Разум

¹ – незрелый (нем.) ² – ошибка (нем.) А вот у Фёдора Алексеевича жизнь шла своим чередом – он так заработался, что поначалу даже не заметил пропажи Стрелкова почти на месяц. О Кленовской же, наоборот, он думал постоянно, но никак не решался спросить о том, можно ли увидеться с ней, чтобы осознать наконец, что и её тоже нет. Дни его – однообразные и скучные – тянулись унылым караваном по пустыне обыденности с перерывом разве что лишь на сон: хороший студент живёт от перемены к перемене, в то время как хороший медик – дай бог живёт. Разумов совершенно разучился понимать время, так как будни его совсем не отличались от выходных, а единственная разница между днём и ночью заключалась разве что в смене освещения на искусственное. Он читал, учил, снова читал, переписывал, ругался, когда ставил кляксу, рвал тетради, бродил по комнате, повторяя наизусть заклинания на латыни, бился головой, пока не заболит. Он старался не оставаться наедине со своими мыслями, старался забивать мозг хирургией так, чтобы знания из ушей лезли, старался не оставлять себе свободного времени, старался уставать физически, уставать умственно – лишь бы не думать, лишь бы не иметь сил видеть сны. Фёдор просыпался в пять утра без будильника, но не чувствуя себя отдохнувшим, тёр пальцами веки, которые уже покраснели от чтения по ночам, болели и жглись, но продолжали исправно работать, когда их хозяин вновь усаживался за учебники. Он перечитывал предложения по нескольку раз, стремясь запомнить всё до последней точки, каждую буковку, идеально слово в слово, чтобы в очередной раз блеснуть извилинами на лекциях в Академии, а затем пойти в операционную и снова пустить кровь из носа от поднявшегося давления. В последнее время такое начало происходить чаще обычного, так что Разумову пришлось выучиться и привыкнуть не падать в обмороки от вида алых пятен у себя на ладонях и рубашке, хоть и зрачки его продолжали «по-старому» сужаться, а лёгкий тремор – пробивать пальцы рук. Именно это и мешало молодому хирургу завоевать звание лучшего студента медицинской Академии. Он злился, специально прокусывал внутреннюю сторону щёк от обиды и продолжал работать, запивая свои чувства лауданумом и ромашкой. Не помогало. Фёдор думал, что скоро всего его разорвёт изнутри, потому что он чувствовал много, чувствовал сильно, но давил, давил, давил, чтобы не мешало ни ему, ни кому-нибудь другому, кто мог случайно оказаться рядом. Чувства его были противоречивы: то в один момент он готов был целовать руки прохожим от счастья, то, уже спустя час или около того, он ненавидел весь мир и, не зная, куда деть всю свою ненависть, обращал её на себя. Он любил надавливать на булавку, слышать звук выскакивающей иглы, а затем медленно вонзать её себе в ладонь. Или, например, щипать себя за запястья. Такие занятия одновременно и успокаивали, и помогали Разумову прийти в себя. Об Элен молодой врач тоже вспоминал редко, так как вовсе прекратил её навещать. В последний раз упоминание о ней было лишь от Любовского, который отчитался о том, что наконец почтил девочку своим визитом и провёл полный приём, не засчитывая всё время, потраченное на уговоры её не сопротивляться беседе. Он рассказал, что Эля решилась на откровение и поведала о своём отце – медиком в бывшем, лишившем себя жизни передозировкой морфия после кончины его жены от какой-то странной неведомой болезни, которой он не смог противостоять. Следом за отцом трагично погиб и её старший брат; детский разум с трудом мог перенести психологически столько смертей, и хоть Элен держалась молодцом достаточно продолжительное время – почти полгода – потом слегла с душевной болезнью, не в силах заставить себя даже поесть или подняться с кровати. Видя, как дедушка её мучается, пытаясь найти лекарство, она решила облегчить ему жизнь, покончив со своей. «Вы, коллега, были как не стать вовремя, – писал Пётр Михайлович. – Девочка упоминала о вас в своём рассказе, (не называя, впрочем, вашего имени, но я сразу понял, что о вас) говоря, что гордится тем, что вы врач. Сейчас ей уже можно помочь. Думаю, во многом это ваша заслуга». Прочтя письмо, Разумов был несказанно рад. Однако, когда в ту же неделю, на выходных он приехал к ней с букетом нарванных ромашек и коробкой свежих мягких булочек, едва ли мог удержаться на ногах от переживаний – оказалось, что Эля пропала. Что касается её дедушки, то читатель, верно, догадается, что для старческого сердца это был фатальный удар: он скончался на следующее утро после исчезновения своей внучки. Фёдор Алексеевич не смог стерпеть, выкинул цветы и уехал прочь, стараясь избавиться от всех мыслей о случившемся. Больше он никогда не возвращался в деревню. И жизнь его от этого стала еще скучнее. Поначалу он злился. Злился на Любовского от того, что, несмотря на свою учёность, умный вид, глубокие разговоры и надменный взгляд, он не смог разгадать шестнадцатилетнего подростка, не смог убедить её не совершать глупостей, а только вынудил ещё раз прокрутить в памяти столь трагичные моменты. Злился на саму Элю, на её эгоизм, и искренне не понимал её намерений, абсолютно глупых и нелогичных, учитывая её предысторию. Как она могла уйти, оставив человека, который любил её больше всего на свете и который всего себя отдавал ей, заботился, беспокоился, был рядом в конце концов, когда больше никого у неё не осталось? Так просто уйти. Он злился и думал, что ничего в целом мире не смогло бы оправдать её поступка: никакие благие цели, если таковые были, никакие её переживания или ухудшение её душевного состояния, ничего. Неужели она и правда могла? Что дало ей право распорядиться чужой жизнью? Почему все вокруг только и делали, что думали о ней, а она не смогла подумать даже всего лишь о своём единственном близком человеке? Фёдор злился и на то, что она ничего не сказала и ему самому, потому что он тоже переживал. Он тоже привязался к этой страдающей девочке, он тоже беспокоился и хотел помочь. Бегал к ней, как собачка, спрашивая о её самочувствии, писал письма, отправлял в деревню лекарства и травы. А она так наплевательски отнеслась к этому. И от того Разумов злился на себя даже больше. Запрет на отдых был для Фёдора Алексеевича словно глоток свежего воздуха, чувства его наконец ушли на второй план, а усталость и приятная головная боль от постоянной напряжённой работы мозга больше расценивались молодым хирургом как облегчение. Все беспокойства оставили его сердце, позволив заняться делом, но не надолго – после сдачи экзаменов для перехода на следующий курс занятия в Академии кончились, и Разумов, озадаченный наличием кучи свободного времени и ненароком вспомнив про Элен, собрал вещи и уехал к матери, живущей в городе неподалёку. Навещать он её не любил. И вовсе не потому, что женщина она была совершенно угрюмая, вечно болеющая, безынициативная и не видящая смысла в своём существовании, при этом умная, даже чересчур, однако лишь там, где этого не требуется; а потому, что она была совершенно против занятия своего сына. Каждый раз, как Фёдор приезжал к ней, она пыталась убедить его в собственной бездарности, стремилась привить отвращение к медицине вместо безграничной любви, оправдывая это лишь истинно благими намерениями. Заботу она понимала как ограничение и была убеждена в своей правоте, не желая выслушивать иных точек зрения, всегда старалась навязать свои взгляды и идеалы обществу, круг которого со временем сузился до одного-единственного существа, ещё более гнилого, чем она сама – второго своего мужа. Это был маленький человек, души не чаявший в своей женщине, вечно ей поддакивающий и со всем соглашающийся. Друг друга они стоили, и было им вместе хорошо, за что Разумов был очень рад, однако долго он наслаждаться их обществом, увы, не мог, а потому – приезжал редко и уезжал, не пробыв в родном доме и пары дней. Жилище их располагалось почти на окраине города. Это было частное имение с обширной территорией, ограждённой высоким деревянным забором, с собственным садом, за которым, впрочем, никто не ухаживал, прудиком с лягушками и змеями, разведённым по инициативе Фёдора Алексеевича, поросшим тиной и другой живностью, жёлтой скамеечкой под кленовым деревом и домом в два этажа с красивыми резными ставнями. Вся эта красота досталась семейству по службе Алексея Разумова – отца молодого хирурга и первого мужа Натальи Павловны – но после его смерти совсем скоро превратилась в совершенное безобразие. – Мам! – крикнул Фёдор, отперев ключом ворота и зайдя на территорию их имения. – Ма-ам! – повторил он ещё громче, уверенно шагая к дому. – Мам, я дома! На крыльцо медленно вышла очень худая от болезни женщина, скрючившаяся и подперевшая грудь скрещенными руками. Под глазами её чернели два свидетельства недовольства жизнью, сухие бледные губы потрескались и скривились сейчас так, что лишь отдалённо напоминали улыбку, она вздёрнула бровями, будто видела своего сына впервые, и на лбу её проявились сильные глубокие морщины. Наталья Павловна вздохнула и, ни слова не говоря, попросила хирурга нагнуться к ней, чтобы поцеловать. – Ты чего это решил обо мне вспомнить? – Соскучился, – соврал Разумов и легонько приобнял матушку за плечи; кожа её была влажная, и температура – будто бы чуть ниже нормы. – Дома холодно? – молодой человек нахмурился от беспокойства. – Как ты себя чувствуешь? – Неужели я настолько плохо выгляжу? – прошипела женщина, но всё равно пригласила пройти внутрь: – Идём. Я чай тебе поставила. Устал с дороги небось, – буркнула она следом. – Коль уж так распереживался за здоровье моё, можешь осмотреть. Но только после того, как мы отобедаем. Не хочу, чтоб ты мне настроение портил своим врачеванием. Хирург вздохнул. Взятая им под руку Наталья Павловна, еле переступая с одной ноги на другую, проводила его на кухню, где уже был скромно, как, в принципе, и устоялось в обычае семейства Разумовых, накрыт стол к их приходу. Чай уже был разлит по кружкам, и слабый пар, поднимающийся от него, только своим видом согревал прохладную, очень чистую и от того казалось, что почти пустую, комнату. В середине стола расположились две стеклянные вазочки: одна из них была полностью, даже с горкой наполнена конфетами в ярких обёртках, вторая же – Фединым любимым в детстве хлебным печеньем. – Голоден? Сладостями же не наешься. У нас картошка варёная есть. Будешь? – отрывками проговорила женщина, указывая на глиняный горшочек, накрытый белым полотенцем и отставленный ближе к окну. Фёдор расплылся в улыбке, потёр руку о руку и, предвкушая мягкое и вкусное тепло, которое обнимет его лицо сразу же, как только он откинет полотенце и чуть наклонится к яствам, потянулся к посуде. Один только запах солёной картошки со сливочным маслом и луком кружил ему голову. Довольно хмыкнув, Наталья Павловна полезла за тарелками. Хоть и не умела, она очень старалась любить и хваталась за всякую возможность угодить сыну, но лишь ту, которую она сочтёт благоразумной. Она хотела было сама поухаживать за своим чадом, но тот усадил её за стол и без посторонней помощи справился с едой и приборами. Поставив на скатерть две тарелки, от которых мягкими клубочками валил пар, Разумов уселся напротив матери и, не переставая улыбаться, протянул ей ложку. – Как раньше, правда? – вздохнул он и приступил к трапезе. – И квак фсевда офень фкуфно, – медленно пережёвывая и показательно громко чавкая, смаковал молодой медик и покачивал головой от наслаждения. – Не разговаривай за столом, – грубо оборвала его женщина. Фёдор, чуть не подавившись от неожиданной резкости, проглотил не успевший ещё стать пережёванным кусок картофелины и вскинул брови. – А я думал, – он откинулся на спинку стула, уперевшись ладонями в крышку стола и чуть склонив голову, – что наша встреча пройдёт чуть иначе. Тебе разве не приятен комплимент? – Ты будто меня не знаешь, – нахмурилась Наталья Павловна. – Мы спокойно побеседуем после того, как поедим. Я не хочу, чтобы моя прекрасная картошка встала мне или тебе поперёк горла, – она презрительно покосилась на сына. – Или ты не согласен со мной? Разумов молча кивнул, и они отобедали в полной тишине. – А теперь рассказывай, – спустя какое-то время, отставив пустую тарелку, женщина скривилась в улыбке и потянула дряблые руки к печенью, – как у тебя дела? Бросил, наконец, свою академию? – Нет, – ответил ей сын, до сих пор не подняв головы. – Почему-у? – протянула она скрипучим голосом. – Ты же знаешь, что это глупое занятие, – каждое слово было сказано медленно, с нескрываемым холодом и злобой, а взгляд опущен на скатерть, где тонкие морщинистые пальцы выводили интересные невидимые узоры. – Знаешь, что я против твоей учёбы. Почему продолжаешь? – Я выучусь и буду спасать людей. – На кой чёрт? – женщина чуть не тряслась от негодования. – Ты не смог спасти даже собственного брата. – Я был ребёнком, мам. Даже сейчас никто не знает, как справиться с той дрянью, что он болел, так почему я должен был? Мне было двенадцать, когда он умер. Сейчас я… – Сейчас ты такой же неуч, как и в двенадцать, – перебила его Наталья Павловна. – Закончишь академию и никому будешь не нужен, помяни моё слово. Не хочу тебя видеть. Противно, – и она отвернулась. Фёдор снова полез в карман и от досады с ещё большей силой, чем обычно, сжал маленькую иконку, которая впилась ему в ладонь даже лучше всякого ножа, оставив после себя глубокий красный след. Снова в груди его зарождалось неприятное жгучее чувство, от которого он совсем недавно с такой радостью избавился, снова начинало крутить где-то в районе солнечного сцепления, снова кровь забила по вискам. В ушах зазвенел белый шум; Разумов не знал уже, продолжала ли его мать молчать, или же это он сам перестал слышать, но почувствовал, что голова его вот-вот расколется на части, и схватился за неё, сдавливая ладонями… Выдохнул, зажал нос двумя пальцами, успокоился. Поднявшись со своего места, молодой хирург вышел к дверям и, остановившись в проёме, не оборачиваясь, произнёс: – Извини. Я поеду. Денег со стипендии оставил в конверте на комоде в прихожей. Наталья Павловна вдруг вскочила, бросилась к нему и схватила за руку. – Я тебя обидела? Ну не серчай, милый, я же не со зла. Кто тебе, кроме матери, правду скажет? Я же от чистого сердца. У нас ведь недавно лекаря забили. Только о тебе беспокоюсь, – затараторила она, поглаживая сына по плечам. – Не езжай так скоро. – Нужен чем-то? – В саду работа есть, – женщина кивнула. Фёдор Алексеевич вздохнул и, закатав рукава своей рубашки, лишь покорно произнёс: «Сделаю», на что его матушка только рукой махнула, дескать: «потом, успеется ещё». Оба они вновь вернулись за стол и, подлив кипятка в чай, завели отвлечённую беседу, не касаясь совершенно каких-либо душещипательных тем. Пока в дверь громко и настойчиво, чуть с петель её не сорвав, не постучались. Разумов нахмурился от удивления и взглянул на Наталью Павловну: – Ты ждёшь кого-то? – Никого не ждала, – она отрицательно помахала головой. – Разве что тебя. – Пойду проверю, – пожал плечами хирург. Он предполагал увидеть на пороге кого угодно: городских детишек, решивших подшутить над старой больной женщиной, заставив ту выйти из дома; уличных торговцев, стучащихся по дверям в надежде сбагрить кому-нибудь свои безделушки; попрошаек, разжиревших от наглости; маминого любовника – своего отчима, который, как и любой человек, имел свойство скучать, или, в конце концов, самого обыкновенного призрака из своих кошмаров, но уж точно никак не двух высоких молодых людей в военной форме, за спинами которых, у ворот имения, ожидал их экипаж. Форма была самая обычная, но почему-то и самый простой суконный мундир, и шаровары, заправленные в сапоги с длинными голенищами, и шинель смотрелись на этих ребятах по-особенному серьёзно: то ли от выражения их лиц, то ли от того, что одежда эта была им к лицу и очень хорошо села по фигуре. На широких черных ремнях солдатов висели патронташи, а головы были укрыты бескозырками. – Чем могу быть полезен? – ошеломлённо промямлил молодой врач, не до конца еще понимая, что происходит, и уже заранее готовясь к наихудшему исходу. Взгляд его перебегал с одного сурового лица на другое, еще более суровое, но ни одно из них не повело ни единым мускулом в попытке объясниться. И только спустя несколько секунд молчания, тот из солдатов, что покрупнее, произнёс: – Разумов Фёдор Алексеевич? – Я. – С нами поедете, – почти в один голос по-военному отчитали они, подхватили его под локти и потащили к экипажу, так больше ни разу с ним и не заговорив, только, однако, обмолвившись о том, что все его родственники будут проинформированы о срочном его вызове на рабочее место, так как то есть приказ. В остальном – либо же Фёдор был недостаточно настойчив, либо, наоборот, солдаты недостаточно разговорчивы – они действовали в абсолютной тишине. Молча, даже не издавая лишних звуков, затолкали хирурга в повозку, молча расположились сами, молча врезали извозчику по плечу, намекая на то, что пора двигать лошадей, молча пялились друг на друга до тех пор, пока Разумов, на свой страх и риск, не предпринял попытку завести диалог. – А куда меня везут? – коротко спросил он, не надеясь на ответ, но сидящий по правую руку от него солдат понимающе кивнул: – Врачевать в госпиталь вас определили, Фёдор Алексеевич. Там о вас за месяц почти до прибытия еще было доложено, не переживайте, снегом на голову не свалитесь. К тому же тамошние сами просили ещё одну пару рук и светлую голову. Преподаватели за вас ручаются. Нет у нас больше врачей, а помощь нужна, студентов берём. Ехать далеко, вы такой город, верно, даже и не знаете. – Отсюда далеко, а вот к действиям близко, – поддержал второй. – Можно сказать, в самый центр везём вас. – Центр чего? – не понимал молодой хирург. – Каких действий? – Военных, – ребята в форме ответили ему почти что в один голос и уставились на него, как на дурака, не знающего элементарных вещей, но пояснили затем: – Война на границе идёт, Фёдор Алексеевич. Холодок прошёлся по всему телу Разумова, и он вздрогнул. – Как же… так… – непроизвольно вырвалось из его рта. Зрачки сузились до точки и потеряли всякий блеск, ладони упёрлись в лоб, не давая тяжёлой голове упасть, а пальцы сами запустились в волосы и сжались в кулак. – Как же так… – повторил он словно в бреду, не в силах поверить в услышанное. В груди его теплилась надежда на то, что это был очередной кошмар, но с каждым мгновением она рассеивалась всё с большей силой, а смирение всё быстрее осваивалось в его мыслях. Он просто старался не потерять рассудок окончательно. И всё-таки, вопреки ожиданиям Разумова, экипаж прибыл вовсе не в город, потому что вернее было бы назвать его какой-нибудь процветающей деревней – то, что представилось взору Фёдора, выглядело как совершенно крохотная населённая местность, границы которой были обозначены высоким лесом с одной стороны и почти совсем голым пустырём с другой. Дома деревянные, преимущественно не имевшие в себе более одного этажа, были выстроены близко друг к другу вдоль по улицам, ведущим к центру города. Госпиталь, куда врач был определён, оказался, однако же, не в самом городе, но примерно в километре-двух за его пределами, и именно напротив него извозчик и остановил лошадей, объявив пассажирам о приезде. Солдаты выпустили из повозки Фёдора Алексеевича первым и сами тут же спустились за ним, подталкивая между тем молодого врача в спину, когда тот тормозил и не шёл вперёд, с тревогой оглядываясь на своих проводителей. – Это ты что ли хирург? – грубо бросил мужчина, вышедший к нему в белом халате, прикрывающим колени, потёртых серых штанах, полы которых были заправлены в туфли от того, наверное, что были ему велики, и спущенной на подбородок тканевой маске, осматривая новоприбывшего без энтузиазма и заинтересованности, но как диковинную заморскую игрушку, пытаясь на вид определить качество, и вздохнул. Крафт Герман Архипович – обрусевший немец пятидесяти лет, но уже седой, с грубоватыми чертами лица, массивным подбородком с щетиной, тяжёлым взглядом и нависшими хмурыми бровями – служил здесь главным городским врачом до того, как больницу переопределили в военный госпиталь, а его самого перевели фельдшером под руководство нового хирурга. Мужчина отличался скверным характером, был груб и холоден, предпочитал лишний раз не обмениваться бесполезными, на его взгляд, пустыми фразами, тем более не заводить светских бесед, разве что по работе. Он никого не подпускал к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, не имел друзей, но имел влияние – коллеги его боялись и уважали, следовали его указаниям без каких-либо пререканий. Герман был пунктуален, не любил беспорядка и безответственности, с подозрением относился к новым сотрудникам, а в особенности к тем, кого судьба сваливала к нему как снег на голову, и не просто так, а срочно, к тому же на вышестоящую должность. Он ждал прибытия молодого хирурга, заранее предвидя своё отвращение к нему, угадывая между тем, кто это может быть – талантливый специалист или же сырой студент, который в обморок упадёт от вида обычной царапины. В любом случае, Крафт был не рад, потому что, когда он просил о пополнении, рассчитывал на помощника, но никак не на начальника, и – вот те на! – получай, радуйся. Мальчик, стоявший перед ним, неуверенный и напуганный, не производивший хорошего впечатления, съёжился от холода как ребёнок, но коротко и серьёзно ответил: – Я. Герман поморщился, но кивнул служащим, давая понять, что они свободны и могут ехать, между тем стоя ещё в дверях и не давая хирургу пройти внутрь. – Тебе лет-то сколько? – спросил он, скрестив руки на груди и вздохнув. Разумов только сильнее сжал пальцами маленькую деревянную копию иконы, ютящуюся у него в кармане: – Двадцать пять. – Унрайф¹, – сквозь зубы процедил Крафт и жестом позвал будущего коллегу за собой. – Меня зовут Герман Архипович, я здесь старший фельдшер, – представился он. – Помимо меня здесь ещё две нянечки: Софья и Нелли, два фельдшера: Андрей и Яков и сторож Семён Прохорович. Со всеми познакомишься сам, – мужчина вёл его вперёд по коридору, до самого конца, где располагалась лестница, и, несмотря на свою плотную комплекцию, совершенно легко перешагивая ступени через одну, поднялся вместе с новым хирургом на второй этаж, остановившись возле деревянной двери, к которой гвоздями была неаккуратно приколота табличка, гласящая: «Соль», а затем развернулся к нему лицом. Поджав губы и втянув ноздрями побольше воздуха, фельдшер раздраженно спросил: – Понял? – Понял, – кивнул молодой человек. – Тебя как величать? – Фёдор... Алексеевич, – отчего-то неуверенно добавил он. – Если "Феля²" буду звать, не обидишься? – Неприятно, – честно признался Разумов, оглядываясь по сторонам. Госпиталь помещался в обширном, капитально, но негигиенично устроенном каменном здании, внутренности которого были какими-то облезлыми, изношенными то ли от старости, то ли от недобросовестного использования и отсутствия ухода за ними. Впрочем, такая ситуация была абсолютно неудивительной для медицинского учреждения, ведь всё внимание уделялось здесь оборудованию и состоянию пациентов, а потому и новоприбывший врач ни разу не допустил до себя каких-либо брезгливых мыслей. Стены между тем, неумело отштукатуренные и выкрашенные в тёплый белый цвет, отдающий желтизной, трескались и ссыпались на пол, а в воздухе стоял плотный запах жжёного жира, благодаря установленным на них масляным светильникам. – Уважение тут заслужить надо, – буркнул Крафт, – А пока будешь Фелей. Ты пойми, – он развёл руками, скалясь в недружелюбной улыбке, – человек ты новый, неизведанный ни как врач, ни как личность, так что мало ли. Поработаешь, потрудишься и докажешь, что ты такое. А пока, считай, это сокращение от Фёдора Лексевича. Языки учил? – Французский. И латынь. – Ну и замечательно. Милости прошу, – Герман распахнул дверь кабинета, навалившись на неё плечом, и грубо втолкнул хирурга внутрь, оставшись тем временем в коридоре. – Я тут за стенкой, – он указал пальцем в нужном направлении и ушёл, крикнув на прощание: – Ко мне лишний раз не обращайся, я разговоров не люблю. Фёдор Алексеевич, избавившись от неприятной компании, облегчённо вздохнул, потёр раскрасневшиеся веки пальцами и затем провёл вспотевшей от переживания рукой по волосам. Он совершенно не знал, что чувствовать: с одной стороны он был рад тому, что его мечта наконец осуществилась и его определили настоящим хирургом, который уже вот-вот и приступит к своей работе; с другой же стороны он сильно нервничал от того, что совершенно не имел представления, как именно ему приступить, негодовал от столь грубого и пренебрежительного отношения к себе, при том ещё переживая за то, какое впечатление произвёл он сам. Голова от бурного потока мыслей заныла где-то в висках и потянула острыми болезненными ощущениями, Разумов зажмурился, прижав подбородок к правому плечу, и, пошатнувшись, ступил назад. Однако вспомнив, где находится (точнее то, что он именно не знает, где), быстро пришёл в себя, открыл глаза и встал прямо, вытянувшись к потолку. Фёдор увидел, что в центре помещения располагался массивный дубовый письменный стол, за которым, не отрываясь от своего занятия, даже несмотря на столь бесцеремонное проникновение в его обитель, прилежно заполнял бумаги малокрасивый человек с длинным, очень худым лицом, острым тонким носом и редкими светлыми волосами, опускающимися отдельными прядями, словно сосульками, почти до плеч. Как только Крафта перестало быть слышно, что означало непременное его отсутствие, человек поднял взгляд на Разумова и широко улыбнулся: – Соль Андрей Николаевич к вашим услугам, – представился он, выходя из-за стола и протянув руку для приветствия. – Как вас наш Герман обозвал? – Феля. Сказал, что сокращение от имени-отчества. Коллеги обменялись крепким рукопожатием. – Не верьте, – отмахнулся фельдшер. – Но и не сердитесь на него. Он и человек хороший, на самом деле, и врач замечательный, а это главное. Немножко людей не любит, – Андрей Николаевич усмехнулся, пожав плечами, и продолжил: – но это ничего, вы просто не обращайте внимание и не раздражайте его особо, дай бог – сработаетесь. Вообще, у нас тут не всё так плохо, как на первый взгляд кажется, – затараторил он в попытке успокоить нового человека, вспомнив вдруг, как тот попал в его кабинет, – и коллектив дружный, и здание не разваливается, – слова эти мало походили на правду, но Фёдор Алексеевич слушал, не перебивая, удивляясь между тем таким ярким контрастом работающих здесь врачей. – Операционные у нас хорошие, – кивал Соль, который уже и сам увлёкся своим рассказом, – оборудование, правда, так себе, но зато есть всё, о чём только захотите подумать. Библиотека в подвале есть. Пушкина или Лермонтова там, конечно, не найдёшь, зато атласы и пособия отменные. Форму вам выдадим, не переживайте, даже халат чистый и обувь, если потребуется на болото в лес сходить. Кабинет ваш здесь же, на втором этаже, вы только извините, что это палата бывшая – у нас просто свободных помещений не водится совсем. Кроватей нет, комнату отдельную для жилья тоже не выделяем, зато Софочка откопала для вас специально матрас и плед, так что в свободе выбора места переночевать не ограничиваем, – закончив, довольный фельдшер упёр руки в бока и, вскинув брови, весело повёл головой. – Вы оптимист? – А Герман Архипыч говорит, что головой в детстве ударился, – Андрей засмеялся. – Но вы оба неправы, я просто выучился. Знаете, тут ведь и с ума сойти не сложно, и потому я вам настоятельно советую придумать прямо сейчас, как вы будете держаться. Разумов недоверчиво покосился на молодого человека и, спрятав руки в карманы брюк, кивнул, не до конца ещё веря в то, что ему приходится с этим согласиться: – Звучит пугающе. – Да ладно! – округлив глаза словно пятирублёвые монеты, Соль отпрянул от Фёдора, словно тот сказал что-то ужасно глупое или находящееся под запретом в произнесении среди этих стен. – Нам-то очень расхвалили и вас, и вашу академию в особенности. Чему же вас там учили? – с незлобной насмешкой произнёс он. – Раз в неделю резать лягушек – ещё не значит быть врачом. Думаете, в кишках и дерьме копаться ежедневно это выдумки свихнувшихся старожил, таких, например, как наш Герман, чтобы молодняков неумелых от профессии отпугнуть? или, может, вам думается, что это есть предел мечтаний каждого врача только потому, что он врач? Да дай бог вас не вывернет наизнанку в первый же приём! – Надеюсь, я это перерос, – холодно улыбнулся хирург в своей обыкновенной манере, пытаясь при том подавить нарастающую, подступающую к горлу комом тошноту. В нос его вдруг ударил резкий запах окислившегося железа и протухших яиц, но виду он не подал, держался прямо, не морщась и не кривив лицо, словно от этого зависело всё его дальнейшее пребывание здесь. – Однако я понял, о чём вы. – Вы это перерастёте, когда поймёте, что теперь это – и есть вся ваша жизнь, – Андрей Николаевич вздохнул, будто бы даже с сожалением, и, в секунду переменившись в настроении, сверкнув парой весёлых глаз, спросил: – Как вас, кстати, по батюшке? – Фёдор Алексеевич, – ответил ему Разумов. – Это хорошо, что Фёдор. Вас проводить до кабинета или сами управитесь? Вы скоро найдёте, он подписан. Может библиотеку показать? Операционные там, кстати, напротив. – Благодарю, Андрей...? – хирург нахмурился, пытаясь вспомнить отчество, и сдавил переносицу двумя пальцами, однако попытка оказалась безуспешной, отчего он только виновато поджал губы: – Простите, что сразу не запомнил. Голова кругом идёт, потрясывает ещё от дороги. – Ничего, я понимаю. Можно просто Соль, – махнул рукой фельдшер. – Привыкший. – Хорошо. Я бы хотел освоиться немного. Надо бы разобраться с кроватью. – Как скажете. Тогда идём искать Софу. Только она знает, где ваши матрасы, – с этими словами Андрей Николаевич дёрнул ручку двери и, открыв её настежь, выпустил Разумова из кабинета, выйдя за ним следом. Вот только найти нянечку оказалось гораздо сложнее, чем то представлялось на первый взгляд. Врачи оббегали весь госпиталь, заглянули в каждую палату, не оставляя мысли о том, что ответственная работница возилась у койки какого-нибудь больного мужлана из города, ухаживая за ним и угождая каждой его прихоти, однако все предположения на этот счёт оказались провальными – Софья как будто сквозь землю провалилась. Либо же бедной женщине в буквальном смысле удалось разорваться на всех пациентов, коих было всего около пяти человек, но всё равно теперь для того, чтобы поговорить с ней лично, необходимо было собрать диковинную головоломку из человеческих кусочков. Фёдору такая идея никогда не пришла бы в голову, зато Соли удалось представить картинку во всех красках, от чего во время путешествия по зданию он иногда вздрагивал, усмехался или, наоборот, кривился так, словно в один присест съел целый лимон вместе с кожурой. Воображение его было вполне хорошо развито, благодаря чему даже экскурсия по больничным коридорам, устроенная им для нового хирурга параллельно поискам нянечки, проходила весьма интригующе. Разумов честно признался себе позже, когда остался с собой наедине, что ему так понравились рассказы фельдшера, что даже несколько расстроился, когда тот закричал, завидев впереди себя невысокую, но тучную женщину в таком же белом обличии, в котором были и Герман Архипович, и Андрей Николаевич. – Софа Ниловна! – Соль бросился к ней, чуть не целуя её руки, – о свет моих очей, о лучик солнца в этом бренном, мрачном царстве живых трупов, скажите, пожалуйста, где вы оставили спальные принадлежности? Господин хирург хочет обустроить кабинет. Кстати, вот он какой, – он схватил Фёдора за плечи и переставил вперёд себя, – приехавший только что, представляете? – Академик? – уточнила она, осматривая молодого человека с ног до головы. – Он самый! – весело воскликнул фельдшер, хлопнув того по плечу. – Так что с матрасами? – снова обратился он к нянечке с той же просьбой, на что та недовольно хмыкнула, скрестив на груди руки: – Где нашла, там и оставила – на цкладе, сами тащите на этот ваш второй этаж. Я вам не грузовая лошадь. Кстати, я вас искала. Крафт звал. У него вопрос по отчёту дамочки с аритмией. Он особенно просил передать, что не сахар. – Я и не сомневался, – усмехнулся Соль и переспросил: – Звал? Интересно, что ж лично не посетил? он ведь господина хирурга сам ко мне привёл. Дела-а… – закатив глаза, медленно протянул он, – неужели так сильно не хочет меня видеть после того случая? Ну ладно, не стоит мне, верно, задерживаться. Прошу прощения, что придётся мне оставить вас, господин хирург, долг зовёт. Но, если что, знаете, где меня найти, верно? Заходите, всегда буду рад побеседовать! – крикнул он на прощание и убежал вверх по лестнице. Разумов, проводив его взглядом, задумался о своём, но голос Софьи Ниловны вернул его к реальности. – Господин хирург, как к вам обратиться? – Фёдор Алексеевич, – кивнул он. – Сами управитесь, или позвать Якова? Цклад этажом ниже библиотеки. – Управлюсь, благодарю. – Цклад – дважды вниз по левой лестнице, – пояснила нянечка, – мы еще её цкладовой зовём или цкладовкой. Семён Прохорыч может там быть, его попросите, если что. Правда, он за просто так ничего вам не сделает, но ему много и не надо – спирту пообещайте, его у нас полно: сопрёшь – не заметят. Да тут ко всем подход найти можно, освоитесь, привыкнете, – она задумалась на секунду и, вздохнув, продолжила: – Соль – шут, ему улыбнётесь, похвалите его преставление, и он весь ваш. С Якушкой осторожнее, он глубоко верующий, с книгами здесь дружит. Нелли противная девка, любит, чтобы её работу вниманием почтили лишний раз, а если выйдете заместо неё в ночное дежурство – расцелует и даже обед сготовит. Вы их ещё разузнаете. – А Герман Архипович? – Его слушайтесь и не дерзите, – женщина свела тонкие тёмные брови к переносице. – Больше ничего не скажу, всё равно не подстроитесь. До свидания, Фёдор Алексеевич, – она махнула ему рукой, словно давая понять, что дел у неё гораздо больше того количества, при котором она могла позволить себе разговоры, и, заботливо на прощание погладив нового человека по плечу, еле заметно, но всё равно при этом тепло улыбнулась: – обустраивайтесь и приступайте к работе. Меня, если что, кричите, я в помощи никогда не откажу. Разумов благодарно кивнул и отпустил её, наконец, к пациентам. К расположению склада молодой хирург сразу привык, так как добраться до него оказалось легче, чем пересчитать все пальцы на правой руке. И, хотя лестница, ведущая вниз, была весьма сомнительной конструкции, без перил и с очень низкими ступенями, так что споткнуться на ней вышло бы за милую душу, Фёдор сумел всё-таки даже не сломать обе ноги, пока спускался по ней. Оказавшись внизу, он тут же нашёл свой матрас, о котором говорил Соль, сложенный вчетверо и отставленный куда-то в угол. Разумов долго рассматривал его, а затем пришел к выводу, что матрасом назвать это язык не поворачивался – скорее огромный тканевый мешок, плотно набитый пухом и соломой, твёрдый на ощупь и очень тяжёлый на подъём. Взвалив его к себе на плечи, молодой врач, кряхтя и чуть не прогибаясь в позвоночнике под его весом, отправился на поиски своего кабинета, который, как он помнил со слов Андрея, должен был быть подписан. И ведь в действительности всё оказалось точно так – к двери, которая шла сразу за дверью кабинета Германа Архиповича (справа от неё), кривым тонким гвоздём была приколота бумажка, вся смятая и пожелтевшая от времени. Буквы, косо выведенные на самодельной табличке от руки и смотрящие на нового врача как будто с презрением и насмешкой, складывались в слова, но Фёдор Алексеевич смог прочитать, лишь подойдя вплотную и прищурившись. «Сырой молодняк из академии» – гласила надпись. Хирург тяжело вздохнул и, дотянувшись коленом до ручки двери, подцепив её, а затем дёрнув вниз, ввалился в комнату, сбросив, наконец, своё спальное место на пол, расправив плечи и хрустнув позвоночником. Спина его ныла от внезапной нагрузки. День незаметно подошел к концу, и всё помещение кабинета заливало ярким кроваво-оранжевым светом; Фёдор хотел было упасть уже на колени от бессилия и усталости, но прежде – заперся и, посеяв в голове уверенность в том, что он остался совсем один с силой ударил ладонью себя по щеке. Покрасневшие глаза заблестели, и он с трудом вымолвил: – Как же… так…