Сквозь пелену прошлого

Белые простыни холодят и без того ледяную кожу, вызывает мурашки по всему обнажённому телу с множеством увечий. Запястья мягко прижимают к постели, тёплыми пальцами пуская по венам ток. Верно, ведь у Цзин Юаня под пальцами искрятся электрические разряды, такова была его сила. Большой палец с нежностью гладит шрамы на запястьях. Их множество, соединённых в странное отталкивающее месиво, зажившее не так хорошо, как того бы хотелось Цзин Юаню.  Тело Блэйда — сплошное полотно боевых отметин, импульсивных решений и результат собственной ненависти к себе. Оно болезненно бледное, холодное, покрытое столькими шрамами, что и вечера не хватит, чтобы пересчитать их все. Цзин Юань пытался раз, дошёл лишь до поясницы, останавливаясь на каждом лёгким поцелуем. Блэйд в его руках мелко дрожал, попросил прекратить, на что получил безотказное повиновение. Цзин Юань старался потакать всем его желаниям в их близости, но одно никогда делать не хотел. Блэйд просил сжать горло, надавить так, чтобы спирало воздух, чтобы почувствовать пустоту и пульсацию в голове, но генерал лишь пробегался пальцами по шее, обводил кадык и слегка сжимал челюсть, держа к себе ближе. Не мог сделать иначе, не хотел оставлять следов удушения и причинять боль.  Блэйд не настаивал. Ему, в общем-то, всё и так нравилось, но очень часто, если не постоянно, перед закрытыми глазами мелькал другой образ. Вместо светлых пушистых волос — водопад чёрного шёлка, блеск не янтарных — лазурных — глаз, от взгляда мурашки по телу и тягучее предвкушение большего. Касания спускаются ниже, одна рука ложится на талию, а вторая следует по бедру, под колено. Блэйд жмурится, блестят в ночи изумрудные рога, на лодыжке ощущается холод чешуи. Это неправда. Человека перед ним давно уже нет, он не дарит больше своего внимания, не одаривает изуродованное тело наполненным любовью взглядом, не вызывает приятных ощущений умелыми руками.  Его целуют в губы, робко лижут нижнюю, приобнимают за плечо, щекоча волосами обнажённую кожу — настолько близко прижались. Ритм неспешен, тягуч, словно мёд — так бы описал это Блэйд. Цзин Юань всегда такой — нежный, ласковый, любит растягивать удовольствие, доводя до неконтролируемой дрожи и желания. В такие моменты Блэйд ощущает всё слишком ярко и понимает, что его тело чувствительно к каждому движению или касанию, а кожа покрывается мурашками от одного горячего дыхания.  Цзин Юань низко стонет над ухом, прижимается губами к плечу, пытаясь себя заглушить, и Блэйд приоткрывает глаза, ногтями царапая спину. Он скользит ладонью к пояснице, чтобы дать своему больному воображению понимание происходящего. Никакого хвоста, никаких рогов, Цзин Юань шире в плечах, сильнее, нежнее в постели. У него не острые клыки, оставляющие множество заметных меток, которые кузнецу приходилось прятать за высокими воротами. У него тёплые пальцы и забота в каждом малейшем действии. У него бесконечное немое восхищение и любовь в каждом взгляде, улыбке и вдохе. Цзин Юань почти живёт благодаря лишь одной этой привязанности.  — Посмотри на меня, — тихо и сквозь прерывистое дыхание просит генерал, убирая прилипшие к вискам и лбу волосы. Блэйд снова жмурится, старается выхватить знакомый образ хоть на секунду, поддаваясь обману своего разума, но затем открывает глаза цвета раскалённого металла и хочет убить себя на месте. Он не заслуживает такого взгляда. И тёплой улыбки, и тягучего поцелуя, и всё неспешного ритма, чтобы было не больно. Ведь Блэйду всё-таки больно, только где-то в груди, под рёбрами, не физически.  Цзин Юань старается не думать, заполняя голову одним не высказанным ещё за вечер «Я люблю тебя». Действительно ведь любит, ценит, как самое дорогое сокровище, готов бросить к ногам весь мир, сделать всё, что будет угодно, лишь бы подарить хоть каплю счастья. Он с трепетом стирает скатившуюся слезу, решая больше не тянуть. Блэйд в его руках выгибается, запрокидывая голову, и низко стонет, заколачивая гвоздь в крышку генеральского терпения. Они заканчивают вдвоём. Блэйд после этого не хочет, чтобы его трогали, не любит, хотя и в душе пропадает недолго. Он снова пахнет гелем Цзин Юаня, снова одет в его лёгкую спальную одежду и снова смотрит на него, не прикрывая глаза. Не хватается за стремительно исчезающий образ. Цзин Юань протягивает руку, когда Блэйд подходит к кровати, ловит за холодные пальцы и ненавязчиво тянет к себе. Ему не противятся, Блэйд садится рядом, устало всматриваясь в давно ставшее родным лицо. Цзин Юань улыбается нежно и вместе с тем как будто слишком понимающе. Блэйду становится тошно от самого себя. Он не хотел, чтобы генерал знал, не хотел причинять боль, которую причинял на протяжении столь долгого времени, не хотел пользоваться чужой любовью, чтобы заглушить в себе что-то другое, чему он боится дать название. Только не с Цзин Юанем, который готов ради него сделать всё, который безотказно и безвозвратно дарит свою любовь и добровольно вручает своё сердце в грубые руки. Блэйд не хочет его ломать, но, кажется, уже виновен в сколах чужого доверия.  — Прости, — бездумно шепчет Блэйд, сжимая чужие ладони и прижимаясь к ним обветренными губами, — брось меня, скажи, и я уйду, только не смотри так понимающе без единого объяснения, — он отпускает руки, боязно касается теперь щёк, пытаясь выхватить в глазах хоть каплю презрения.  Не находит, не слышит гонений, не видит ненависти, только какую-то непомерную тоску.  — Баобао, — у Блэйда все внутренности скручиваются от ласкового обращения, ломает кости и сжимает в тисках колотящееся сердце, — если таково твоё желание, то я не стану возражать, ты только скажи и всё закончится, — Цзин Юань накрывает руку на своей щеке, искренностью смотря прямо в глаза.  Блэйд сам знает — не обманет, действительно всё закончится, как и не было всех ночей наедине, робких поцелуев, нежных касаний и тихих признаний в самые губы. Цзин Юань оставит всё в себе, запрёт под сердцем, не позволяя никому увидеть своей трепетной привязанности, не станет напоминать и говорить о том, что скучает. Молчать он умеет лучше всех, страдать в одиночестве — тем более.  Блэйд пугается безотказности и готовности к разлуке. Лучше бы Цзин Юань разозлился, схватил так больно, что остались бы синяки, запер бы в темнице или рядом с собой, не позволил бы больше уйти, но разве он может так поступить с тем, кого так сильно любит? Кого боится даже обнимать без разрешения, боится быть слишком навязчивым в своей честности и бесконечной любви. Блэйд задыхается в своей вине, чувствуя как болезненно сжимается под рёбрами сердце.  — Я приношу тебе столько боли, — шепчет он одними губами, опуская голову, чтобы не видеть тёплого взгляда. — Нет-нет, — судорожно выдыхает Цзин Юань, испуганно трогая чужие щёки, чтобы снова поднять на себя виноватый взгляд, — я счастлив, что ты рядом. Мне больше ничего не нужно, лишь бы знать, что с тобой всё хорошо.  Блэйд затыкает его поцелуем, отчаянным, полным боли. Он не заслуживает этого, не заслуживает самого Цзин Юаня, такого искренне любящего и светлого. Который ни разу не сказал ничего против внезапных визитов Блэйда, его грубого характера, который принял его со всем, что есть в больной голове, с его желанием скорой смерти, постоянным саморазрушением. Блэйд отстраняется от чужих губ, смотрит загнанным зверем в золото чужих больших глаз, таких красивых со стоящими в них слезами. Дрожат пальцы, стискивающие сильные плечи в непонятном желании не отпускать и держаться, будто, если отпустить, то разрушится что-то важное.  — Смотри на меня, Блэйд, прошу, — умоляет Цзин Юань, в неряшливом отчаянии хватаясь за чужие предплечья. — Я смотрю, — спокойно отвечают ему, касаясь горячей щеки и вытирая скатившуюся слезу, — ты такой красивый. Цзин Юань затаивает дыхание, принимая тихий комплимент. Сердце и живот сжимает непонятной болью, прокатывается по позвоночнику дрожь, в киновари чужих глаз, впервые, неприкрытое восхищение, пристальное внимание к нему одному. Цзин Юаню вдруг становится стыдно за свои слёзы, за свою излишнюю сентиментальность и вырвавшуюся в порыве неприкрытых спокойной улыбкой чувств искренность. Просьбу, которую он глотал столько времени, ощущая едкую горечь на языке. Он так мечтал, правда, так долго хотел попросить об одном — посмотреть на себя.  И Блэйд смотрит. Скользит невесомо пальцами по лицу, убирая волосы и поглаживая нежную кожу щёк, чтобы рассмотреть все черты, отпечатать на сетчатке и увидеть каждый маленький участок кожи. Подушечка большого пальца ложится на родинку под глазом, нежно накрывает, поглаживая почти невесомо.  — Признак божественной красоты, — будто в бреду шепчет Блэйд, сталкиваясь взглядом с затихшим Цзин Юанем, — мне жаль, что я испортил твой жизненный путь.  Цзин Юань отрицательно качает головой, опуская её на чужое плечо, оголённое сползшим халатом.  — Я не смог бы полюбить кого-то так же сильно. Ни женщину, ни мужчину, какими бы они ни были, — Блэйд поджимает губы, понимая, что всё сказанное — правда.  Цзин Юань за все прошедшие семьсот с лишним лет не смог полюбить чью-то душу хоть в половину так сильно, как однажды полюбил кузнеца из маложивущего вида, вверяя своё сердце ему в руки раз и навсегда. Блэйд боится этой сильной любви, боится не суметь полюбить в ответ так же, боится ранить доверенное, боится очень многого в отношении преданного и верного Цзин Юаня. Но он хочет хотя бы постараться. Возродить в себе желание и искренность, одним касанием говорить «люблю», в один поцелуй уметь вложить больше, чем простое «хочу».  Цзин Юань не будет ждать, ведь знает, что в глубине закрытого сердца живёт трепетное и нежное, связывающее две души красной лентой жизни.