dissolvedgirl

она растет нормально – если доверять крашеному в белый дверному косяку, где кишибе время от времени ставит отметки карандашом, говоря сквозь сигарету в зубах «не сутулься, выпрямься», но растет ненормально, если доверять внутренним ощущениям. а точнее /что-то/ растет в ней, и оно не особо нормальное. что-то сначала настолько маленькое, что гасить его ощущается живодерством – как сжигать муравьев преломленным светом через зеркальце. она плохо спит, она мало ест – кишибе немного теряется, но понимает, что его отцовскость, с трудом наскребенная по сусекам, ничего для подростка не представляет. он не заставляет ее питаться через блевотину – кладет ей стандартные порции, которые она стандартно оставляет спящим на солнце диким псам. у нее уходит вес и растут пунцово-бурые припухлые круги под глазами. на школьном медосмотре медсестра слишком долго смотрит на ее выпирающий кифозный позвоночник и встает, чтобы что-то сказать классной руководительнице. аки предстоит долгая беседа со школьным психологом, на которой она замечает, что мир завертелся в воронку и потемнел – а потом ее будят нашатырем, и смотрят в три лица педсостава.  кишибе приходится убирать квартиру перед приходом комиссии – на нем фартук в голубую и бежевую клетку. кажется, его аки сделала на трудах несколько лет назад, и конечно же лямки сзади слишком короткие для кишибе – держатся не на бантике, а на морском узле. он вытирает пыль и смешно стукается головой об стол, пока аки лежит в клубке, поджав ноги, и в ее животе нарастает буря кислотных дождей. ее сердце такое холодное и покалывает, а на языке жгущее, щекотящее ощущение, будто бы поела ананас.  они приходят и они смотрят – комнату аки, саму аки, вертят ее руки, заставляют ее приподнять футболку, проверяя на синяки, открывают холодильник, выслеживают плесень в углах квартиры, общаются с кишибе, смотрят ворох документов из детского дома, писем от предыдущих приемных родителей.  – обратитесь с ней к специалисту, – говорит женщина из комиссии, высокие волосы скручены на макушке, морщины, подчеркнутые плохим макияжем. – у девочки прогрессирует /что-то/ с не самыми здоровыми тенденциями.  если бы аки была тогда с ним в гостиной, кишибе сказал бы закрыть ей уши. он не допускал ей слушать плохое о себе и не говорил плохое о ней – ни разу. все ее сомнительные поступки максимум осуждались уставшим взглядом, который не сильно-то отличался от привычного взгляда ее родителя.  как бы то ни было, но аки проседает по здоровью. сначала с ней пытаются говорить, но ее рвет кровью, потому что желудок уже начал сам себя поедать. ее садят на антидепрессанты, от которых ее убивает животный голод и она в бессознании обнаруживает себя сидящей у холодильника из ночи в ночь – деревянная плошка для перемешивания, по края наполненная рагу, крем и крошки от сладостей, раздавленных в руках. одежда становится тесной и наконец-то, с запозданием идут первые месячные – она плачет, ей стыдно сказать кишибе и она использует бумагу вместо прокладок, объедается слишком сильнодействующими таблетками от боли в спине, а потом лежит на кровати в полуотключке, и кишибе находит ее такой – кровь по ногам и остекляневшие глаза.  спустя время ей захочется извиниться за то, что она была не лучшим ребенком в мире. но она знает ответ – он тоже был не лучшим отцом.  была одна правда – аки не хотела взрослеть. отобранное время, утопленное в бумажной волоките, слезах и людях, не знающих, что с ней делать и как уживаться с ней, компенсировалось не лучшим образом на земле, но лучшим вариантом из возможных. якобы взрослые девочки ее возраста листали гяру журналы и их волосы развевал быстрый ветер, когда они обнимали сзади своих парней на практически самособранных мотоциклах. не то чтобы аки хотелось казаться иной – но время с шести до тринадцати пролетело молниеносно, а она еще ни разу не каталась на колесе обозрения.  зачем ей взрослеть так быстро?  бушующие гормоны действовали на ее открытость и честность – она измазала все плечи кишибе своими рыданиями, и с тех пор они проводили время чуть-чуть насыщеннее – настолько, насколько возможно. он купил ей уродский купальник в спортивном магазине, очки для ныряния, вез ее на пляж в середине весны – она стучала зубами и куталась в полотенце, ее зубы смыкались на палочке для мороженого, но она ценила это – капли фруктового льда, разбитые об песок, ее первая фотография после американских горок – лицо серо-зеленого цвета, волосы торчат из прически, специально заплетенной слишком туго – в тот день ее скальп был немного жирным.  кишибе дарил воспоминания, идиллию и спокойствие.  когда аки было пятнадцать, к ним снова пришли, но в этот раз кишибе не знал об этом, не вылизывал дом до лоска, не завязывал фартук. то была другая женщина, пухлая, круглощекая, с осветленными волосами, и люди рядом с ней представились полицейскими званиями. у некоторых вещей нет срока годности. он говорил ей это, когда она спрашивала, можно ли еще использовать соевый соус, слишком долго простоявший в холодильнике, и когда его осуждали за то, что сделал другой кишибе еще до рождения аки, за преступление, что было старше его приемной дочери.  она хранила воспоминания.  в своей черепной коробке она соорудила маленький ящик, облепленный наклейками, где теплились круглые жевательные резинки, дешманские заколки, крышки от содовых. она перебирала выдуманные безделушки, что ассоциировались с холодными, влажными днями, когда кишибе нелепо и искренне пытался соорудить ей юность, которой она желала. и за следующие три года она не запомнила ничего нового.  *** кобени – это ее личный маленький заведенный зайчик, ее будильник, что вместо звона хныкает, обсасывая обожженный палец. аки ведет носом, и запах гари чем-то напоминает хлеб. приподнимается на локтях, протирает глаза, чихает от утренней пыли, зависшей в воздухе. идет на кухню, чтоб обнаружить, что кобени перепутала их пижамные шортики – да еще и надела шортики аки задом-наперед, завязками назад. аки отодвигает резинку, чтобы та шлепнула кобени по пояснице и улыбается после чужого ойканья. кобени – беспорядок. девочка из раздавленного безе, в которое кто-то вступил подошвой.  большие глаза, радужка как плавленная ириска. кобени старше ее на два года, но не умнее ни на один показатель айкью. работает на работах, где нужно носить низкие хвостики и косички, чтобы тебе оставили чаевые – забегаловки для лысеющих мужиков с вечнокрасными лицами.  кобени что-то меньшее и большее в ее жизни – неопределенно что, то ли друг с привилегиями, то ли хрупкие отношения, без ссор распадавшиеся каждые пару недель но восстанавливающиеся снова. они живут друг с с другом, делят одну постель и работают каждая на два рта – свой и соседкин, чтоб радовать себя и баловать другую. безобидный, нежный симбиоз.  – опаздываешь сейчас?  – неа, – кобени держится за мочку, чтоб остудить пальчики. из тостера зловеще выглядывают абсолютно черные ломти хлеба. – просто заминка. запара на кухне, ага.   – могу взять на себя эту смену. кобени улыбается и уступает место на маленьком кухонном уголке. – так точно, шеф. два сендвича с вишневым вареньем за первый и единственный стол.  – повинуюсь. сегодня, кстати, день «икс».  – огооо. быстренько наступил. – но все будет ок? не сложно?  аки подцепляет новую порцию горячих тостов вилкой, когда они выпрыгивают на поверхность, кладет их на тарелку. кидает взгляд на кобени. кобени сидит в телефоне, листает что-то, подпирая ладонью щеку. говорит безразлично нейтральное «не-а» и аки довольна этим. подсовывает кобени ее завтрак и кружку растворимого черного кофе с сахаром, садится напротив на высокий барный стул перед высокой барной стойкой, служащей в качестве стола.  – спасибо, что ты не против.  *** аки сидит в машине – машине кобени. маленький фиат с вздувшейся крышей, как зараженная ботулизмом банка консервированных бобов. кобени ненавидит запах сиг, но аки и так курит редко – ничего страшного. будет ехать обратно с открытыми окнами. то есть, будут.  конечно будут. она смотрит на линию горизонта – солнце не планирует садиться, небо голубое без единого облачка, дует ветер. сбоку – высокие стены административного здания, наблюдательная вышка, двери в место, где время остановилось. она должна подобрать кишибе.  это не вызывает никаких слишком острых чувств – только сложные. плюс, волнение. она не видела его довольно давно. он выглядит все так же? люди его возраста редко меняются во внешности по прошествию промежутка в несколько лет. не то, чтобы он особо старый, но. – эй.  аки оборачивается. он – улыбается, цокает. руки в карманах, пригнулся к раскрытому окну, на плечах сумка – совсем пустая? он всегда называл аки «девочка». – угостишь меня, девочка?  он пристраивается на сидение рядом с водителем, сумку на заднее, принимает из ее рук сигарету. тачка провоняется сильнее, чем они смогут ее выветрить. прижигает ему со своей руки, он склоняется над ее ладонью и огонек выделяет все морщины на его коже – она не помнит, какие старые, а какие новые. в конце-концов, не то чтобы ей нужно настолько вглядываться в подробности.  кишибе выглядит в точности как раньше на первый взгляд, на второй и третий.  щетина и такая же прическа, седина с редкими намеками на черную волосню, выразительные скулы, западшие глаза и очень сильно стриженные ногти – под самое мясо.  ощущение, забранное в тот миг, когда кишибе отняли от нее – не ее от кишибе.  будто забытый начисто запах влажных стен и побелки в их старой квартире, скорлупа, хрустящая на зубах, когда кишибе готовил завтрак. тактильное чувство на кончиках ее пальцев, когда он вручал ей какую-то глупую игрушку – все из них жили в изголовье ее постели, теснились по обе стороны от подушки, некоторые – в ногах. несколько обязательно должно было упасть ночью на пол, куда без этого.  она хочет сказать, что рада, но сдерживает слова за кромкой своих зубов. странная ситуация. он будет жить у нее – ничего особенного. они не разрывали связь окончательно, изредка созванивалось, она вещала ему самые основные детали, но не самые главные – не для тюремных телефонов. он все еще, де-факто, являлся ее отцом. она привезет его в квартиру, которую они делят с кобени – кобени знает, она не против. он будет спать в гостиной пока не заработает достаточно денег, чтоб снимать что-то самому, или не найдет кого-то еще, к кому можно съехать.  все звучит вполне себе нормально. что-то грызет ее все равно, они болтают о мелочах – как могут болтать два неразговорчивых человека, предпочитающих разделять тишину на двоих как батончик твикс. если честно, ей не особо хочется слушать про заключение, да и кишибе не горит желанием рассказывать ей об этом. он не показывает, но аки видит по легкому тремору в его пальцах, по оголодавшему охвату, которым его глаза загребают окружающее пространство, виды за окном – он еще не верит, что это кончилось. жадно, жадно, до упоения, он глотает свежий свободный воздух и пожирает взглядом все на своем пути, переключает глаза на аки и замирает. констатирует факт. – ты выросла.  без эмоций.  – наверное. все-таки, сколько лет прошло? пять, да? я выросла на пять же сантиметров, начала нормально питаться, добрала пару килограмм, чтоб бжу сдвинулось с отметки severly underweight на просто underweight. а ты и не изменился.  «либо я уже забыла, как ты выглядел. смешалось с чем-то в памяти, растворилось» кишибе опирается локтем под окно, держит одну сторону лица на своей ладони, смотрит уже куда-то за аки, в степи, раскинувшиеся тут, немного за чертой города. но скоро они попадут на большее оживление.  *** кобени делится с аки тем, что ей нравится кишибе. нормальный такой дяденька немного за пятьдесят, вежливый и ведет себя хорошо, не крикливый, не извращенец и шутки уебищные не шутит – у кобени сплошь негативный опыт с мужчинами постарше, сказываются бесконечные отчимы и их постоянная смена – один краше другого в саркастическом смысле.  кишибе, кобени и аки ужинают доставкой – наваристая толстая лапша, кусочки мяса на рисе, тонкацу, оякодон, любимый акин мисо-суп с переизбытком водорослей – пир на весь мир, короче. зарплата аки удачно совпала с освобождением ее приемного бати и сегодня их рациону легко можно позавидовать.  кишибе даже ест не особо жадно, будто не соскучился по вкусному. но, в конце-концов, насколько аки помнит, он говорил, что курение лет с двенадцати полуубило ему вкусовые сосочки на языке. зато кобени уплетает разнообразие разномастных хрючев за обе щеки – малышка счастлива.  и тут кишибе вскрывает нарыв.  – аки, ты помнишь как мы ездили на иссики?  новый вдох ощущается как запах гнилых водорослей и режущие плохо обработанные края надувного матраса. влажность теплых скользких больших камней и зеленый мох, мутноватая вода, бутерброды из яичной массы и майонеза.  – было прикольно. медуз просто слишком много, так и не поплавали толком ни разу. – я просто часто думал об этом месте. как будто первое место в списке, куда бы хотел отправиться, когда выйду.  – хочешь туда поехать? – если вы, девочки, тоже «за». аки поворачивает голову в сторону кобени, и кобени сто процентов «за» – по ней видно, дышит воодушевленностью, улыбается, пока ее чуть прикрытый ладошкой рот забит под завязку карри.  аки не то чтобы против, но внутри продолжает зреть странное ощущение.  /что-то/ растет в ней и оно не особо нормальное. но зачем ей обламывать всем веселье? они молча кивает и добавляет следом. – можем в воскресенье. у меня и кобени совпадает выходной. кобени кивает быстро-быстро как фигурка-собачка с пружинистой головой на приборной панели тачки. кишибе в согласии достает портсигар, сохраненный аки и врученный ему сегодня. пару секунд смотрит на кобени, приподняв бровь.  – вы можете на балконе!  говорит девочка-птичья трель. аки встает и говорит, что хочет тоже с ним.  – я просто посижу рядом. мы скоро будем, ладно? не желающая нюхать дым и вполне себе уловлетворенная вариантом остаться один на один с едой и телефоном кобени говорит «никаких проблем». аки открывает балкон и садится на плетеный стул, пока кишибе облокачивается об ограждение и закуривает, чиркнув зажигалкой аки.  аки смотрит вверх. она видит звезды и слышит дым. немного щемит сердце, но  на душе так спокойно. и даже не нужно болтать особо, чтоб почувствовать себя рядом. она улыбается. впервые за весь вечер говорит то, что мечтала ему сказать. – я скучала. было немного пусто. он ворошит ей волосы пятерней. кожа его рук жесткая и пахнет хозяйственным мылом. аки, неожиданно для себя, льнет к сухим, теплым прикосновениям. – подкуришь девочке тоже, да?  он подкуривает. теперь они стоят локоть к локтю и смотрят вниз. никакие крохи человеко-муравьи не снуют под высотой пятого этажа, уже слишком поздно для спального квартала, видно пустую детскую площадку и горящие оранжевым фонари. от кого-то из соседей слышна музыка, но терпимо, не слишком громко. аки кладет висок на его плечо.  /что-то/ растет в ней дальше.