Наше первое признание и последняя встреча

Прошел очередной концерт, к счастью, в последнем городе этого тура, но даже это осознание не приносит Глебу какого-либо облегчения. Он ощущает лишь абсолютное бессилие и нежелание что-либо делать. Существовать в этом мире. Кажется, энергия батарейки его жизни приравнялась к нулю еще пару лет назад, и тогда не спасало ничего, кроме потребления литров крепкого алкоголя на ежедневной основе и, порой, даже психотропных веществ. Когда Глеб стал превращаться в живого мертвеца и в конец разлагаться как морально, так и физически, Серафиму надоело за этим наблюдать. Наблюдать за тем, как близкий ему человек умирает на виду у всех. Потому повлиял на принудительное кодирование лучшего друга, чему тот был благодарен, но лишь некоторое время, ведь, фактически, он из раза в раз пытался отключить от питания свой аппарат жизнеобеспечения, а Серафим снова и снова подключал его к электричеству, не позволяя Глебу прекратить свое бренное существование на этой планете. Сейчас, рассматривая Новосибирск с высоты тринадцатого этажа, свесив ноги сквозь железные прутья балкона какой-то элитной гостиницы, Викторову кажется, что смысла в его жизни больше нет ни в чем, и поглощающая смесь тоски, боли, злости и вины перед самим собой перекрывает абсолютно все малочисленные положительные эмоции. Сидорин сидит рядом в той же позе, потягивая сигарету с ментолом, запах от которой больше не заставляет морщиться, и молчит, задумавшись о чем-то своем, и Глеб даже может примерно догадаться, о чем именно, раз они находятся вместе здесь и сейчас. – Ты угасаешь, – тихо произносит Серафим, не отрывая взгляд от ночного пейзажа города. – Что? – переспрашивает Глеб, повернувшись лицом к парню. Сказанные слова отзываются глухой болью внутри, ведь он всё услышал. Всё услышал, но хочет убедиться в том, что Сидорин имел в виду именно то, о чём он подумал. – Ты медленно и стремительно угасаешь, Глеб, – повторяет Серафим, встречаясь взглядом с карими глазами. – Точнее, медленно было раньше. Сейчас ты исчезаешь на глазах, по кусочкам. Викторов смотрит на его лицо, почти не моргая, и, похоже, пытается что-то в себе удержать. Эмоции уже трудно различимы, единственное, что ему ясно – что ни в одной из них нет ничего приятного. – Исчезаю? – задаёт парень вопрос дрожащим голосом, в котором не узнает себя. Страх пробирается куда-то под кожу, кажется, плотно там заседая, и гадко щекочет всё изнутри, заставляя тревогу вновь поглотить собой сердце. – А ты сам не видишь? – задает риторический вопрос шатен, очередной раз затягиваясь сигаретой. – Исчезаешь, да. Сказать честно, мне очень страшно смотреть на то, что с тобой происходит. И ещё страшнее понимать, что ничего больше предпринимать по этому поводу я не хочу. – А зачем тебе что-то по этому поводу предпринимать, Сим? – Глеб в недоумении, пусть и выражает это вяло – иначе попросту не может. Сидорин тихо низко посмеивается, но получается это скорее удрученно, чем весело, выдыхая табачный дым из легких. – Зачем? Ты шутишь? – прикрывает глаза он, медленно выдыхая, похоже, чтобы успокоить нечто, взбушевавшееся в душе. – Ты забыл, кто тебя вытаскивал из ямы из раза в раз? Положил в рехаб? Был рядом, когда ты был при смерти от очередного передоза? – повышает тон Серафим, не понимая, как Викторов смеет спрашивать нечто подобное. – Даже сейчас я, блять, с тобой. Я всегда тебя спасаю, потому мне стоило бы предпринять что-нибудь и в этот раз, но не хочу больше, – добавляет он уже тише, боясь пожалеть о выражении мыслей вслух. – Нет, не шучу, – спокойно, пытаясь изобразить равнодушие, отвечает Глеб. Он не может быть искренним, ведь попросту не знает, какой он есть на самом деле, – Ты всегда меня спасаешь, и я не знаю, чем я этого заслуживаю. Думаю, ничем, – объясняет брюнет, разминая шею – сидеть, не двигаясь, сейчас сложно. – Поэтому не понимаю, что тобой движет каждый раз, когда ты не уходишь от меня, бросаешь всё, когда что-то случается, и едешь ко мне, чтобы помочь. – Человечность мною движет, – будто плюется словами Сидорин, позволяя себе выразить накопленную месяцами злость на Викторова. – Ты мой лучший друг, я не могу тебя бросить так просто. Ты имеешь для меня большое значение, – заявляет парень уверенно, не понимая, как этот факт не может быть для Глеба очевиден. – Я не могу спокойно наблюдать за тем, как ты умираешь, – объясняет шатен, и его голос тоже начинает противно дрогнуть, вынуждая прокашляться, дабы подавить желание выпустить влагу из намокших глаз. – Но сейчас приходится смириться с тем, что как бы я не старался, это всё равно произойдет в скором времени. Я понял, что если у человека нет никакого внутреннего стержня, нет смысла пытаться его в нём создать. Это бесполезно. – Ты прав, – соглашается брюнет, доставая из своей пачки сигарету, и поджигает её чужой зажигалкой. – Я не знаю, как твоё большое сердце давало тебе силы со мной мучаться. К сожалению, это правда было бессмысленно. Прости меня, Сим, – шепчет он отчаянно, сдерживая порыв положить свою ладонь на чужую. – Ну почему ты такой безвольный? – шипит Серафим, надеясь хлестнуть словами: физически сейчас это сделать не получится – придется выпутываться из металлических прутьев. – В тебя столько вложено, чтобы ты так просто сдался, серьёзно? Почему нельзя постараться для меня, для своей семьи? Для себя, в конце концов. Ты ведь столько всего не попробовал и не взял от этой жизни! – пытается он получить хоть какую-то реакцию от Викторова, но тому, казалось бы, хоть бы хны. – А зачем уже? – незаинтересованно бросает тот, рассматривая вокзал вдали, около горизонта. – Знаешь, раньше так хотелось видеть, делать и ощущать всё и сразу. Я выкладывался ради впечатлений на всю катушку, бесконечно бежал, стараясь ни на секунду не замедляться, и так сильно изнемог от непрерывной спешки, что в момент всё потеряло какой-либо смысл, – признается Глеб, сам для себя осознавая нечто важное. – Но это ведь не означает, что его вовсе нет! – восклицает Серафим, которого пробирает ярость. – Я понимаю, что человеку в депрессии сложно что-либо доказать, но я ведь пытался тебя из неё вытащить, – выдает он отчаянно, нервно скитаясь взглядом по чужому силуэту. – Водил по психиатрам, кодировал, никогда не оставлял одного, даже тогда, когда, признаться сказать, хотелось. Но ты ведь сам себя убиваешь и вставляешь палки в колёса! На лице Сидорина явно читаются вопросы: «Где я оступился? Что сделал не так?» –, и он пытается найти ответ в двух чёрных безднах, в безжизненных глазах, но не получается: Глеб либо отсекает возможность что-либо из них выяснить, либо сам не знает, что сказать. – Так это мой выбор – себя убивать, Сим. Если бы во мне была хоть капля желания жить, я бы не стал сопротивляться и лишь содействовал вытаскиванию себя из ямы, – поясняет он так просто, словно слова являются чем-то будничным и не несут собой дикого смысла. – Но я этого не хочу и не раз тебе об этом говорил. Ты же сам выбираешь этого не слышать. – Да потому что как я могу тебя покинуть, Глеб?! – срывается шатен на крик, разводя руки в соответствующем жесте. – Я не ебанный сухарь, который может так просто позволить другу свести счёты с жизнью! – Так ты и не позволил мне сделать этого просто, – отвечает Викторов, не прерывая зрительный контакт – всем нутром ощущает, что ему-таки скоро врежут: глаза у Серафима разъярённые и гнев из них сочится вёдрами. – Ты уже сделал всё для того, чтобы не произошло моего импульсивного самоубийства. Но сейчас это моё обдуманное решение, пусть и деструктивное. С ним уже ничего не поделать, только смириться. Сидорин медленно выпутывает ноги из балконных прутьев, освобождая себя от скованных движений, и, повернувшись, облокачивается о них спиной, чтобы сделать глубокий вдох. Пытается успокоиться. – Не могу я смириться с такими решениями близких себе людей, – рычит он, запрокидывая голову в надежде прекратить поток накатывающих слёз. – Как это вообще можно принять, если ты человек в здравом рассудке? – Не знаю, никогда в нём не пребывал, – хмыкает Глеб, неуместно пошутив. – Но как-то, думаю, можно. Для начала разорвать со мной связь и попрощаться с ещё живым. А дальше, должно быть, станет уже неважно, – размышляет он, потягивая уже непонятно какую по счёту сигарету – такими темпами пачка закончится совсем скоро. – Твоей больной голове действительно кажется, что всё так легко или это очень глупая ирония? – спрашивает Серафим, сумев слегка утихомирить ураган чувств, но ему кажется, что тот совсем скоро разожжется с большей силой. – Было бы иронии место в этом диалоге, – усмехается Викторов, но быстро вместе с тем погасает. – Я сейчас серьёзно говорю. Обо мне так бывшая жена никогда не беспокоилась, как ты, Серафим, – произносит он с нотой горечи, которая действительно присутствует на языке от бесчисленного количества табака, употребленного за этот вечер. – И не только она, вообще никто. Я правда не понимаю, что тобой движет, – искренне подмечает брюнет, надеясь выяснить истинное обоснование чужой самоотдачи: он, Глеб, этого ведь действительно ничем не заслуживает, какая же должна быть причина, чтобы так убиваться из-за другого человека? Серафим и вправду чистой души мужчина, но явно не с каждым близким себе он так возится. Глеб в этом уверен. Сидорин явно начинает распаляться заново, иначе резко вспыхнувший огонь в его взгляде никак не объяснить. Он буквально сверлит им, забираясь глубоко в душу, но словно пытается таким образом скрыть что-то в своей. Нечто весомое, значимое и очень ценное. О том буквально кричит такая реакция: Серафима зацепили за живое. – Твоя жена никогда тебя, похоже, сильно не любила, – скрипит шатен, собирая пальцы в кулаки от злости. Неужели его так задело это сравнение? – А мать твою я никогда не пойму, ты сам знаешь. – Ну хорошо, а тебе-то с меня какой толк, Сим? – брюнет склоняет голову к плечу, в самом деле не сумев понять причину, несмотря на то, что действительно хочет. – Тебе я ведь просто друг. Пусть и лучший. Не могут же все эти усилия на бесконечное спасение меня быть оправданы лишь этим. Ни один даже самый светлый человек в этом мире не стал бы так себя изнашивать для кого-то типа меня, это очевидно, как бы ты не пытался меня переубедить, – заключает Викторов, заметив желание возразить в серых глазах – радужку в таком освещении, а точнее, скорее его отсутствии, почти не видно. – Если даже жена меня не любила и ушла, как ты говоришь, сам-то на чём основываешься в таком случае? Серафим раздраженно посмеивается, выражая этим всё, что он думает, касательно этого вопроса. Он потирает переносицу, глухо всхлипывая – слезы никуда и не думали отступать – и отвечает: – Знаешь, Глеб, ты не просто безбашенный и больной, ты ещё и космически тупой, раз будучи не слепым и не глухим, и общаясь со мной хуеву тучу лет, спрашиваешь нечто настолько глупое, – похоже, Сидорин пытается вылить всю накопленную в себе желчь в это заявление, потому как примерно так оно и звучит, но Глеб ни на каплю не обижен: это единственное конструктивное обращение к нему за последнее время от Серафима, несмотря на то, что до самого Викторова всё ещё не допирает, о чём идёт речь. – Не знаю насчёт твоей бывшей, зря бросил. Может, она тебя разлюбила, а может ушла вопреки всему, потому что поняла, что с тобой оставаться – самоубийство. Если так, то она очень умная женщина, – усмехается шатен, но в словах не слышится ни ноты веселья. – Понимаю, что хочется меня уколоть, но логическое завершение мысли будет? – бросает брюнет, и тут же жалеет, потому как серые глаза впиваются в него так, словно он не себя убить решил, а другого человека. – Ну ты не перебивай, блядь, и тогда будет. Заткнись и не порть момент, ради бога. Викторов не имеет смысла возражать, потому замолкает в ожидании продолжения. – В общем не знаю, как она так долго с тобой продержалась, но не об этом речь. Хочу сказать, что не знаю, любила или нет тебя она, уебка, – Сидорин прокашливается, и замедляется, будто оттягивая момент, когда придётся договорить. – Но я всё это время оставался с тобой, потому что... – он прокашливается ещё раз и молниеносно выпаливает – Потому что люблю тебя, подонок неблагодарный! Повисает тишина, и Глеб смотрит на него с таким чистейшим шоком, что его и без того большие глаза расширяются, и от этого Серафиму хочется провалиться под землю. Брюнет смотрит на него ошеломленно, не сразу подбирая слова, потому как, кажется, впервые за очень долгое время отчётливо ощутил некое чувство. – Как друга?... – спрашивает он почти шепотом, когда наконец отмирает, и Серафим, не сдержавшись, даёт ему увесистую пощечину. – Как мужчину, долбоебище! Люблю тебя, как ты когда-то свою жену, Боже, – басит Сидорин, и незамедлительно кладет ладони на чужое лицо, пока Викторов не успел отойти от больного удара и среагировать. Он думает с секунду, и впечатывается в губы Глеба, целуя его с таким напором, в каком читается вся эта смертоносная смесь злости, страха, отчаяния и обиды. Поражает не то, что его не отталкивают – хотя не каждый день Глеб целуется со своими друзьями, пусть и лучшими – а то, что мало этого, брюнет начинает активно отвечать в момент, когда осознает происходящее и перестает тормозить. Серафим этого не ожидал, но прерываться не намерен ни на секунду – его притянуло к мужчине, как к магниту другой полярности, и отлипнуть от него сейчас означает совершить роковую ошибку или умереть. Он буквально съедает Глеба за всю ту боль, что тот ему причинил, и Викторов этому содействует так же рьяно, как только может. Они целуются рвано, бешено, в ненормальном темпе. Крепкие пальцы зарываются в темные кудрявые волосы, и оттягивают их, доставляя ощутимую физическую боль, но Глебу абсолютно плевать. Он берется за чужое лицо, обросшее щетиной, и напирает с такой скоростью, словно борется за лидерство. Разумеется, проигрывая. Только брюнет хочет схватиться за ворот Симиной кожанки, как его грубо отталкивают от себя, отрываясь, и хлопают по рукам. Серафим вытирает рот краем своей рубашки, знатно её марая, и тяжело дышит, намереваясь что-то сказать. Викторов же пытается отойти от произошедшего. – Не знаю, что сейчас было с твоей стороны, но и не хочу даже думать об этом. Вообще. Когда-либо, – выдает Сидорин, выходя из раздумий. – Хочу только, чтобы ты знал, что больше меня в твоей жизни действительно никогда не будет. И плевать я хотел, когда она завершится. Ты и правда не заслуживаешь таких страданий, как бы сильно и долго я тебя не любил, – выдыхает он, вставая на ноги, и смотрит на брюнета сверху. – Я придурок, что так долго за тобой таскался. Это и вправду было лишено смысла. Водил тебя по психиатрам, хотя самому нужен как минимум психотерапевт, – Серафим отводит взгляд куда-то за горизонт, на что-то решаясь. – Прощай, Глеб. Больше ты меня не увидишь. Сотри из памяти меня, пожалуйста. Всё, что было, – говорит он на ухо Викторову, согнувшись для этого, и хлопает его по плечу, разворачиваясь, чтобы уйти. – Постой, – окликает Глеб Сидорина, когда тот уже открыл балконную дверь в нескольких шагах от него, чтобы выйти и скрыться из виду. – Не хочу. – Я тоже люблю тебя, Сим, – всхлипывает брюнет, в этот раз не пытаясь скрыть текущих по щекам слез. – Мне плевать. Ты сообщаешь об этом слишком поздно, – отвечает мужчина, скрываясь за дверью, и Глеб не срывается с места, чтобы его догнать, оставаясь на месте. Теперь он сидит на балконе тринадцатого этажа дорогой гостиницы один. Тур исполнен, Серафима для него больше нет. Наконец он набрался сил, ведь совсем натерпелся. А значит, Глеба здесь больше совсем ничего не держит.