dissolvedgirl

кобени игриво брызгается водой и смеется им в лица совсем безудержно. беззаботная и летящая, здесь и сейчас – находка. аки и кишибе медленно плетутся за ней, как родители – у аки в ладони стаканчик горячего шоколада, а кишибе прячет в карманы руки. сегодня высокая вероятность шторма чуть-чуть попозже. аки волнуется, что могут подняться волны, сбить с ног кобени и замести пляж грязью. – да тут всегда так, – пожимает плечами кишибе. в его рту аки замечает то зубочистки, то леденцы. он взял во внимание, что кобени не любит дым и теперь ограничивает себя. ему это не очень сложно, в конце-концов. аки вручает ему стакан и говорит – секундочку. ей срочно нужно взять реванш у кобени, что плеснула ей соленой воды на волосы. они играют на мелководье, юбки их сарафанов-миди промокли насквозь, они валят друг друга в пока еще невысокие волны из раза в раз, пока кишибе ждет их. аки хочется вовлечь его в игру. он говорит – я послежу за вещами, девочки. но не выглядит совсем хмурым. дает им время на активные развлечения, пока сам просто лечится морским воздухом и дает соленому ветру танцевать на его лице, наслаждается мягким солнцем на ощутимых пределах собственной плоти. но аки плещет в него водой. сеанс стоячей медитации прерывается. *** кобени и аки дрожат под одним полотенцем – кишибе их чуть обеих не утопил – «а вот нечего нарываться, девочки». они чуток подсыхают, расстилают свои сарафаны на пляжном пледе, чтоб тоже высохли. на их телах купальники и сильный spf – большая жирная полоска солнцезащитного крема у кобени на носу, он вечно обгорает больше всего. аки помнит, что во все разы на пляже вместе с кишибе она была в слитном спортивном купальнике как для школы, а сейчас в первый раз в раздельном бикини, и это должно ощущаться вообще никак, но почему-то ощущается странновато. лицо краснеет не от солнечного удара, раз уж на то пошло. когда кобени обсыхает и отлучается за мороженым, аки скидывает с себя полотенце и пытается не палить сквозь солнцезащитные очки, что следит за лицом кишибе. к слову, он довольно давно не видел молодое женское тело. странные мыслишки лезут в голову. в данном контексте их вполне можно назвать /иррациональными/. а возможно даже /деструктивными/. и конечно же он смотрит на нее. на его лице (нужно знать кишибе очень хорошо, чтобы это понять) читается легкое удивление. аки потягивается, будто назло, влажноватая кожа поблескивает на ребрах, как рыбья чешуя. живот такой впалый, что образуется озеро из морской воды. пофиг. она ест столько, сколько в нее влезает – на ее теле наросло мясо в так называемых нужных местах. капли воды вытекают из ямки между ключиц. кишибе продолжает лениво смотреть за ней, как кошка за птицей на ветке через окно. – тебе не холодно? вся в мурашках. – неа. нормально все. устала сидеть в этой мокрой тряпке, – что-то в ее голове ломается, но с другой стороны, они с кишибе делали так раньше, и ничего никогда в этом не было криминального. – поможешь мне растереться? почему-то сердце падает в желудок. аки глотает неудобную вязкую слюну, но дороги назад не было предусмотрено. кишибе быстро и /как обычно/ растирает полотенцем ее тело, не задерживая прикосновения, без ничего лишнего и это ощущается приятнее, чем если бы он запустил руку под треугольник ее трусиков-бикини. аки со стыдом отмечает это и вгрызается ладонями в пляжный плед под собой. ее тело каменеет от того, насколько оно скучало по отцовской заботе. она забыла какого это, если честно – быть кем-то, о ком заботятся, а не кем-то, кто заботится о ком-то. сука, это /приятно/. это ненормально /приятно/, сука. – ты обсохла? этот голос ломает ее хребет. – да. так намного лучше. *** они сидят на диване, его рука вокруг ее плеч? она говорит, что это странное объятие – так обнимаются лишь футбольные болельщики, разве нет? он поднимает черно-седую бровь, говорит – разве не будет страннее, если я обниму тебя ниже? аки хочет спросить, зачем кишибе вообще /резко/ захотел ее обнимать сейчас, но прикусывает губу. она не хочет лишнего шума. и говорит – не будет. он просовывает руку в пространство между поясницей аки и диванными подушками. подтаскивает к себе. ладонь касается ее бедра на одну секунду и аки обжигает – но прикосновения переносятся выше, она чувствует крепкую хватку в районе талии. аки старается смотреть фильм. кишибе всегда был не из тех людей, что много говорят. но почему-то он спрашивает про кобени. странные вопросы, не из разряда «как у нее дела?» или «как давно вы дружите?». – это ее квартира? аки косится и почему-то ей хочется выдохнуть. она становится компактнее, поджимает ноги, опускает голову кишибе на грудь и упирается в нее рукой. от кишибе пахнет хвойным лесом и пеной для бритья, он купил себе все, что нужно. аки думает, что это смутно знакомый запах, в котором отсутствует главный ингредиент – его старый одеколон. аки хочется сделать ему подарок – или, скорее, себе. напомнить себе о времени, когда этот человек делал для нее все, что представляло ценность. – это ничья квартира. мы вместе ее снимаем. у кобени нет собственности, она с совершеннолетия сама по себе, ни весточки от родителей, кроме постоянного денежного запроса. в голове аки звучит порнуха – ассоциации, она вспоминает слова, похожие на слова кишибе, и то, что после них сказали. «слава богу я не буду ебать тебя на диване, принадлежащем твоей подружке». порно про /не настолько/ падшего человека. аки слышит шорох ключа в замке и подскакивает помогать кобени разобрать продуктовые пакеты. след от ладони на ее боку все еще горит так, будто ее шлепнули. кишибе плетется следом, чтобы тоже помочь девчонкам. *** она просыпается, потому что кобени скулит во сне и трется об ее ногу, лезет ей в трусики маленькой ладонью и сжимает зубы так сильно, что почти трескается рубец, жмурит глаза настолько, что аки удивлена, почему из них все еще не выжат сок. она обнимает кобени за голову одной рукой, чешет ее пряди. – хорошая моя девочка. поворачивается на бок, чтоб целоваться с ней. такая нетерпеливая, жадная – она часто использовала тело аки, чтобы кончить и просто уснуть. аки просыпалась с ее ладонью в своей промежности, не удивляясь. кобени успокаивала близость, прикосновения, теплое тело рядом. отчаянно хваталась за то, что аки рядом с ней – кожа в жару прилипает к коже. дыхание изо рта в чужой нос, и на подушке не разберешь, где чей волосок лежит. впритык, как на скотобойне. ее язык практически сухой – много плакала на работе, забыла пить воду, бедняжка, обезвоживание. убитая, усталая – аки притаскивает ее за спинку ближе, вцепляется, пожирает. лижет шею от впадинки до подбородка много много раз, будто дергает собачку на молнии вверх и вниз. на кобени маленькое, передавливающее даже ее скромный размерчик, бра – белое, в кружево. видно темные набухшие соски, как розовый виноград. аки кусает шею и улыбается. она думает, она сука. ей мерещится дыхание за дверью и представляется, как кишибе сжимает член, смотрит на нее – она знает, что это неправда, кишибе не уделял бы свое время таким жалким вещам, нелепостям. он не ебаный извращенец – ему незачем подсматривать за студентками – а вот аки вполне себе манда со сломанными мозгами. ее возбуждает это. – кобени, детка, заставишь меня стонать? кобени любила тихо – не любила, а привыкла с тех времен, когда ей приходилось сжимать ноги в полной тишине, деля комнату с братом и мамой. у аки никогда не было интереса раскрепощать ее – устраивало, что дают. кобени нравилась ей так же, как и она нравилась кобени – тепло, близость, фоновый шум, не одна, а рядом. мягкая игрушка в формате взрослого человека. но вот сейчас. а сейчас-то было так просто – аки хотела, что у кишибе, миллион процентов лежащего на диване, не подглядывающего за ними, встал член от стонов. ей бы принесло это удовольствие. сладкие девичьи трели в его уши, лишенные женского языка за собой на несколько лет. никто не царапал ему спину, не кусал плечи, не бил по спине пяткой, цепляясь в сексе лицом к лицу. самое милое – кобени не знает, как заставить ее стонать. она краснеет, поправляет прядку за ушко, закусывает пухленькие губы и теряется секунды где-то на три, а потом натирает круговыми движениями там, где у аки влажное на трусиках. аки говорит ей – малышка, выше. и сама поправляет ее ладонь, тянет чуть-чуть наверх. так ей уже приятнее. кобени повторяет одни и те же движения, стабильно, ее худенькая коленка упирается аки в низ, как будто бы пытается проникнуть – но не пытается. так хорошо. мокро и аки хлюпает, ее трусики пропитались мокрым, мокрой складкой отодвинулись в сторону. аки стонет от чистого сердца – косится на дверь. она надеется, что в гостиной их слышно хотя бы чуть-чуть. – аки, кишибе ведь услышит, тише. боже, почти что плачет. так мило. – солнышко, – стонет это тоже. – это наш дом. не важно. пусть слышит, все равно. нет, не все равно. пусть слышит. пожалуйста, пусть он слышит. у него один палец толщиной как два с половиной пальца кобени. аки стонет и представляет их разницу еще четче – он может накрыть ее своим телом, от пальчиков на ногах до макушки и он все равно будет выше и больше, как крыша на головой, как за каменной стеной, как буквально /дома/. так уютно чувствовать себя защищенной и той, о ком заботятся, так приятно – она вытирает кобени слезы. чувствует ли кобени себя так с ней? вряд ли – аки плохой защитник. просто она /приятная/. кишибе скажет ей, что она приятная, когда натянет ее на член? скажет, что у нее мягкие волосы, и что она вкусно пахнет, что ему нравится, что она беззащитная, распростертая, жаждущая его? – аки, – кобени шепчет ей на ухо, мокрое дыхание будто оседает конденсатом на линии челюсти. – у м-меня пальчики устали. можно мне сделать что-то еще? – да, детка, все хорошо, не переживай. аки мямлит, лицо пунцовое, челка прилипла ко лбу. рефлекторно сглатывает без слюны – в горле пересохло. кобени достает из ящичка посасывающую игрушку, обрабатывает рядом лежащим спреем и вытирает салфетками. аки кончает на фантазии о члене и потной ебле, пока кобени придерживает вибратор и держит голову аки на своих коленях, гладит по макушке. аки надеется, что он слышит. *** аки выплетается из спальни в полдень, почесывает живот. волосы взъерошены, а глаза заспанные, припухшие. чешет щиколотку ступней, дергает ручку совмещенного санузла. кишибе на кухне драит плиту. фартук в клетку завязан не бантиком, а морским узлом. аки сжимает ручку, ведущую в ванную. как же она устала. она только что проснулась. почему это в ее доме, зачем вообще. она подходит к кишибе сзади, но не трогает его, делает пару шагов назад, опирается о барную стойку. что-то чужеродное вырывается из ее рта, и этого слова будто еще в нем не было. как будто его произносила даже не аки, а ее карандашный набросок, давно-давно, как в сказке. это происходит на выдохе. зажмурившись, аки называет его отцом и пятиться ей некуда. тупая, тупая девочка. как ей стыдно, лицо горит, а в животе холодно, пусто-пусто. боже мой, верни мне это чувство. я так устала. она раскрывает зажмуренные глаза, шокированно вздыхает, когда кишибе берет ее под подмышки, поднимает, заставляя обнимать себя за шею, смыкает руки под ее задницей. утыкается носом между ее груди и смотрит на вверх. тапочек со ступни аки скользит вниз и стукается об пол. ей хочется заплакать. – я больше так не могу. я хочу с тобой быть. я хочу тебе дать. это ненормально, я хочу тебя чувствовать. постоянно быть рядом и тыкаться тебе в кожу. я хочу снова вернуться на те же пляжи, и съездить в те же горы, опять простыть, опять ободрать коленки, снова схватить пищевое отравление и чтобы ты меня выхаживал после этого, будто бы я немощь. будто я без тебя умру. ты как будто не мое прошлое, ты мое настоящее, я хочу тебя рядом. я сука неадекватная. – но тебе ведь не поможет, если я тебя трахну, верно? – нет, но я этого просто так… хочу? аки кажется, он спросит «почему?», но он ничего не спрашивает – как же она плоха в чтении чужих мыслей. она приоткрывает рот и впервые чувствует гладкую внутреннюю поверхность его щек и десен на собственном языке. так аккуратно исследует, так сливается, что забывает мысли и претензии, растворяется, стонет в рот, инстинктивно ведет бедрами туда и обратно, ерзает. она спрашивает так тихо – тебе приятно? прикрыв глаза, полностью растекаясь лужой, наполняя его ладони раствором из самой себя – аки плавкая, аки жидкая, аки как будто больше не существует. аки можно собрать на полотенце и выжать ее в ведро – абсолютно талая, как снегурочка. кишибе дает ей держаться за свой указательный палец ладонью, садит на стойку. он говорит – я рад. его обе руки лежат на талии аки, хотя одной бы вполне хватило, чтобы взять ее полностью и /держать/. он пододвигает аки ближе – как кружку с кофе. аки стекает на пол, забивается в щели в плитке, капает через соседский потолок – аки не может это выдерживать, она тает на глазах, с края губ и до подбородка – блестящий росчерк слюны.  высшая точка ее развития – быть счастливой, послав все нахуй, растворяться в чистых эмоциях, какими бы вредоносными они ни были, наслаждаться тем, что нормальному человеку в голову не полезло бы. и кишибе говорит, что ему надо переехать, после чего аки становится каплями на окне. она говорит – нет, тебе не надо. но то, чем аки пытается переубедить его – как раз и является причиной, почему ему нужно оставить ее сейчас.  *** аки живет нормально. тихая тревога внутри нее глушится легкими дозами алкоголя на полупустой желудок, и кишибе, уже обретший собственное жилье, зовет их с кобени в поездку в иокогаму. аки соглашается и кобени спит на ее плече, пока за рулем кишибе.  наблюдая знакомые пейзажи, сжирая их взглядом заживо, аки играет в шкатулке собственной памяти круглыми жвачками из автомата, выигранными в тире игрушками и смотрит через внутрисалонное зеркальце на глаза, упертые в шоссе. чувства затихают в ней и она чувствует туманность в башке, голова побаливает чуть-чуть. уже проезжая в тоннеле, она говорит, не поднимая голос с уровня полушепота. – спасибо, что дал мне вырасти.