие от этого. Признание грудой булыжников валилось с его плеч, царапая и непременно оставляя синяки и кровоточащие ссадины, но всё-таки облегчая и без того тяжёлую ношу. – Не взяли! – повторил Гриша, смеясь. – Мне не хватило баллов на вступительных экзаменах и меня не взяли! Но я не перестаю быть хорошим врачом после этого! Я не хирург, но я... Я так бы хотел... – шепотом произнёс молодой человек и запустил пальцы во вьющиеся локоны. – Попробуйте снова. – О, нет, моя дорогая, – врач лишь отмахнулся. – Я не из тех людей, кто борется до последнего, лишь бы достигнуть своей мечты. Я из тех, кто долго не может смириться с поражением и, страдая от этого, не в силах предпринять больше никаких попыток, – от спокойного тона, в повозке, несмотря на тёплую погоду, становилось холоднее, кровь в венах текла неестественно медленно и кожа у самых ногтей на руках обоих собеседников заметно посинела. Стрелков взглянул на свои пальцы и украсил побледневшее лицо болезненной, натянутой улыбкой, не зная, на что ещё можно было бы так посмотреть. – И снова я завидую Федьке, вот потеха. Его упорству можно памятники ставить. Я больше не буду пытаться вас уязвить, – закончил он. – Простите. – Григорий Нестерович.... – учительница привстала слегка со своего места и протянула руки к его плечам, но молодой человек остановил её и с привычным уже спокойствием и даже слабой теплотой произнёс тихо, отвернувшись к окну: – Оставьте. Давайте помолчим? – и, закрыв глаза, подумал о том, что следовало бы ему, конечно, наловить комаров для Фёдора перед отъездом, а то теперь этим занятием придётся страдать Лизоньке. Гриша не терпел мазохизма, а потому и сам не любил долго размышлять над тем, что могло его травмировать. Всё-таки, он врач, и забивать голову такой ерундой, как самобичевание, было для него непозволительной роскошью. К тому же, сейчас Стрелкова занимали вещи и поважнее его задетой гордости, а, следовательно, он был уже разочарован тем, что уделил этому хоть долю своего внимания и позволил эмоциям вырваться наружу. Но стало легче. Он глубоко вздохнул, наслаждаясь приятным стуком колёс и притихшей Анной Сергеевной, и вскоре задремал. А Кленовская спустя какое-то время осторожно забрала блокнот из его рук. Принявшись перечитывать записи, она несколько помрачнела и, нахмурившись, быстро забегала по обновлённым строчкам своими чёрными глазёнками. «…17 ноября. Думает слишком много, во время разговора может отключиться от реального мира и уйти в собственные мысли. Память загружена, помнит исключительно медицинские лекции и некоторые имена (впрочем, я не до конца уверен, что он помнит о том, что Фёдор, Федя и Федька это форма одного и того же имени). Единожды заикнулся о бессоннице, но не стал поднимать эту тему, игнорировал мои попытки справиться о его состоянии. Мёрзнет…» «…7 декабря. Рассеян и невнимателен, не сознаётся в ухудшении качества сна. В течение недели испытывал сильную тревожность, о чём свидетельствовал частый тремор в конечностях, подёргивание головы. Также был замечен в нанесении себе незначительных повреждений кожного покрова на руках. Мало и очень медленно говорит. Физические показатели в норме, однако участились приступы сильного кровотечения из носа. Исправно посещает занятия в Академии, преподаватели отзываются о нём как о лучшем студенте…» «…12 февраля. Целый день пребывал в хорошем настроении. С утра бредил, вечером упал в обморок, предполагаемая причина – недосып. Скорее всего, гипногогия стала сильнее, но он молчит. В компании людей ведёт себя как чёртов аристократ сдержанно, так что можно подумать, что я знаю сразу двух Разумовых, заключённых в одном теле…» «…5 марта. Отмечается резкая перемена чувств, несильная раздражительность, сентиментальность. Жаловался о том, что Любовский до сих пор не навестил Элю. Стал привередлив к еде, но ест много, телосложение остаётся прежним. Совсем старается не говорить о своём самочувствии, но очень интересуется Кленовской и часто смущается в её присутствие. В остальном всё в пределах нормы…» «…19 марта. Норма – понятие растяжимое, но он уже не вписывается ни в какие рамки. Даже дохлые мухи, служащие кормом Фёдору, выглядят значительно живее моего друга. Выкрал две полных бутыли лауданума…» – Вы знали о том, что брать чужие вещи без спроса не является чертой благовоспитанных преподавателей? – послышалось вдруг сонное бормотание Стрелкова, но Анна Сергеевна продолжала читать, словно совсем его не слышала. – А вы продолжаете вести заметки даже после того, как Фёдор Алексеевич запретил, – задумчиво произнесла она и улыбнулась. – Ему бы это, конечно, не понравилось, но знайте, вы – замечательный друг. – Я знаю, – потянулся Гриша, зевая. – Он часто говорил об этом. Когда говорил, – мрачно добавил он следом. – Я считаю своим долгом излечить его, пусть даже и против его воли. – Вы нравитесь мне. – А вы мне – нет. Отдайте рукопись. – Жестокий Григорий Нестерович, – девушка нехотя вручила блокнот хозяину и, отвернувшись, скрестила руки на груди. – Как долго мне ещё мучиться вашим присутствием? – Не беспокойтесь, ваше общество меня тоже не особо устраивает. – Вы сами предложили поехать вместе. – А вы сами приняли это предложение. Учительница недовольно фыркнула. Стрелков посмотрел на неё, сжав губы – тем самым стараясь указать на то, что он искренне пытается контролировать свою речь – и высоко поднял брови, отчего на лбу его выступили волнистые морщинки. Молодой человек смотрел на девушку, словно родитель на провинившегося ребёнка, не говоря ни слова и лишь дыханием и своими пронзительными, уставившимися прямо в душу зрачками, нагнетая обстановку. Он подумал о том, что Кленовская до жути раздражающая персона и что ему следовало бы, наверное, поехать всё-таки без неё, лишь проконсультироваться перед поездкой и оставить. К тому же, приключение громко кричало о своей небезопасности и Гриша с трудом мог представить себе Анну Сергеевну, мастерски владеющей оружием или хотя бы мизерными основами рукопашного боя. «Глупое решение,» – подумал фельдшер и, махнув на учительницу рукой, прижал блокнот к груди и снова уставился в окно. – Я не дочитала, – вдруг заговорила Кленовская. – Возможно, я вас удивлю, но вы и начинать не должны были, – Стрелков раздражённо цыкнул, но, глубоко вздохнув, объяснился: – Не подумайте, вы и без того очень много знаете о Фёдоре и о его самочувствии, но здесь личное. Здесь мои записи не только как его врача, но и как его друга, и некоторые вещи я бы предпочёл скрыть от… – он на секунду запнулся, пытаясь подобрать нужное слово, – предпочёл оставить в секрете, – поправил себя молодой человек. – Если вы хотели справиться о нём, вам следовало бы спросить меня, ну или его самого на крайний случай, – он нахмурился и подался вперёд, из-за чего учительница даже вздрогнула, произнеся затем тихо и очень цепляюще: – Вам ясно? Анна Сергеевна испугалась. Самую малость, конечно же, но лёгкий холодок всё-таки сумел пощекотать её рёбра изнутри, а нервный вздох предательски замер где-то в глотке, заставив девушку откашляться через несколько секунд. Она, прикрыв рот ладонью, не отрывая своего взгляда, пялилась ровно в фельдшерские пронзительные зрачки, пытаясь, может быть, разглядеть то, что сидело глубоко внутри этого человека, сидело и жрало его. И оно было гораздо больше даже его зависти, блестело маленькими, но ужасно яркими искорками и грозилось спалить всё живое до тла. Это было чувство, толкающее его вперёд, перевешивающее здравый смысл и чистый, холодный рассудок, заставляющее его трястись сейчас в тесном экипаже по пути на каторгу и писать заметки о своём друге. Кленовская усмехнулась. – Я поняла вас. Вы очень доходчиво объясняете, – и отвернулась к окну. – Вам нравится пейзаж? – девушка с удивительной резкостью сменила тон и перевела тему, ткнув указательным пальцем в стекло, пытаясь тем самым обратить внимание своего спутника к природе. – Должно быть, вам очень интересно покопаться в здешней траве… – задумалась она. – Мне вот на глаза весьма смешные цветочки попадаются. Вам нет? – Да, травки тут забавные, я бы и нарвал может даже. Гриша усмехнулся и отложил свой блокнот, отодвинув его рукой подальше от Кленовской, которая, заметив это, решила всё-таки не обращать внимания. Она поёрзала на месте, вгляделась, уткнувшись в окошко чуть ли не самым носом, и широко улыбнулась – её несказанно радовали все те моменты, когда Стрелков говорил с ней, не пытаясь при этом язвить. Резко развернувшись к молодому человеку, Анна Сергеевна заметно покраснела и быстро затараторила, теребя от волнения пальцами подол своего платья: – Что вас зацепило? Мы могли бы остановиться. – Дельфинум видел, – незлобная усмешка продолжала украшать красивую физиономию фельдшера и чуть приподнятые брови выдавали его умиление от наивности своей собеседницы. Девушка удивлённо нахмурилась, и Григорий Нестерович, угадав, что та слышит такое название впервые поспешил объяснить сам, опережая все её вопросы. Он подскочил к ней, постучал подушечками пальцев по стеклу в том месте, куда ей нужно было обратить свой взор, и весело заговорил: – Вон, видите? Высокий такой, яркий, но в тени. Удивительно красивый цветок, пышный, мягкий, как облако. – Да, вижу, – кивнула учительница. – А я и подумать не могла, что вас способны привлечь такие цветы. Я рассчитывала на что-то более скучное, но целебное. Довольный собой Стрелков плюхнулся на своё место и, раскинув руки, засмеялся: – Дельфинум ядовит. Если не хотите умереть раньше положенного, держитесь от него подальше. Анна Сергеевна, цокнув языком, закатила глаза и отвернулась от окна, махнув на своего спутника рукой: – Ужас... – тихо, почти шепотом, на выдохе произнесла она, чем только ещё больше раззадорила бывшего фельдшера. Он засмеялся, быстро потёр руку о руку и подался вперёд, не сводя с девушки своего взгляда, блестящего от веселья. – А ведь я ещё донник видел. – Тоже ядовит? – Нет, что вы, – протянул Гриша, пожав плечами. – Мёд из него отменный, вот что. Но в чай не заваривайте, – и засмеялся. Так звонко засмеялся, как ребёнок, самым весёлым и ясным смехом, трясясь то ли от плохой дороги, то ли в припадке, то ли просто так, от глупой, неудачной, но уместно придуманной шутки, рождённой вдруг в его голове, и которую вряд ли когда-нибудь сможет уже вынести в массы. Он почему-то стал счастлив, искренне счастлив, что и дорога такая плохая, и Кленовская краснеет от смущения, и вся эта поездка ужасно опасная, и всё это – вместе и происходит – именно сейчас. Стрелков залился смехом, и маленькие слёзки выступили на его глазах, лишь сверкнув в одно мгновение на ресницах и тут же испарившись в воздухе. – Вы считаете это смешным? – О, дорогая, – отдышавшись, протянул Григорий Нестерович, – если бы вы сейчас простили мне эту пошлость и дали хоть немного насладиться вашим молчанием вместо очередной попытки поссориться со мной, вы тотчас бы стали наипрекраснейшей дамой из всех, – он улыбнулся. – Увы, кажется, это вам не по силам. Анна Сергеевна округлила глаза от негодования, затем нахмурилась, фыркнула, скрестив руки на груди, и произнесла: – Сколько раз за то время, как мы знакомы, я успела сказать вам о том, что вы идиот? Не хотелось бы упустить ни одну возможность. Она сверкнула парой чёрных глаз в ожидании ответа, но молодой человек лишь промолчал, покачав головой, и, снова взяв в руки свой дневник, принялся с умным видом изучать записи. Ни один мускул на его лице не дрогнул – ни ямочки на щеках, ни уголки губ, ни морщинки у глаз – ничего не выдавало его желания продолжить беседу, но в мозгу его точно пробежала мысль: «Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет». И больше они не разговаривали. Пока, однако же, тишину не нарушил извозчик: – Приехали, господа, – мужчина остановил лошадей и заглянул в салон к своим пассажирам. Лицо его, жирное, жёлтое и блестящее от пота, украсила собой кривая, но широкая улыбка, в которой (в придачу к неприятному образу) недоставало некоторых передних зубов, из-за чего обладатель её сильно шепелявил. Извозчик провёл мозолистой ладонью по лбу и вздохнул, оглядываясь вокруг. Пейзаж местности равнинный, степи, что на юге, ближе к северу переходят в лесостепи, далее тянутся леса, а за ними – болотистая тайга. Мужчина остановил лошадей в Таре – поселении, что ранее являлось крепостью, а сейчас было небольшим сибирским городком с маленькими двухэтажными деревянными и каменными домами. – Угораздило же вас в такую даль, – хмыкнул он. – Для чего, не извольте-с поделиться? Стрелков и Кленовская быстро переглянулись между собой. – Известное дело, – усмехнулся фельдшер, – долг зовёт. – Вот как! И что же? Прямо в Таре работать изволите-с, молодые господа? – Нет, увы, – Гриша ловко спрыгнул с повозки и протянул руку учительнице, – у нас дела в Ивановском, здесь дальше… вы, верно, в курсе, что за местечко? – не сводя взгляда со своей спутницы и совершенно не отвлекаясь на извозчика, произнёс он. – Каторжное поселение? Ну дела!… – мужчина присвистнул. – А кем будете-с? – Слишком уж, – вздохнул Григорий Нестерович, уперев руки в бока, – вы, друг мой, любопытны. Надеюсь, это ваш последний вопрос и вы соизволите отпустить нас сразу же, как я вам на него отвечу, – он жестом показал Анне Сергеевне молчать до тех пор, пока они не избавятся от своей надоедливой компании, и, нахмурившись, лишь на секунду замолчал, продолжив затем: – Меня вызвали врачом, а моя дама выразила желание составить мне компанию. Я, как человек, непривыкший оставлять женщин неудовлетворёнными, не смог отказать в её просьбе, и вот – мы здесь. А теперь, я думаю, вы позволите нам идти. – он бросил совершенно озлобленный и уставший взгляд на желтолицего мужика, и тот аж отпрыгнул в сторону, схватившись за сердце. Спустя секунды три неловкого молчания он нехотя, но при том вежливо выдал: – Конечно-с, господа, – извозчик неумело раскланялся, – не смею-с вас более задерживать. Дорога до поселения не представила собой никаких особенных сложностей, в отличие, впрочем, от попытки проникновения на его территорию. Ни одной блещущей умом голове не пришла ни единая мысль о том, как можно было бы пробраться незамеченными, поэтому и Гриша, и Анна Сергеевна в итоге сошлись на том, что будут действовать по ситуации, стараясь при этом не забывать об осторожности. Какое-то время им удавалось держать своё прибытие в секрете и даже не попасться на глаза ни одной живой душе – им чудом удалось избежать встречи с парочкой заключённых и несколькими военными, которые были назначены следить здесь за порядком. Стрелков держал себя в руках, точнее сказать, напряжение и тревога полностью захватили его в свои лапища, почти отгородив его от всего внешнего мира – он настолько сосредоточился на легенде о том, что его вызвали сюда фельдшером, что единственным, как бы иронично это не звучало, но вернувшим его к жизни предметом стало холодное дуло револьвера, резко подставленное к затылку молодого человека. Он забегал глазами по сторонам: Кленовская была чуть поодаль, напуганная до смерти, отпрянувшая, видимо, тотчас в момент появления вооруженного мужчины и не издавшая при том ни звука, не сводила взгляда с головы Григория Нестеровича и еле-еле дышала так, что движения ее грудной клетки были едва заметны. В ушах, перебивая все внешние звуки, застучало сердце, но фельдшер знал, что отвлекаться на волнение было нельзя, и, лишь почувствовав приближение пальца к спусковому крючку, поднял руки, согнутые в локтях, и произнес: – Можете выстрелить не больше трёх раз, иначе я не смогу себя прооперировать. Хладнокровие и выдержка, сопровождающие эту короткую фразу, поражали до мурашек, и вооруженный солдат отставил револьвер, позволив Стрелкову развернуться к нему лицом. Это был мужчина, на вид лишь немного старше самого Григория и почти даже одного роста с ним (может, слегка ниже), в аккуратно выглаженной форме, начисто бритый по всем стандартам, но с ужасно узловатыми пальцами. Он был не красив, но и не урод, с широкими светлыми бровями, маленькими глазками со слегка опущенными внутренними уголками и неестественно бледными губами. Почти даже и схож с Гришей. Солдат прищурился, стукнул себя по лбу и вздохнул: – А, значит, вы тот самый новый врач, о прибытии которого развели так неприлично много шума? Прошу прощения, я ведь и сам не старик. Знаете, у нас здесь так учат: сначала выстрелить, а потом спросить имя. – Безопасность превыше всего, – кивнул Григорий Нестерович, еще до конца не веря в то, что он жив. – А эта прекрасная дама с вами? – мужчина указал на Кленовскую свободной рукой и подмигнул ей. – Моя ассистентка. – Странно. О ней не было ни слова, – он замолчал, но ненадолго, рывком пожал плечами, махнул рукой и снова повернулся к Стрелкову. – Впрочем, это хорошо, что вы так скоро приехали. Нам-то доложили, что вы будете несколько позже. На самом деле, – солдат улыбнулся, – вызывает уважение то, что вас заботит состояние своих соотечественников, пусть даже и осуждённых. – Это мой долг. Кстати, как он? Я бы хотел как можно скорее приступить к осмотру. – Горин? – чуть помедлив и скорчив задумчивое выражение лица, уточнил служащий. – Вы как раз вовремя. Ему стало хуже. Я провожу. Дом, к которому служащий вёл новоприбывших врачей, к счастью, находился поблизости. Дверь была не заперта, так что молодые люди без особых усилий вошли внутрь, разве что им пришлось пригнуться, переступая порог, потому как дверной косяк был хоть и достаточно широким, но при этом ужасно низким. Само строение разделялось на две комнаты, вход одной из которых был намертво заколочен досками, вторая же явно не была пустой. Жестом пригласив Стрелкова и Кленовскую пройти, солдат открыл перед ними дверь. На кровати в углу комнаты лежал человек неприятной наружности с широким лбом в восемь пядей, бритый налысо, но поросший даже на первый взгляд ужасно колючей щетиной, и вид его выражал явное недружелюбие. У человека были узкие, но очень глубоко посаженные серые глаза, которые он нарочно держал прикрытыми для того, чтобы они казались ещё уже, с редкими выцветшими и побелевшими ресницами и бровями, такими же скудными и невыразительными, что создавалось впечатление, что их и нет вовсе. Гриша также обратил внимание на некоторые интересные особенности человека, а именно – его пороки, от которых он не мог оторвать взгляд, даже несмотря на осознание проявленного неприличия. Стрелков пялился на правое ухо заключённого, разорванное и насквозь проколотое в хряще, и подумал для себя, что человек этот, должно быть, значился здесь не последним лицом, может быть даже организовывал бунты и потом терпел наказания за свои выходки. На очевидность хода мыслей врача указывала и массивная цепь, обвитая вокруг голени человека и одновременно припаянная к ножке его кровати. По правую руку от фельдшера стояла невысокая, чёрная от гнили и просевшая тумба, на которой блестел чистенький, даже на вид совсем новый складной ножик. Молодой человек, недолго думая, быстро сунул его к себе в карман, воспользовавшись моментом, когда внимание всех присутствующих было обращено к кровати. Незваных гостей хозяин комнаты встретил без особого энтузиазма, медленно приоткрыв левый глаз и презрительно вздохнув, а затем молча повернулся к стене. И сильно закашлял. – Горин! – громко окликнул его солдат, сделав шаг вперёд. – Прибыл новый врач. Он желает справиться о вашем самочувствии. Человек снова повернулся обратно и, привстав, опираясь на локоть, с недоверием окинул Григория Нестеровича с ног до головы оценивающим и недоверчивым взглядом. – Вы? – коротко спросил он. – Я, – так же коротко ответил молодой человек. – «Ну и хамагалка…» – подумал он, осматриваясь. – Давно прибыли? – Только что. – Что скажете о кашле? – Скажу, что я подозреваю в вас чахотку. Мне необходимо вас осмотреть. Декабрист усмехнулся. – Оставите? – спустя секунду молчания обратился он к надзирателю, на что тот, нахмурившись, схватился за оружие и чуть было сделал еще один шаг вперёд, но был остановлен тут же вытянутой перед ним рукой Стрелкова. Солдат вздохнул и, бросив короткое «я дам вам полчаса» перед тем, как хлопнуть дверью, отдал честь и послушно вышел из дома. Горин, с радостью избавившись от общества неприятного ему лица, громко выдохнул, поднялся, усевшись на кровати, скрестив ноги и небрежно уложив руки на коленях так, чтобы ладони свисали к полу, и приподнял брови. – Он даже не спросил у вас документов? – устало буркнул мужчина, укоризненно смотря на запертую дверь, зная при том ответ уже заранее. – Идиот, – он махнул рукой. – О прибытии работников здесь сообщается за неделю, – пояснил заключённый. – Кто вы? И что вам надо? – Господин Горин, прошу вас, мне нужна ваша помощь, – начал было Гриша с серьёзностью и не очень громко, почти шепотом, так, чтобы служащий, карауливший у двери, не услышал ничего лишнего. Он говорил быстро, не желая терять ни секунды драгоценного времени… но декабрист перебил его: – Я сдам вас охране. – Послушайте меня, – голос фельдшера стал грубее и звучал теперь больше угрожающим, чем просящим помощи. – Вы можете потребовать что угодно взамен. – Вы же понимаете, что даже моё молчание о вашем незаконном проникновении будет стоить очень дорого для вас? – заключённый поднял голову и широко улыбнулся. Передние зубы его окончательно сгнили, почернели и почти что сыпались. – Да, и я не отступлю, – настаивал на своём Стрелков, не сводя взгляда с улыбки, не меняя выражения лица и не морщась, как и подобает настоящему врачу. Декабрист вскинул брови, забавляясь от представления, и протянул: – Должно быть, вы преследуете высокие цели. Даже интересно. Гриша замялся. Переглянувшись с Кленовской, он вздохнул и опустил голову, потупив взгляд. В мыслях мельком проскользнул Федька, уставший, с запрокинутой головой и окровавленной ваткой, прижатой к носу, затем – записи в дневнике о его состоянии, и молодой человек вздрогнул. – Мой друг умирает, – объяснил он. Уголки губ Горина потянулись еще шире, к ушам, щеки его порозовели, и он сам подался чуть вперёд – вскочил бы, если бы цепь не мешала. – Занятно, – покачал головой мужчина. – И что же вы хотите непосредственно от меня? – Фамилия Разумов вам о чём-нибудь говорит? – услышав эти слова, он изменился в лице: глаза округлились и заблестели, словно он всю жизнь ждал, пока ему зададут этот вопрос, губы застыли полуоткрытыми и брови вздёрнулись, обнажив морщины на лбу то ли от удивления, то ли от интриги, но затем, почти сразу, всё его воодушевление неестественно стухло. – Если вы про Лёшку, то да, знавали такого. Со мной жил, псих, – фыркнул каторжник. – Что вам нужно? – Заключение врача о его диагнозе, – отрезал фельдшер, сжимая и заламывая пальцы у себя за спиной. – Боюсь, что его сын мог унаследовать заболевание. – У него есть сын? Боже, бедное дитя. Ваш друг небось? Ну, с визитом вы припозднились малость – врач-то умер. – Как… умер..? – Недавно умер, – подтвердил Горин, кивнув головой. – А записи его? – не теряя надежды на ответ, продолжал сыпать вопросами Григорий Нестерович. – Думаю, в архиве можно будет найти что-нибудь. Если, конечно, начальство не признало бумаги бесхозными и не спалило всё к чертям собачьим. Но вы всё равно туда не попадёте – такие туесы, как тот, что вас сюда провёл, там на стороже не стоят. – А вы ничего не знаете? – Знаю то, что он был психом. Плохо спал, ел тоже плохо – то в рот ничего не берёт совсем и доводит себя до обмороков, то нажирается как свинота чем попало. Помнится, даже землю жевал. Много о смерти говорил, людей боялся. Постоянно бредил и беседы вёл сам с собой. – Ну, с Фёдором Алексеевичем вроде не всё так плохо… – шепотом произнесла Анна Сергеевна, на что декабрист, не расслышав, нахмурился. – А, – весело воскликнул он, догадавшись о сказанном по выражению лица девушки, и взмахнул руки к потолку, – так насчёт этого не переживайте, это внезапно началось. Пара месяцев в таком состоянии, как я описал, – и труп ваш Фёдор Алексеевич. Уверен, врач наш до истины-таки докопался. И помог бы, да не успел. – То есть все ответы в архиве? – уточняюще переспросил Стрелков, скрестив руки на груди и устремив совершенно опустошенный взгляд к полу. – То есть. А теперь мои условия. Я вам помог, значит, придётся платить. Фельдшер молчал, и тогда Кленовская, вся перепуганная и с трудом стоявшая на ногах, взяла себя в руки, для уверенности сжав за спиной кулаки, и, пытаясь выдавить из себя такой же леденящий голос, как у своего спутника, спросила: – И что вы хотите? – Бежать отсюда, – не заставив долго ждать, ответил Горин и пояснил: – Мне с каждым днём всё хуже, а я не хочу умирать в этой дыре. У меня семья есть. – Но… – обомлела учительница. – Если нас поймают… – Только ваши проблемы. Я всё равно уже труп. Вам не из чего выбирать. Либо помогаете мне и рискуете быть осуждёнными при поимке, либо я сдаю вас сейчас. Григорий Нестерович оцепенел от услышанного, глаза его с каждым мгновением становились всё круглее и больше, зрачки при этом сузились до предела. В ушах отдавало пульсацией, дыхание замедлилось. Он быстро поднёс руки к лицу, потёр щёки и подбородок, принялся нервно кусать пальцы, расхаживая по периметру комнаты. Вот загадка! Высвободить декабриста… В мозгу всё перемешалось: с одной стороны Стрелков думал о том, как сильно он ограничен во времени, злился на всё на свете и очень переживал за свой обман; другая же его сторона, более разумная, предлагала всё новые и новые пути решения. Фельдшер искал ответы в стенах комнаты, задирал голову к потолку, изучал деревянные половицы, взгляд его перебегал с цепи на тумбочку, следом – на оконную раму, пытался залезть под кровать. Руки тоже пытались помочь: быстро, но осторожно открывали ящички, щупали пальцами всякие предметы, шарились по карманам… Гришу как будто током ударило, он замер на месте, а затем резко развернулся к Кленовской и Горину, которые всё это время, не отрываясь, наблюдали за ним. Искорки в его глазах вспыхнули, и молодой человек, чуть не крикнув «Эврика!» на всё поселение, оживлённо зашептал, подвинувшись вперёд: – У меня есть план, и, прежде чем обозвать его безумным, я прошу меня выслушать, – он повернулся к осужденному. – Вашу пропажу, если вы бежите, даже тихо, невозможно будет оставить незамеченной. После проверки о вас объявят в розыск, и вы вряд ли даже успеете добраться до своего дома прежде, чем вас вновь поймают, – на это заключение декабрист, поморщившись, всё-таки кивнул и, наклонив голову, продолжил слушать врача как будто бы даже внимательнее, чем слушал до этого. Стрелков не замолкал: – Значит, – вздохнул он, улыбаясь, – для того, чтобы этого избежать, вас должны добровольно выпустить за пределы поселения. И я знаю только один естественный путь, как люди покидают это место без угрозы дальнейшего розыска, – фельдшер оставил интригующую паузу. – Путь на кладбище, – весело завершил Григорий Нестерович. Горин изменился в лице и, схватив молодого человека за ворот, с силой притянул к себе и озлобленно зашипел: – Вы с ума сошли? Я, конечно, говорил, что уже не жилец, но, тем не менее, хочу добраться до дома живым! – Дослушайте! – махнул рукой врач и продолжил: – Я и не предлагаю вам умирать. Вы лишь выедете отсюда признанным мёртвым, в катафалке. Как только мы окажемся вне чьего-либо внимания, вы просто уйдёте. – Объяснитесь. – Это мускарин, – он вынул из кармана небольшой железный футляр и, открыв его, осторожно достал с бархатных подушечек стеклянную колбочку, доверху наполненную какой-то жидкостью, и шприц. Опытными движениями молодой человек залил в шприц содержимое колбочки и выпустил из него лишний воздух. Осторожно положив всё на тумбу, с которой забрал ножик, он пояснил: – Яд, быстро вызывающий остановку сердца в расслабленном состоянии. Вы вколите его, когда будет очередная проверка (это нам поможет устроить наш друг снаружи), вас увидят мёртвым, я буду тут, осмотрю и диагностирую биологическую смерть. Наступлению остановки предшествует период замедления сердцебиений. Нужно всё провернуть именно тогда и провернуть очень быстро. После полной остановки сердца у меня будет буквально несколько минут… – Как вы собираетесь меня оживить? – Почему вы перебиваете? – с явным недовольством произнёс Гриша. – Я продолжу объяснение, если позволите. Мускарин вызывает диастолическую остановку сердца возбуждением периферических задерживающих нервных центров, заложенных в самом сердце, а именно в его венозном синусе, и это доказывается прямо тем, что введение в тело ничтожных количеств атропина, парализующего эти задерживающие центры, вновь вызывает сердцебиение. Всё просто. Как только вас признают умершим, я вколю атропин. Потом возьму на себя ответственность за ваше погребение, и вам останется только ждать, когда я вывезу ваш гроб. – И как часто вы такое практиковали? – недоверчиво нахмурился Горин, переводя взгляд с тумбы на Стрелкова и обратно. – Часто, – кивнул фельдшер. – Но на жабах. – Это очень сомнительно. Как я могу вам доверять? А если вы меня просто убьёте? – Я не знаю другого способа, – ответил он, пожав плечами. – Открыт к предложениям. – Покажите мне на живности, как это работает, и я соглашусь. Обсуждение прервал стук в дверь. – Вы долго, – послышался голос надзирателя. – Я вхожу. – Не думаю, что у нас будет столько времени, – шепнул Григорий Нестерович. – Я поговорю с ним, и скоро сюда придет остальной состав. Думайте, пока я не вернусь. От вашего решения, точнее сказать – вашего доверия, будут зависеть все наши жизни. Послышался скрип открывающейся в комнату двери, и Стрелков пулей метнулся к солдату, закрывая ему проход и выводя обратно в прихожую. – Что происходит? – от недоумения вскрикнул мужчина, привычным движением ускользая рукой за револьвером, но фельдшер быстро подхватил его под локоть и, скорчив гримасу ужаса на лице, произнёс: – Горину хуже! Мне кажется, он умирает! Скорее, позовите остальных, я сделаю всё возможное, чтобы спасти его! Солдат слегка опешил, замялся, но быстро пришёл в себя, кивнул и уже развернулся, чтобы бежать за помощью, но фельдшер, нащупав в кармане складной ножик, украденный из комнаты декабриста, молниеносно достал его и, вскинув лезвие, рывком всадил по самую рукоять в шею ничего не подозревавшего служащего. Мужчина не успел даже вскрикнуть, колени его подкосились, и он упал замертво. Григорий Нестерович подхватил его за локти, очень аккуратно, так, чтобы не запачкаться кровью, оттащил в угол прихожей и осторожно уложил на пол. Ему удалось снять почти ещё чистую солдатскую форму и запрятать её в другой угол, на всякий случай, а также найти в карманах схематичную карту поселения, которую, как и чужой револьвер, молодой человек присвоил себе. Отряхнувшись, Стрелков вернулся в комнату. – Вы долго возились. – Мы поболтали на улице, – соврал Гриша, потирая руку о руку, – мне нужно было втереться ему в доверие. Из меня превосходный актёр, он абсолютно поверил мне в то, что вы при смерти. Скоро здесь будут все, кого он сочтёт нужным позвать. – Так… и это значит?.. – декабрист покосился на тумбу, на которой лежал шприц. – У нас есть только два пути: последовать моему плану, либо же ждать исхода так. Мускарин лежит в вашей зоне досягаемости. Атропин я держу в кармане. С улицы доносились какие-то голоса и лай собак. Стрелков решил сыграть на этом: – Они уже здесь. Я – ваш последний путь к семье, – он говорил медленно, спокойно и очень вкрадчиво, глядел пустыми глазами исподлобья, вскинув брови и усмехаясь, кривя губы, от чего кровь стыла в жилах и мурашки по всей коже отплясывали чечётку. В груди у него всё жгло, и внизу живота предательски ныло от страха, но он не подавал вида и стоял прямо, как натянутая струна, слегка раскинув руки в стороны. Отступать было некуда: рядом – Анна Сергеевна, прямо впереди – каторжник, за спиной – труп, и вся эта восхитительная композиция держалась лишь на одних фельдшерских плечах, которые с трудом удерживали сами себя. Секунды плыли медленно, казалось, что время вовсе застыло в этих четырёх стенах, и лишь по громкому стуку сердца можно было понять, что всё происходящее – не завораживающая интригой картинка в книге, а суровая действительность, решающая судьбы людей. Стрелков не сводил глаз с декабриста, почти не моргал, тот точно также пялился в ответ, не решаясь действовать. Человеческие грубые, низкие голоса и гулкий лай смешались все в один звук и становились всё громче и громче, будто и правда солдаты с собаками приближались к дому, но в комнате всё также оставалось неподвижным. Кровь застучала по вискам. «Если мы будем медлить еще хоть сколько-нибудь, это может закончиться виселицей,» – подумал Григорий Нестерович, сглотнув. Его пробрала паранойя и по рукам прошел лёгкий тремор. До полного краха осталось… три… два… один… Горин схватил шприц и, найдя вену, ввёл яд. Жжение застыло в лёгких Стрелкова, и он с облегчением выдохнул. Кленовская оглянулась на дверь, ожидая, что сейчас войдут служащие, но… никого не было. Прошло около пяти минут, Горин вздохнул последний раз, со злостью впиваясь взглядом в до сих пор не шелохнувшегося фельдшера, разгадав, наконец, его обман, и закрыл глаза, позволив тучному своему телу рухнуть на кровать. Молодой врач осторожно подошел к нему и, проверив пульс, в облегчении упал на пол, закрыв лицо руками. В то же время стоявшая рядом Анна Сергеевна, не понимая действий своего спутника, хмурилась, но продолжала наблюдать за ним. В её голове всё это произошло гораздо быстрее, чем мог вообразить Гриша. Он поднял голову к потолку, уголки глаз заблестели, и только тогда учительница поняла: – Вы… убили… – Он всё равно был уже трупом, – Стрелков поднялся, пытаясь казаться спокойным, но на деле же борясь и превозмогая себя, так как ему и это стоило немалых усилий. Он дрожал от страха, но голос его звучал твёрдо: – Я лишь облегчил его участь. Идёмте со мной, – фельдшер рукой поманил за собой Кленовскую, приглашая её пройти в прихожую, где ждал ещё один сюрприз. Девушка хотела вскрикнуть, но комок тошноты встал поперёк горла, и она, не сумев издать ни звука, закрыла лицо ладонями и отвернулась к противоположной стене. Григорий Нестерович дал ей время прийти в себя, не объясняясь и даже не попытавшись заговорить первым. – Вы убили солдата? – промямлила Анна Сергеевна, также стоя к нему спиной. – Нет, что вы, он покончил с собой у меня на глазах! – взмахнул руками Гриша, но тут же принял более суровое выражение лица и, подойдя к Кленовской, схватил её за плечи и с силой тряхнул, глядя ей прямо в её чёрные блестящие глазки: – Чего вы хотели? Если бы он донёс о нас, мы были бы на его месте. Я сделал всё правильно, – сказал он так, словно хотел в первую очередь успокоить самого себя. – Теперь у нас нет свидетелей. Нам осталось лишь пробраться в архив и сгинуть отсюда, как будто бы нас здесь и не было, – молодой человек указал рукой на угол, в котором он запрятал форму и скомандовал: – Надевайте его одежду и прячьте волосы. Учительница, проследив за движением руки своего друга, покосилась на него, недоумевая: – Боже, это ужасно пошло. – Думаете, умереть на каторге будет более целомудренным поступком? – скривился фельдшер. – Я лишь пытаюсь вас уберечь. Пренебрегая причём собственной жизнью. Нет… – он вдруг замер, приложив указательный палец к губам и размышляя, – стойте. Вы правы, – кивнул Стрелков. – Действительно пошло. Вам эта форма будет не по размеру. Я надену ее и проберусь в архив, а вы – будьте здесь. – Вас точно убьют. – Не будем о плохом, – Григорий Нестерович вздохнул, махнув рукой, и присел на пол, так как ноги его больше не держали от напряжения. – Давайте обсудим. Мы чем-то похожи, – он указал на солдата. – Не думаю, что все здесь знают друг друга в лицо. Я лишь спрошу о Разумове и тут же вернусь. Нам бы найти лошадей. Извозчика-то я отпустил.